Не люблю опаздывать

Юрик с группой девочек, которые им командовали, хотя он и считался научным руководителем, ведёрком своей сестры Иришки набирал воду из этой на первый взгляд безобидной трубы.

Воду разливали по бутылкам для детского питания — с научными делениями на стекле. Вода была не похожа на воду. Она была похожа на кофе с мороженым под названием гляссе, на пепси-колу и на обыкновенный бензин. Это можно было определить не только по внешнему виду, но и по запаху.

С этими бутылочками и группой девочек Юрик пришёл в кабинет директора автобусного парка. Их пропустили сразу, как только Юрик сказал, что пришли из подшефной школы с приветствием.

После того как Юрий предложил директору выпить речной воды, о которой тот хорошо отозвался, директор залпом выпил стакан воды из своего графина и сказал: «Сдаюсь».

Мы тогда не знали, что за день до этого его оштрафовали инспектора бассейновой инспекции, которые следят за чистотой воды, и мы приписывали лёгкую победу только нашему великому классу и его представителям — Юрику и группе девочек, которые командовали им.

И вот настал день симпозиума. Он хорошо начался и хорошо закончился. Хотя и уронили стенд с информацией об ирригации в Камеруне. Потому что он стоял не на своём месте.

Как было решено, симпозиум шёл как у греков, а не так, как мы привыкли в школе. В школе ведь как — сначала доклады и торжество, а потом концерт и танцы с чаем. А у греков — всё вперемешку. Кусок доклада, потом кусочек торта и танцы.

Юрик хотел танцевать только с Олесей и дождался, что ему достался только Илья, который тоже хотел танцевать с Олесей.

После доклада опять потанцевали, попили чайку и начали принимать резолюцию, — это так только страшновато называется, а на самом деле мы просто хотели написать письмо куда-нибудь во всемирную организацию и сказать, что мы думаем про охрану природы. Но Юрий Антонович охладил нас и сказал, что сначала надо навести порядок в своём микрорайоне — у себя, можно сказать, под носом. И он при этом очень похвалил нас с Владиком за нашу диссертацию и сказал большое спасибо бабушке Чубракова, которая не только сохранила фотографии на том самом стенде возле универсама, но и отнесла их в отделение ГАИ, где работала уборщицей.

После симпозиума мы вышли на улицу, точнее, на наш школьный двор. И пошли каждый своей дорогой. Так, как ходили всё время. Не по асфальту, а по газону, напрямик, через истёртые ногами кустики боярышника.

И тут Юрий Антонович очень тихо сказал:

— Что же вы делаете, экологи, борцы за мировые проблемы? Топчете, как дикое стадо, живую землю.

И тут мы как будто впервые увидели наш двор. Редкие деревья, посаженные ещё строителями. И множество самодельных дорог, прорезавших газоны. Дорог было много. Мы ходили, срезая уголки и уголочки, выгадывая всего несколько метров. Была тропа Васюкова и дорожка Яковлева, по которой ходили и мы с Юриком. Была персональная широкая дорога Ильи.

Вот так и совершаются великие открытия. На ровном, можно сказать, месте — на газоне.

Мы вернулись по совету Юрия Антоновича в школу, взяли в кабинете труда лопаты и стали копать землю, утрамбованную так, что не поверишь, что здесь ходило не стадо мамонтов на водопой, а всего лишь мальчики и девочки.

Своими собственными ногами мы превратили в зону пустыни кусочек хорошей живой земли.

Особенно трудно копалось почему-то в зоне тропы Васюкова. Такое впечатление, будто Васюков не ходил, а скакал на одном месте, уминая землю, а во-вторых, носил какую-то свинцовую обувь.

Мы работали хорошо и дружно. Сначала мы сняли куртки, потом пиджаки. Через час можно было снимать рубашки. Через два мы выпили ведро воды и поняли, что торта, съеденного за научными разговорами, явно недостаточно для большой практической работы.

Мы разошлись по домам, поели и потом опять долбили железобетонные наши стёжки-дорожки. Мы бы не успели всё вскопать, если бы за Юриком не пришла его мама, а за Ильёй его папа.

Они ободрили нас, причём папа Ильи, не желая уступить Юриковой маме, вспомнил свою студенческую юность и так разошёлся, что чуть было не вспахал асфальтовый цоколь возле самой школы.

Мы расходились по домам усталые и довольные — так, как и принято писать в учебниках.

Через неделю, как только Юрий Антонович достал посадочный материал, мы посадили деревья и посеяли траву. Деревья принялись, и вылезла травка. И мы до конца практики дежурили, чтобы никто не ходил по посадкам. На повязках у дежурных была надпись: «По газонам не ходить! Штраф — три щелбана». И эта повязка нам всем тоже запомнилась.

Так и закончилась история с симпозиумом, и продолжалась обыкновенная наша жизнь. Хотя почти сразу после симпозиума начались каникулы. А разве каникулы — это обыкновенная жизнь?

Привидение

В соседней школе был капитальный ремонт, и поэтому в нашей учились сразу две школы в три смены — правда, недолго.

Вот сидим мы однажды и ждём нашу учительницу Галину Георгиевну. И вдруг свет погас.

Мы сначала «ура» закричали, обрадовались. Но дело было глубокой осенью, за окном темнотища такая чёрная — как вар на стройке. И в классе так же темно… Неприятно…

Кто-то из первого ряда на ощупь выключателем пощёлкал, но света не добыл.

Тут Юрик Павлычев, с которым мы за одной партой сидим, говорит страшенным голосом:

— А сейчас к нам придёт привидение.

— По фамилии Павлычев, — сказали в один голос близнецы Аня и Оля Пронякины.

Все засмеялись. Но тут в класс и вправду кто-то вошёл.

Мы сразу перепугались и, хотя поняли, что вошла не Галина Георгиевна, с надеждой позвали:

— Галина Георгиевна?

— Я слушаю вас, козлятушки-ребятушки, — ответило то, что вошло, хрипловатым мужским голосом.

Мы замерли. А привидение вдруг вспрыгнуло на стол и весело закричало:

— Притаились! Серый, где ты там? Уснул, что ли?

— Ишь ты, — сказал мне шёпотом Юрик, — серого зовёт, сейчас ещё волчиху приведёт.

— Попались! — сказал я с трудом, потому что у меня как-то странно стянуло щёки.

— Лёва! — опять позвало привидение.

— Ну и компания у них, ещё льва не хватало, — шепнул Юрик.

Я собрался залезть под парту, а привидение сказало очень странную фразу:

— Саня! Пряхин! Кисель! Кончайте придуряться!

Никто не шелохнулся. И тогда привидение спрыгнуло со стола и пошло на нас.

— Чегой-то вы в темноте стали такими маленькими? — сказало привидение.

Оно подошло к нам с Юриком, и я закрыл глаза, хотя и с открытыми глазами ничего не видел. Тут Юрик сказал:

— Лёшка! Не сдадимся!

И когда привидение прикоснулось к нам своей лапой, мы с Юриком одновременно вцепились в неё зубами.

— Ой! — заорало привидение и шарахнулось от нас.

Как раз в этот момент зажёгся свет. Мы увидели испуганную Галину Георгиевну, которая стояла, держа руку на выключателе.

— Почему свет выключили? — спросила она.

— Мы не выключали, он сам погас, — ответили мы.

— Света не было всего три минуты! — сказала Галина Георгиевна.

И тут она увидела привидение.

— Ты что тут делаешь, Семыкин?

— Да я по ошибке не в свой класс зашёл, — сказал десятиклассник Семыкин, — а вот ваши как звери — чуть меня не загрызли!

Сеанс гипноза

Однажды мы с Владиком посмотрели кино про гипноз и внушение. И сразу у нас мысль появилась, что вот этим самым нам и надо заняться. Передачей разных мыслей на различные расстояния.

Во-первых, это не шумная игра, а тихое занятие. И тут ничего из предметов — ни люстру, ни телевизор, ни фарфор — не разобьёшь. И сам не ударишься. И взрослые за это будут только хвалить. И главное, ничего не надо, кроме собственных мыслей. Думай себе да передавай. Быстро и бесшумно. Очень удобно для помощи на контрольной или на экзаменах.

Я мечтал влиять на мысли мамы и учителей. Владик задумывался над передачей мыслей на другие планеты.

А мыслей у нас полно. Просто их не видно.

Я попросил Владика пойти в другую комнату и стал мысленно передавать ему приказы… Чтобы сосредоточиться, я закрывал глаза и начинал представлять Владика. Владика мне нетрудно представить, потому что я знаю его очень хорошо с трёх с половиной лет, то есть очень давно. Я представил его всего и даже оцарапанное кошкой и залитое зелёнкой ухо. Я приказал ему мысленно несложное дело: открыть окно, а потом полить цветы.

Когда я зашёл к Владику, он сидел не у окна, а возле двери и открывал, но не окно, а банку со сгущёнкой, которую мама берегла для дачи.

— Ну что, сходится? — спросил Владик.

— Ничего не сходится, — сказал я, — хотя про сгущёнку я очень часто думаю.

— Вот видишь, Алёшка, — сказал Владик, — наверное, передаётся. Ну-ка, давай теперь я попробую. А ты смотри, как следует принимай импульсы.

Я опять пошёл в другую комнату. Опять сосредоточился и стал ждать. И опять представлял Владика, и как он передаёт свою мысль.

Прошло минут двадцать, но я никакого внутреннего голоса не услышал. Зато я услышал музыку многосерийного детектива. Я пошёл к Владику, а он сидел у телевизора всё с той же банкой сгущёнки, в которой пробил уже несколько дырок — как в душе.

— Ну ты даёшь! — сказал я Владику. — Я там принимаю, принимаю — голова заболела от приёма, — а он сгущёнку поедает.

Владик совершенно не обиделся, но сказал:

— Значит, не передаётся ничего. Потому что я тебе передавал самое простое — дважды два. И ещё подсказывал — четыре, четыре!

— Может, ты не сосредоточился и, когда передавал, думал про посторонние вещи?

— Кто? Я не сосредоточивался? — закричал Владик. — Я так сосредоточился, знаешь… — И он показал руками, как сосредоточился.

Мы попробовали по-другому. Я на кухне стал надевать рубашки разного цвета, а Владик кричал мне — какого. Я взял рубашки папы, они Владику почти незнакомы, в них папа ходит на работу. И один раз Владик угадал: жёлтая. Мы, обрадованные успехом, повторили опыт. Но хотя я надевал всё ту же жёлтую рубашку, Владик стал называть совершенно невероятные цвета. Чёрное с голубым, белое в яблоках и тому подобное.

В общем, ничего у нас не вышло.

— Обидно, — сказал Владик.

— Обидно, — согласился я. — А если бы получилось… если бы ты начал угадывать цвета или я таблицу умножения, с этими простейшими опытами мы бы объездили весь мир! А так опять никому не известные!

— Лёшка! — вдруг сказал Владик. — А может, мы всё неправильно делаем? Мы ведь неопытные, а стали на такие огромные расстояния передавать мысли. Знаешь, давай попробуем без всяких стенок. Прямой гипноз. Чтобы в глаза можно было смотреть. Через глаза легче всего мысль в организм попадает.

— Это точно. Когда на уроке подсказывают, то через глаза легче всего доходит… Давай попробуем сделать меня несгибаемым.

— Это как — смелым, что ли? — спросил Владик.

— Да нет, просто ты меня так загипнотизируешь, что меня можно между двух стульев положить, как бревно или доску, и по мне, как по мосту, можно будет ходить, и я не согнусь. Ну как будто я проглотил аршин, а это жёсткая палка.

Владику эта затея понравилась, но он предложил поставить между стульями таз с водой: чтобы я боялся упасть и так легче воздействовать. Но я был решительно против таза.

— Ладно, попробуем без таза, — сказал Владик, примерясь ко мне, — но с тазом было бы легче.

Владик поставил два стула, зачем-то попрыгал на каждом из них. И я стал укладываться.

Владик смотрел на меня каким-то пожирающим взглядом, надул зачем-то щёки и часто задышал. Я понимал, что всё это очень серьёзно, но, как ни сдерживал себя и как ни сопротивлялся, вдруг захохотал. Но Владик был совершенно серьёзным. Он наклонялся ко мне и как будто вдыхал в меня какую-то неведомую силу, которая должна была сделать моё тело прямым и жёстким.

Но как ни пыжился бедный Владик, как ни старался убедить меня в том, что я уже ничего не вешу, я упрямо и настойчиво сползал со стульев, продержавшись самое большее секунду.

Когда я плюхнулся на пол в третий раз, Владик уже вслух внушил мне:

— Пресс надо тренировать. — И добавил презрительно: — Никакого настоящего живота, сплошное пузо.

После этого он исчез и через несколько минут притащил швабру с хорошим берёзовым черенком, который делал сам мой папа, и длиннющую дюралюминиевую трубку, которая у нас на кухне была вместо карниза для штор. Занавески он успел уже снять.

Владик положил эти палки на спинки стульев и заставил меня лечь на них.

— Сейчас даже и захочешь, никуда ты не денешься. Я тебя догипнотизирую, я своего добьюсь, — сказал Владик с некоторой угрозой.

Я покорно влез на эти жёрдочки. Можно сказать, взгромоздился. Я чувствовал себя виноватым из-за своего нетренированного брюшного пресса. Лежал и помалкивал, поглядывая в потолок, точнее, на люстру, про которую мама всегда говорила восторженно: «Таких красивых сейчас не делают. Это дядя Сеня подарил».

И она начинала вспоминать, в каком году всё это было.