Предел безнаказанности

Но тот пока что медлил, всего лишь аккуратно, двумя пальцами придерживая натянутую леску, уходившую в лунку.

– Почему не подсекаешь? – тяжело дыша, спросил подбежавший Крымов. – Что, рано еще? Это щука схватила, да? А вдруг она давно уже леску перекусила или за корягу завела?

– Да подожди ты! – отмахнулся опытный рыбак. – Я ее чувствую.

Павелко еще немного выдержал паузу и, неожиданно для Крымова, зажав леску в кулак, резко взмахнул рукой вверх.

– Есть! – выдохнул он. – Здоровущая.

– Оборвет! – закричал Крымов и, сам не понимая, для чего, сунул багорик в лунку.

– Уйди! – Павелко отпихнул его локтем. – Если за что-нибудь не зацепится, то никуда не денется. А в своей леске и поводках я уверен.

Тем не менее, с вываживанием он не торопился, а когда рыба оказалась под самым льдом и удвоила сопротивление, Павелко даже немного сдал леску. Завести щуку в лунку удалось только с третьего раза. Она упиралась до последнего, разбрасывая брызги, мотала головой с раскрытой красно-белой пастью, и, казалось, смотрела на людей с отчаянной ненавистью.

Неожиданно Крымов почувствовал, как во рту у него начали крошиться зубы. «Будто рашпилем по челюсти прошлись!» – успел подумать он, прежде чем обрушившаяся на него боль не поглотила все остальные чувства. Он зажал рот руками и в тот момент, когда Павелко выбросил на лед побежденную щуку, потерял сознание.

* * *

– Давай, давай, Игорь Викторович, открывай глаза, скажи что-нибудь, ну, давай же! – Крымов, наконец-то, разлепил веки и увидел перед собой обеспокоенного сослуживца. Сам он сидел в «Ниве» на переднем сидении, Павелко же, видимо с трудом дотащивший его сюда, опирался коленом о порожек машины и растирал ему лицо снегом.

– Шо слушилось? – прошамкал Крымов, чувствуя, что языку мешают ворочаться мелкие острые камушки. Он сплюнул на ладонь и увидел вперемежку с кровью множество белых осколков.

– Да это ты лучше скажи, что с тобой случилось! – закричал Павелко. – Я смотрю, ты валяешься, и вся рожа в кровищи. И без сознания! Подумал сначала, что кто-то тебя подстрелил. Но раны-то на лице не видно. И вокруг все спокойно, тишина гробовая. Да и кому мы понадобились, чтобы в нас стрелять? Не бомжу же этому убогому!

– Я… у меня внутри шо-то, – Крымов скривился. – Как будто зубы рассыпались.

– Да отчего они рассыпались-то?

– Я… не знаю, – Крымов поежился. – Мне… Василий… ш-о-то холодно очень…

– Минуту, – Павелко захлопнул дверь, обежал машину и, сев на водительское сидение, завел мотор. – Сейчас печура заработает – согреешься.

– Угу, – согласился Крымов.

– Больно? – спросил Павелко с сочувствием.

– У-у-у…

– Все, через пять минут летим домой. Я, пока тачка прогревается, жерлицы соберу, – и Павелко убежал на озеро.

Крымов остался сидеть в машине. Он старался не шевелиться. Любые движения моментально усиливали боль во рту, в голове, во всем теле. Но страдал он не от боли. С каждой минутой ему становилось все холодней и холодней. Печка работала вовсю, – он чувствовал ногами теплый воздух, но холод усиливался как бы у него во внутренностях. И от этого ему становилось страшно.

Его уже по-настоящему трясло, когда дверца со стороны водителя открылась, и Крымов, к огромному своему облегчению, увидел Василия.

– Все, через минуту едем, – сказал тот и, схватил лежавший рядом с ручкой коробки скоростей штык, которым Крымов открывал бутылку. – Я все собрал, осталось только щучку приколоть, и полетим домой.

– Зачем? – клацнув зубами, спросил Крымов. – Зачем приколоть?

– Да чтобы не мучилась. А то будет в багажнике трепыхаться. Она ведь здоровенная – кила на два с половиной потянет.

– Не надо, я прошу, – взмолился Крымов. – Лучше поедем побыстрей, а то я совсем околею.

– Да ты что, не согрелся еще? – удивился Павелко. – В тачке, как в Ташкенте, а ты мерзнешь! Постой, – осенила его внезапная мысль, – тебе срочно выпить надо! Это и согреет, и боль погасит. У того бомжары самогонка была, – и, хлопнув дверью, он снова убежал.

Крымов даже не успел ничего ему сказать. А хотел он сказать, что уже ничего не чувствует. Ничего, кроме кошмарного, убийственного холода, и что через минуту или пару минут у него, наверное, совсем остынет и остановится сердце.

Он закрыл глаза и увидел… щуку. Ту самую, которую поймал Василий, и которая теперь валялась на снегу рядом с задним колесом машины. Покрытая легким инеем, щука лежала без движений, и только глаза ее все с той же злостью и ненавистью смотрели прямо на него – следователя Игоря Викторовича Крымова.

И тут ему полегчало. Холод исчез. Крымов как-то вмиг забыл, что минуту назад коченел от жуткого мороза. И в то же время во рту снова возникла боль, да такая, что он чуть не закричал.

Павелко, вернувшись в машину с бутылкой, закупоренной газетной скруткой, застал его обхватившим голову руками и раскачивающимся вперед и назад. Старлей споро достал из бардачка раскладной пластмассовый стаканчик, плеснул в него слегка мутноватой жидкости и сунул Крымову под нос.

– Даже и не думай отказываться, – сказал он и чуть ли не силой влил самогон ему в рот.

* * *

– Ты щуку забрал? – спросил Крымов, когда машина, перестав трястись по проселочной дороге, выскочила на шоссе.

– Конечно. Еле в ящик запихнул злодейку, – Павелко сочувственно посмотрел на его опухшую щеку и запекшуюся вокруг губ кровь. – Я так и не понял, Игорь Викторович, как же тебя угораздило-то?

– Мне кажется, что это все из-за твоей злодейки, – Крымов говорил медленно, едва приоткрывая рот.

– В каком смысле? – удивился старший лейтенант.

– В прямом.

– Не мудри, гражданин следователь. Обвиняемый Павелко требует выложить все факты.

– Факты, как видишь, на лице, – горько усмехнулся Крымов. – А если серьезно, то боль я почувствовал именно в тот момент, когда ты вытаскивал щуку из лунки…

– Причем здесь это? – поморщился Павелко.

– А замерзать я начал, – не обращая на него внимания, все также медленно продолжал Крымов, – как раз тогда, когда и щука на морозе концы отдавала. Понимаешь?

– Прекратите, гражданин следователь, туфту пороть.

– Ладно, Василий, – вздохнул Крымов, – давай прекратим. А то мне каждое слово – по рублю.

Павелко понимающе кивнул, и до самой стоматологической поликлиники вел машину молча. Каждый думал о своем: Крымов – о пришедшей ему в голову абсурдной догадке, Павелко – о том, как лучше ему завтра в управлении доложить о случившемся. Правда, эту проблему Крымов решил за него сам.

– Не говори завтра, что мы вместе ездили на рыбалку, – попросил следователь перед тем, как войти в дверь поликлиники. – А моей версией будет – нападение на меня неизвестного хулигана в подъезде собственного дома с целью завладеть норковой шапкой. Договорились?

– Договорились, – согласился тот, пожимая на прощание Крымову руку. – Я ловил сегодня на Рузском водохранилище и про ваши экстремальные приключения ничего знать не знаю.

Он уехал, а Крымов направился к хирургу…

– Что это вы грызли? – удивилась женщина в белом халате с мощными руками. – Алмазные орешки что ли?

Но Крымову было не до шуток. Особенно, когда он узнал, что во время предстоящей операции ему удалят как минимум четыре зуба, и еще столько же необходимо было залечить и обработать для дальнейшего протезирования. Правда, как работнику милиции, состоящему здесь на льготном обслуживании, ему предложили сделать все это под общим наркозом. Крымов, всегда с опаской относившийся к зубным врачам, согласился на наркоз, хотя бы для того, чтобы не видеть, что с ним вытворяют, но главное, чтобы не чувствовать боли. Перед началом операции он позвонил домой жене и, кратко посвятив ее в якобы случившееся с ним несчастье в подъезде, попросил через пару часов приехать за ним в поликлинику на чьей-нибудь машине.

Вскоре игла шприца вошла ему в вену. Сидя в кресле и погружаясь в беспамятство, Игорь Крымов чувствовал запахи зубного кабинета, слышал позвякивание инструментов, видел рядом деловито суетившуюся медсестру, а прямо перед собой – батарею центрального отопления…

Эта, покрашенная в голубоватый цвет, батарея растягивалась, словно гармошка и прямо из нее высовывалась трясущаяся голова щуки с широко раскрытой окровавленной пастью. Щука медленно приближалась к его лицу, и, залитые розовой слизью, белоснежные зубы-иголки заставляли Крымова в ужасе вдавливаться в кресло. Потом пасть с клацаньем захлопывалась, становясь при этом похожей на огромный утиный клюв, и с силой врезалась прямо ему в рот. И Крымов чувствовал, как она разгрызает ему зубы, десны, всю челюсть, всю голову. Он пытался закричать, но не мог, потому что в его рот и дальше – в самое горло проникала толстая, извивающаяся, скользкая, отвратительно пахнущая тиной и гнилью щучища…

Окончательно от действия наркоза Крымов отошел только у себя дома. Жена, помогавшая ему раздеться, сообщила, что никогда еще не слышала, чтобы он так матерился. А ругаться он начал с того момента, как встал с кресла и, нащупал языком, что во рту у него не хватает пяти зубов вместо четырех.

– Коновалы! Всю челюсть повыдергивали! – обрушился он на врачей, делавших операцию, перемежая литературную лексику многоэтажными конструкциями, вычитанными им когда-то в словаре тюремно-лагерно-блатного жаргона. И пока жена под руку выводила его, слегка пошатывающегося, из поликлиники на улицу, доставалось каждому, кто попадался ему на глаза, в том числе и ей самой. Но чаще всего он с какой-то досадой и раздражением выкрикивал непонятное: «Это все ты, сука-щука!» И добавлял: «У, с-щучье племя!» При этом глаза его становились круглыми, а сам он казался обеспокоенной жене совсем чужим человеком.

Следующие два дня Крымов просидел дома. Раны во рту потихоньку затягивались, правда, рот ему приходилось постоянно полоскать. К тому же, есть Игорь Викторович был вынужден с чайной ложечки, причем, исключительно куриный бульон, манную кашу, картошку-пюре и мягкий, без корочки, белый хлеб. Но все это было временными явлениями. А как быть с постоянно лезущими в голову мыслями, Крымов не знал.

Думал он постоянно об одном и том же – о Раевском озере, о населяющих его щуках и о погибших вокруг него людях.

«Аномальная зона», – сказал про Раево Василий Павелко. Правда, сказал он это в ироничном тоне, который в тот момент Крымов и сам готов был поддержать. Но теперь ему было вовсе не до иронии. В маленькой отчужденной от дачных поселков и огородов деревушке что-то было не так. И, как следователь, он был обязан с этим разобраться.

Во вторник с утра Крымову вновь предстояло посетить стоматологическую поликлинику. Вообще-то он с радостью бы от этого отказался – Крымов заранее краснел, представляя, какими глазами будет смотреть на врачей, после всего, что устроил по окончании операции. Жена настаивала, чтобы он взял с собой коробку конфет, отчего ему еще больше становилось не по себе. За всю жизнь Крымов еще ни разу не делал презентов – это казалось ему не совсем удобным, стеснялся человек.

– Даже маленькая коробка конфет, подаренная должностному лицу, была и будет скрытой взяткой, – убеждал он жену. – И хотя я понимаю, что виноват, но работа есть работа: у врачей – своя, у меня – своя. Врачи иногда вынуждены выслушивать оскорбления, зато я в любой момент, как мент, могу получить либо нож в спину, либо пулю в живот.

Они долго спорили, и, в конце концов, жена, заявив, что отблагодарить врачей просто обязана, убежала в ближайшую булочную-кондитерскую. Крымов же вытащил из почтового ящика свежую газету районных новостей и, как всегда, в первую очередь заглянул в раздел криминальной хроники и происшествий. А через минуту он уже набирал номер телефона оперуполномоченного Василия Павелко, чтобы выяснить, при каких же таких неясных обстоятельствах замерз насмерть в деревенском доме нигде не работающий гражданин Ерохин Юрий Сергеевич, и откуда это стало известно.

– Да, не знаю я ничего, Игорь Викторович, – ответил в трубку старший лейтенант с нескрываемым раздражением. – Из этого Раево подобные вызовы, всегда одинаково приходят. Позвонили в контору, сказали, что нашли замерзший труп, вот и все.

– Как все?! – возмутился Крымов. – На место кто выезжал?

– Я, конечно… – Павелко замялся, потом, словно решившись, выпалил без остановки:

– В общем, нечистое это дело! Приехали мы в Раево, зашли в дом Филиппова. Там температура достаточно теплая, рефлектор, как был включен, так и работает. Ну, ты сам должен помнить… А Ерохин этот лежит рядышком заиндевевший. Судмедэксперт констатировал летальный исход от почти моментального чрезмерного охлаждения организма. Словно в морозильник его запихнули. Нашел его все тот же Иван Дурандин в воскресенье утром. Говорит: «Хотел что-нибудь опохмелиться надыбать». Ему, мол, Григорий Филиппов бутылку задолжал. Вот и надыбал еще одного покойничка!

– Постой! – почти закричал в трубку Крымов. – Когда, согласно заключению, смерть наступила?

– Может, сразу спросишь, не я ли был последним, кто видел Ерохина живым? – обозлился Павелко. – Или примчишься в управление и попросишь, чтобы следы в его доме идентифицировали с моими и твоими? Так вот, пока ты в машине околевал, самогон в бутылку переливал самолично гражданин Ерохин, а когда я уходил из этого чертова дома, где было совсем не холодно, наш бомжара прекрасно себя чувствовал!

– Я не про то, Василий, – вздохнул Крымов. – Я про… щуку…

– То есть?

– Мне кажется… Может быть это все фантазии… Но я только сейчас про Ерохина подумал. То есть, представил такую невероятную вещь, что ты, каким-то фантастическим или даже мистическим способом мою неизбежную смерть на него перебросил. Другими словами, если бы не он в ту субботу умер, то это обязательно произошло бы со мной.

– Ты хочешь сказать – если бы не его сто пятьдесят граммов самогона?

– Я не шучу, Василий.

– Да ты хуже, чем шутишь! Ты, наверное, бредишь! Только, пожалуйста, не забывай, что о том, где мы были на рыбалке, сообщать, кому следует уже поздно. Надеюсь, ты все прекрасно понимаешь. Тем более, следствию такое сообщение не поможет. Впрочем, и следствия-то никакого нет. Замерз бомж и все тут. А про «неясности», написанные в газете, завтра уже никто не вспомнит…

– Не вспомнит, если в Раево еще кто-нибудь не погибнет, – резюмировал Крымов мрачно. – И если Виктор Пряхин, наконец-то, не заговорит.

– Там видно будет, – теперь уже безразлично ответил Павелко. – Кстати, как твои зубные дела?

– Общий наркоз – и пяти зубов, как ни бывало, – горько усмехнулся Крымов. – Сейчас еду к стоматологам на осмотр.

– Ничего себе! – присвистнул Павелко. – Так что же, все-таки, с тобой там, на озере, произошло?

– С нами, Василий, произошло, с нами! Только давай это все завтра в конторе обсудим, а то мне уже пора выезжать…

* * *

После разговора с Крымовым старший лейтенант Павелко долго еще сидел у телефона. Следователь помог ему оформить мысль, которая второй день навязчиво крутилась у него в голове. «Перебросил неизбежную смерть…» – сказал Игорь Викторович, и теперь оперуполномоченный вновь и вновь переваривал смысл этих трех слов.

Когда в Раево он тащил Крымова к машине и потом пытался привести в чувство, ему и в самом деле казалось, что следователь вот-вот отдаст богу душу. Очнувшись, Крымов сказал, что замерзает, и теплый, даже горячий воздух, на полную мощность работавшей печки его не согрел. В доме Григория Филиппова, где обосновался бомж, было достаточно тепло, негромко продолжала играть музыка. Правда, когда Павелко уходил оттуда с наполненной самогоном бутылкой, ему показалось, что Ерохина вдруг начал бить сильный озноб. А Крымову, вроде бы, полегчало еще до того, как он выпил…

Павелко вспомнил, как, месяца два назад, приехал на встречу с Ларисой с жалобой на сильный вывих кисти. Вывих он заработал при задержании в баре не в меру разбуянившегося посетителя, как назло оказавшегося самбистом. Вскоре кистью невозможно было пошевелить – даже рулить пришлось одной рукой. Вычерчивая на месте опухоли йодную сеточку, Лариса складывала губы в трубочку, дула и приговаривала: «У кошки заболи, у собачки заболи, а у Васеньки – заживи…» Он еще прибавил тогда, что пусть лучше рука заболит у того долбаного самбиста. А Лариса, словно не поняв шутки, сказала, что, к сожалению, на хулиганов ее заклинание не распространяется…

Так, может быть, в Раево и впрямь на людей действует что-то типа заклинания? Но это же бред, мистика, выдумка зеленого Крымова! И все же, в любом случае, в той деревне есть что-то загадочное. Может быть, эти загадки поможет разрешить, обвиняемый в двойном убийстве гражданин Пряхин. Пусть Крымов пока его не расколол, но, кто знает – что тот скажет теперь.

Чтобы вызвать обвиняемого на допрос, Павелко пришлось докладывать об этом майору Панцелютину. Он вошел в тот самый, памятный обоим кабинет и не мог не заметить, как при виде своего подчиненного у начальника изменилось лицо. Кажется, из них двоих майор ненавидел Павелко гораздо сильнее. Для старшего лейтенанта это могло закончиться плачевно. Даже не в плане продвижения по службе. Панцелютин вполне мог поручать ему самые безнадежные дела, хуже того – ничуть не усомнившись, подставить Василия под криминал…

Виктор Пряхин выглядел неважно. Бледность, круги под покрасневшими глазами говорили о том, что его не первые сутки мучает бессонница. Откровенного разговора с ним не получалось. На каждый вопрос, подследственный будто бы подбирал удобные ему объяснения.

Даже когда старший лейтенант стал расспрашивать конкретно про саму рыбалку, то есть интересовался, к примеру, какого размера попадались окуньки, мелкий или крупный мотыль служил насадкой, на каком расстоянии от дна происходили поклевки, Виктор Пряхин надолго задумывался, нервно кусал губы и отвечал как-то по книжному, словно по памяти читал начинающему рыболову инструкцию.

Павелко даже стало обидно, что его держат за дилетанта, и он, как бы невзначай, похвастался, что сам в Раево выловил на жерлички щуку, причем почти на три кило…

Это сообщение насторожило и даже испугало Пряхина.

– Когда вы ее поймали? – вытаращил он воспаленные глаза и даже привстал со стула.

– Вчера, ближе к вечеру, – невозмутимо соврал Павелко.

– И ничего не случилось?!

– С кем? Со щукой!?

– Нет, с вами. То есть, – Пряхин замотал головой, – с кем-нибудь другим?

– А что должно было случиться? – внешне удивился Павелко, но на самом деле напрягся в ожидании услышать главный ответ.

– Чем вы убили щуку? – вместо этого снова спросил Пряхин.

– Да не убивал я ее, она сама на морозе замерзла, – сказал Павелко задумчиво, а спустя некоторое время, добавил:

– Это только вы своим жертвам головы пешней проламываете…

* * *

Не прошло и полутора часов после окончания допроса, как Василий Павелко вновь вышел на лед Раевского озера. Его словно что-то притянуло в эту деревню, на этот водоем, но объяснить, ради чего он здесь, старший лейтенант не мог.

Вопросы Виктора Пряхина: «Чем вы убили щуку?» и «Не случилось ли что-нибудь с кем-то другим?» словно включили у него в мозгу некую кнопку. Отпустив обвиняемого и больше не обмолвившись ни с кем даже словом, Василий Павелко заскочил домой, переоделся, схватил рыболовные причиндалы и помчался на своей «Ниве» прочь из города.