Двухгодичник. Сказки про Красную армию

Делать нечего. Покурив и немного придя в себя, решил, что надо все-таки как-то с этой линией разбираться. Дело было под вечер, и хотя впереди был еще целый рабочий день, я решил не откладывать проблему на утро. Да и тлел еще во мне гнев неправедный. Взял я бушлат солдатский, когти, пояс монтажный, телефон ТА-57, фонарик, может, еще что-то (не помню) и пошел по столбам сначала карабкаться, а потом уже и по колодцам нырять – линию звонить. Мне всего-то и надо было до районного узла связи (РуС) эту линию прозвонить. Дальше уже была зона ответственности гражданских коллег. и вот донырял я часам к двум ночи до этого самого РуСа. Злой, чумазый, не шибко приятно пахнущий опосля колодцев. Но, с другой стороны, все-таки довольный. Линия-то до РуСа прозвонилась нормально. Стою перед служебным входом этого будинка звязку и звоню в дверь. Дежурные там завсегда были. Не оперативные, но дежурные. Звоню, звоню, а мне не открывают. Два часа ночи все-таки на дворе. Я не унимаюсь. Стал сапогом в дверь со всей дури стучать. Как там в Писании сказано: «Толцыте, и отверзется». И вправду – дверь открылась. На пороге стоит заспанная девчонка, глаза трет. Я говорю ей, что из в/ч такой-то, надо линию ЗАС проверить. Она в ответ, что ее научили только как графитовые вставки проверять, а про ЗАС она ничего не знает. Оказалось, что ее из училища связного сюда на практику направили, а по дедовщине местной (у гражданских тоже случается) оставили ее одну в ночное. Я сразу же вспомнил, что по своей половой принадлежности к жентельменам отношусь, и обещал помочь ей в ее горе. Проверим, дескать, вместе эту самую ЗАС злополучную. Начали проверять, графитовые вставки протирать. Потом откуда ни возьмись самогон появился, сальце. Дальше что было – не помню.

А с утра в роте развод. Лейтенант такой-то в строю отсутствует. И где? На задание вечером вышел, линию ЗАС проверять, и с задания не вернулся. Мой подчиненный-дедушка, то бишь прапорщик Ульяныч, взял второй комплект когтей, телефон и все остальное, для данного дела необходимое. И пошел по моим стопам и тем же путем. Сначала по столбам, затем по колодцам. Повторив мой подвиг, часам к двенадцати донырял и он до РуСа. Входит туда. Вопрошает, а не было ли тут лейтенанта маво? Ему в ответ: да там, в комнате отдыха на диване лежит вояка какой-то. Иди посмотри – может, и ваш. На диване и вправду лежали автор этих строк и практикантка. Говорят, одетые лежали и в более-менее пристойных позах. Устали, наверное, за ночь-то вставки графитовые проверять.

И так как линия ЗАС до РуСа звонилась, а я нашелся, то в отпуск меня командир отпустил. Чем я с радостью и не преминул воспользоваться.

Офицеры на отдыхе

Курса после четвертого мы с моим одногруппником Игорем решили отдохнуть по турпутевке в горах Кавказа. Не то чтобы мы туда (в горы, то есть) шибко рвались, просто ничего другого достать не смогли. А если бы не отец Игоря, то так бы в Москве все лето и просидели. Все тогда дефицитом было. Маршрут нам достался «Геленджик – Архипо-Осиповка – Геленджик». Приехали. Поселили нас в этом самом Геленджике на турбазе в одноэтажном домике о двух комнатах, каждая с собственным входом. Удобства, скорее всего, во дворе находились. Не помню. Каждая комната была рассчитана на четырех постояльцев. В нашей первое время две койки пустовали. А в соседней комнате жили четверо самых настоящих бравых офицеров. Это потом в разговоре выяснилось, у домика было некое подобие веранды, тоже разделенной на две части, на которой стояла, как теперь говорят, дачная мебель. Стулья и столик, кажется, плетеные. С этой веранды открывался отличный вид на окрестные горы, набережную и дефилирующих по ней отдыхающих. Мы с Игорем с утра бежали в столовку этой самой турбазы, затем на пляж – он был деревянным!!! Настил над морем и лесенки в воду. В Хорватии вообще бетонный пляж недавно видел, ну и что? После пляжа в столовку на обед, потом опять на пляж, а вечером с пивом на веранду – обозревать радующие глаз окрестности Кавказа (имеется в виду местность, а не одноименный алкогольный напиток).

Мы, значит, с Игорем успевали за день раза два на пляже отметиться, три – в столовке, еще по городку этому курортному пошляться, а наши соседи… Наши соседи с утра выходили на свою часть веранды, садились пить пиво и пили его и пили… до вечера. Даже не знаю, ходили ли они в храм общепита? День на третий, наблюдая одну и ту же картину на противоположной части веранды, я решил-таки поинтересоваться через перегородку у своих соседей: «Мужики, а че, других интересов нет? Тут же море, пляж, девочки…» Взгляд ближайшего ко мне соседа явно выражал, что сейчас ему придется общаться с полным дебилом (то есть мной), да и вербально он это подтвердил: «Ты че, дурак, что ли? Какие девочки? Мы в Казахстане на ретрансляционной точке служим. Нам пиво два раза в год привозят – на выборы. Так что давай лучше не мешай». Вот до чего людев дефицит довести может. А сейчас – все что угодно. Хошь all inclusive – пожалуйста, только бабки гони.

Проверки

Про проверки в армии можно, наверное, отдельную книгу написать. Не знаю, как на книгу, а картинок на… дцать материала у меня, надеюсь, хватит.

Проверки в армии можно разделить на: плановые, внеплановые (то бишь внезапные), специальные и случайные. По результатам любой из проверок обязательно должен быть список недостатков. Ну не может не быть. Даже ежели все по уставу. Как тогда в армии говорили, что дое… ться можно даже до телеграфного столба. Тут же вспоминается анекдот. Подходит проверяющий к пожарному щиту и выдает список замечаний:

1. Черенок пожарной лопаты имеет неуставные размеры.

2. Штык лопаты не заточен.

3. Лопата не покрашена в уставные цвета.

Командир проверяемого подразделения срывает лопату с пожарного щита и выбрасывает ее. Затем говорит проверяющему: «Пишите один недостаток: отсутствует пожарная лопата».

Плановые проверки бывают как минимум раз в полгода. То есть приезжает вышестоящая комиссия и проверяет, как и чему подразделение за семестр научилось. Как нормативы выполняет, как с физподготовкой и так далее.

Внезапные проверки никогда по сути своей внезапными быть не могли. Почему? Все очень просто. Хочет, например, командир полка внезапно проверить боеготовность вверенной ему отдельной роты. Готовится, никому сей военной тайны не выдает, но… Но когда он только соберется выезжать из расположения своей части, то по уставу обязательно должен оставить за себя замещающего и сообщить тому, куда убыл. Что дальше происходит, догадываетесь? Правильно. Как только командир за ворота – замещающий звонит в объект внезапной проверки и советует объекту тому хорошенько подготовиться.

Специальные проверки – это когда отдельные направления деятельности проверяют ответственные за то вышестоящие отцы-командиры. Начальник связи – соответственно связную составляющую, химик – свое, зам. по вооружению – тоже найдет к чему придраться, ну а уж пожарнику сам бог велел разгуляться. Частенько еще бывало, что такие специальные проверки случались неявно совмещенными. Приедет, например, посредником на учения какой-нибудь майор. Вроде как должен посредничать, ну там может вводные еще какие-нибудь по боевой работе выдавать. Ан нет, смотришь, в боевой работе-то он полный ноль. Зато по пожарке весь мозг вынесет. Потом оказывается, что это пожарник был вышестоящий, и ему на боевую подготовку глубоко накласть… Будет, надеюсь, и про это картинка.

Случайные проверки от случая к случаю случались обычно по причине «шел в комнату – попал в другую». Или, другими словами, когда проверяющие начинали в пространстве плутать. Заблудились, значит. Вдруг – ба, войсковая часть! А ну-ка, зайдем, вдруг они к нам тоже отношение имеют. А если это подтверждалось (что отношение к ним имели), то тут уж страсть проверяющих к выискиванию недостатков (явных и мнимых) всенепременно удовлетворялась. Такую картинку тоже тиснуть надо, если не забуду.

Вроде как все проверки проклассифицировал и даже слегонца прокомментировал. Можно теперь и к реальным картинкам переходить.

Плановые проверки

Первую для меня плановую проверку в нашей роте проводили два вечно советующихся между собой подполковника. Интеллигентного такого вида, совсем не похожие на кадровых военных. Скорее – на бывших двухгодичников. Помню, как командир пытался отмазать меня от сдачи нормативов по физподготовке, мотивируя это тем, что я совсем еще недавно прибыл из народного хозяйства и не успел сбросить с себя гражданский жирок. Отмазать, насколько я помню, не получилось, но мои результаты в подтягивании, беге и иже в зачет роты не пошли.

Из заслуживающих внимания эпизодов, имеющих отношение к первой проверке, можно отметить только один. Он тоже касался физ-подготовки. Когда подошла очередь сдавать нормативы моему подчиненному прапорщику Ульянычу, то оказалось, что подполковники не взяли с собой таблицу результатов для военнослужащих старше тридцати пяти лет. Двое из ларца некоторое время попереглядывались между собой, а потом один из них, глядя на нашего прапорщика-дедушку, спросил: «А какие же вам нормативы-то надо выполнить в вашем возрасте?» Ульяныч за словом в карман не полез и бодро так, по-молодецки выдал: «А мне, товарищ подполковник, в моем возрасте надо всего лишь два раза от бабы отжаться». Подполковники улыбнулись, но так как в нашем подразделении женщины не служили, да и секс-шопов с резиновыми дамами тогда тоже еще не наблюдалось, то и предложение Ульяныча в жизнь претворять не стали.

Остальные плановые проверки проводили у нас уже «ну настоящие» полковники подполковники, и даже непонятно как заплывший в наши «степи Украины» контр-адмирал. Начинались проверки однотипно, на плацу (может, тоже такая инструкция была). И команды были одни и те же: «Рядовые – на месте, сержанты и старшины – шаг вперед, прапорщики – два шага вперед, офицеры – три шага вперед». Дальше проверяющие ходили между рядами, обследовали содержимое наших карманов (уставом это регламентировалось – типа там военный билет/удостоверение личности офицера, ком-, партбилет и тому подобное), есть ли нитки и иголки, чистый ли подворотничок, и как он пришит, и так далее. Потом шли стандартные вопросы типа: «Ну что, сынки, какие жалобы, просьбы, предложения? Как служба несется? Не забижает ли кто?» На этом этапе курьезов случалось предостаточно.

Почему-то проверяющих приводило в состояние клинического бешенства любое упоминание о дембеле. Надписи ДМБ-19ХХ, календарики с проколотыми иголкой датами, уже отданными в качестве долга великой Родине. Сильно сомневаюсь, что в каком-нибудь уставе про календарики было хоть слово. И вот представьте себе полковника или под– (не помню уже), который у кого-то из рядовых нашел греющую солдатскую душу надпись «ДМБ-19ХХ» на внутренней стороне ремня, а у другого этот самый неуставной проколотый календарик. Проверяющий, весь красный, орет благим матом и как-то связывает сии позорные факты со снижением боеготовности нашей непобедимой. Вспомнить бы эти связки, но память отказывается восстанавливать такие сложные причинно-следственные цепочки. Вдоволь наоравшись и выпустив пар, проверяющий хозяйской походкой спускается на командный пункт. Размеренно заходит. Оглядывается и с чувством исполненного долга тяжело выдыхает. Затем снимает свою фуражку и кидает ее на стол оперативного, за которым сижу я. фуражка в положении козырьком к верху, легко скользит по оргалитовой поверхности нашего стола, слава богу, не задевая многочисленных кнопок. Постепенно ход движения военного головного убора замедляется, и вот он останавливается прямо передо мной. И что же я вижу? На внутренней стороне любой фуражки приклеен стандартный кожаный (или кожзам) ромбик, на котором выбиты реквизиты пошившей ее фабрички. И вот по периметру этого ромбика старательно ручкой выведено ДМБ-2000. Самые ярые гонители – это сами грешники. Интересно, а в связи со всеми сокращениями армии, разделом государства, смог ли тот полководец дослужить до даты, выведенной им же самим же?

Другой проверяющий решил на плацу организовать сличение фотографий в военных билетах и удостоверениях личности с их оригиналами. Оказалось, и здесь может крыться подвох. Он заключался в предмете мужской гордости – усах, у кого-то на фото их не было, а в наличии имелись или наоборот. Была отдана команда срочно произвести взаимно-однозначное соответствие между фото и оригиналом. Бритва смогла выполнить биекцию только в одну сторону, то бишь сбрить лишнее, но вот вырастить растительность, которая присутствовала только в документе… Интересно, а был ли данный факт внесен в список замечаний по результатам проверки?

Последний курьез произошел, когда проверяющий нас контр-адмирал затеял отеческие вопросы про жалобы и предложения. Обычно на них всегда отвечали гробовым молчанием, а тут… Наверное, потертая шинелька флотоводца, его седины и ласковый тон вызвали у нашего сержанта Шайторова желание высказаться: «Товарищ контр-адмирал, нас тут второй месяц из каш только гречкой кормят. А еще у нас в красном уголке телевизор черно-белый. Можно ли нам цветной поставить?» Проверяющий пообещал разобраться. Требование про питание, как сейчас кажется, вполне законно. Два месяца по нескольку раз на дню одна и та же крупа. Так ведь только от одного ее вида стошнить может. Получается, роту нашу так в ссыльной дивизии на тот момент снабжали. Контр-адмирал после развода на плацу завел нас, офицеров и прапорщиков, в канцелярию роты. Как только за нами закрылась дверь, с лица обладателя черной шинели мигом слезло добродушное выражение. Да и голос проверяющего приобрел визгливые нотки: «Я, боевой офицер, на старости лет диабетом заболел. Мне доктор гречку прописал, а я ее купить нигде не могу. А этим здоровым лбам, видишь ли, не нравится. Надоела. Перловкой их, бл… ей, кормите! Перловкой! И до самого дембеля!!!» Лукавил, похоже, все-таки товарищ контр-адмирал. Нас же автолавка каждую неделю всякими продуктами и крупами в том числе снабжала. А у высших офицеров снабжение должно было быть еще лучше. Может, конечно, автолавка по морю плохо ходила?

Далее тирада флотоводца перетекла на телевизор: «Телевизор им, видишь ли, черно-белый не нравится! Цветной им подавай! Все у них есть: и телевизор, и кино, и телефон. И все им мало. Я вон в детстве из дерева чурочек настругаю – и играю себе. Никаких телевизоров и в помине не было. Хрен им, а не цветной телевизор. Вообще отключите или сломайте его. Пусть в красном уголке сидят и устав учат». Наш командир после отъезда морячка луддитским советами его насчет вывода из строя телевизора не внял. Программу «Время» (если не по уставу, то по настоятельной рекомендации политотдела) надо же было смотреть, а за ней и отбой скоро, после вечерней поверки.

Ну и нам спать пора. Утро вечера мудренее.

Почему патрульные ходят с автоматами, но без патронов

Перестану я, наверное, оставшиеся проверки классифицировать. Ну, во-первых, не помню уже, случайные они были или специальные. А во-вторых, суть картинок от этого никоим образом не пострадает.

Когда я в армии уже чуть-чуть пообжился, то частенько стал оставаться за командира роты. Ну когда два остальных офицера отсутствовали, в отпуске там или в командировке.

И вот в один из таких дней, когда я был оставлен за командира, возвращаюсь в роту с обеда и вижу, что по позиции бродит, вынюхивая недостатки, какой-то пришлый полковник. Подхожу к нему, здороваюсь и представляюсь: «Здравия желаю, товарищ полковник. Лейтенант такой-то, за командира роты». Он в ответ: «Лейтенант, я чего-то не понял. Почему у тебя по позиции патрульные ходят с автоматами, но без патронов?»

Тут надо сделать маленькое лирическое отступление.

В то время с устрашающей регулярностью случались бандитские нападения на постовых и патрульных с целью завладения оружием. По утрам нам приходили сводки, по сути своей очень напоминающие сообщения Совинформ-бюро времен Великой Отечественной, и не только про захват вооружения. Там танк с поездом столкнулся, там солдат в самоволке машина сбила, там командный пункт сгорел, а там действительно часового убили и оружие забрали. И потери. Потери в мирное время. Там один, там трое, а там вся смена дежурная. Очень горько. Матери отправили здоровых сыновей служить, а в обратку – «груз двести». И абсолютно бессмысленные потери. Ко всему, правда, привыкаешь – что тоже обидно.

А еще в армии очень сильны задним умом. Столкнулся танк с поездом – через пару дней в нашу часть нарочным привозят плакат, на котором нарисовано, как танки должны пересекать регулируемые и нерегулируемые ж/д переезды (хотя танков в нашей роте отродясь не водилось). Сбила машина ночью солдата в самоволке, и солдат погиб, потому что носилок не было донести его до части. Та же незамедлительная реакция: прислали носилки брезентовые (единственный, наверное, полезный ответ). Сгорел КП – приходит кодограмма с приказом вывесить на пожарный щит третью кирку и четвертую пожарную лопату. Когда горит бетонный бункер, это не поможет. Но реакция ведь нужна. Работа над ошибками проделана. Можно и наверх отчитаться.

Когда патрульных из-за оружия убивать стали, то вышестоящие отцы-командиры ничего лучше не смогли придумать, как автоматы патрульным выдавать, но без патронов. Типа, даже если завладеют бандиты оружием, то жизнь мы им все-таки осложним, бо за патронами им потом отдельно приходить придется. Ладно, оставим разумность этого решения на совести тех, кто его принимал и приказание отдавал. Цель лирического отступления, на мой взгляд, предыдущими абзацами была достигнута. Теперь, надеюсь, читающим эти строки понятно, почему у патрульных автоматы были, а патронов нет. Я думаю, и проверяющий полковник про все это прекрасно знал. Не мог не знать, но дурочку включил и решил на нас наехать.

Я к тому времени тоже дурочку включать умел. Поэтому на вопрос полковника, почему патрульные без патронов, резво ответил: «Все понял, товарищ полковник. Сейчас выдам патроны». Полковник выпучил глаза и очень удивленно спросил: «Ты че, лейтенант, дурак, что ли?» Ну, а так как я на вопрос этот отвечать не стал, то полковник продолжил: «Не вздумай патроны выдавать».

Срач, срач, срач, бардак, гадюшник!

Начало этой картинки – прямая калька с предыдущей. Тоже остался за командира роты, прихожу с обеда, а по позиции бродит незнакомый полковник. Подхожу, представляюсь. Стою рядом. Полковник хмурый какой-то, в ответ что-то буркнул, и сказал: «Иди, лейтенант, занимайся своими делами, я сам здесь похожу». Я воспринял его слова буквально и спустился в бункер командного пункта.

Сидим вместе с оперативным. Спросил его, что за полковник. Оказалось, что кто-то из штаба корпуса. На телефонном коммутаторе отваливается планка вызова по линии с наблюдательной вышки за низколетящими целями (там телефон ТАИ-43 стоял). Оперативный ответил – получается, что это полковник залез на вышку и проверяет связь. Потом прошел вызов с телефона, расположенного на стенке склада НЗ. Предполагалось, что этим телефоном должны пользоваться патрульные при обходе территории. Оперативный опять ответил. И снова это полковник пришлый связь проверял. Дотошный, однако, – промелькнуло в мозгу.

Послышался стук каблуков по лестнице, ведущей в бункер. Я выглянул. Полковник спустился и первым делом заглянул в маленькую каморку при входе, с печкой и умывальником, на котором лежала закрытая мыльница. Полковник открыл мыльницу, посмотрел и тихо так, себе под нос пробубнил: «Мыло —… уило». Дальше свои стопы проверяющий направил в главный зал КП. Пол этого зала был выложен черной кафельной плиткой, а там, где шли кабели к аппаратуре, их сверху прикрывали доски, тоже выкрашенные в черный цвет. Полковник носком сапога приподнял одну из таких досок. Посмотрел и пробубнил: «Кабеля —… уеля».

Следующим пунктом назначения полковник выбрал для себя планшет, на котором во время боевой работы солдаты-планшетисты рисовали маршруты целей. Сам планшет был из оргстекла, подсвечиваемого по бокам, а рисовали на нем карандашами «Стеклограф» в зеркальном отражении. Эти карандаши, несмотря на то что были «советские – значит, отличные», имели обыкновение крошиться в самое неподходящее время, а именно – во время этой самой боевой работы. Откуда-то к нам пришла легенда, что если «Стеклограф» после того как заточить лезвием безопасной бритвы еще и обжечь немного на огне спички, то ломаться при использовании он будет меньше. Помогало это или нет – не скажу, но планшетисты упорно «Стеклографы» обжигали.

И вот наш проверяющий заходит за планшет и видит в углу обгоревшую спичку, оставшуюся не иначе как после операции обжига «Стеклографа». В зале, где можно искать пыль белой перчаткой, – и такой непорядок. Полковник преображается. На его лице начинают проявляться выражения умиления и радости. Как мало некоторым для счастья нужно! Но дальше вместо «эврика», полковник почему-то выдал: «Срач, срач, срач, бардак, гадюшник!»

Антенна-то ржавая!

Очередной проверяющий, майор кажется. Лезет в нашу связную кухню. Через какое-то время понимаешь, что он, если и специалист, то точно не связист. Ну не всем же так везет, как мне, например. Хотя одно замечание было полезным – на связных гребенках (колодки с разъемами, куда провода приходят) повесить на каждом проводе (или паре) шильдик, бирку то есть, с описанием, что это за провод, откуда и куда. Так потом действительно проще искать неисправность.

Дальше проверяющий идет на антенные поля. Я семеню сзади. Большая часть антенн у нас – это наклонные диполи. Ну, это по-научному, а выглядит этот самый диполь очень просто: с какой-либо высокой точки натянуты два одинаковых плеча медного оголенного троса до земли. За высокую точку сходят либо собственные мачты на растяжках, либо ферма радиолокационной антенны. Диполей этих было у нас много.

Самое печальное было, когда на антенное поле забредали бычки нашей хозчасти. После этого работы хватало на день-то уж точно. Правда, после того как сюда занесло проверяющего, эффект был схожим. Нет, он не порвал наши замечательные диполи. Он просто обратил внимание, что медный провод антенны под воздействием неблагоприятных внешних факторов окружающей среды окисляется. Ржавеет то бишь. Взялся этот проверяющий за антенну, а по ней в тот момент клепали морзянкой. Кто служил, тот знает, чем это заканчивается. Импульсное напряжение хоть и в несколько киловольт, слава богу, не убивает, но ожог оставляет ощутимый. Майор этот еще и в перчатках был. Их прожгло, да и руке тоже досталось. Крики, вопли, а потом в журнале замечаний он написал, чтобы неонки на антенны повесили. Тогда видно будет, что по антенне напруга идет. Я незаметно в полк своему связному начальству перезвонил с вопросом: «Че, и вправду вешать?»

Мне ответили, что пока проверяющий у вас – вешай, потом мы новый приказ выдадим – снять. Все при деле будешь.

Повесили. Вечером выходишь с командного пункта – антенные поля, как елки новогодние, сверкают. Красота! Правда, до Нового года не довисели неонки – снять приказали из полка, как демаскирующий фактор.

Гори, гори, моя звезда

Опять остался за командира роты, и еще вдобавок начались учения. Приехал посредник-майор, из корпуса, кажется. Начался облет позиций. Нас включили. Работаем, выдаем цели. Все при деле. Тут посредник подзывает меня и спрашивает: «Лейтенант, а ты получал кодограмму два нуля такую-то?»

Тут опять надо сделать лирическое отступление.

Кодограммы с номером, начинающимся с нуля, соответствовали грифу «секретно», а с двух нулей – «сов. секретно» (без права на убийство, как у Джеймса Бонда). Других кодограмм в армии не было. Нет, формально они (то есть несекретные) были, но их никто не отправлял, бо они где-то терялись, и спросить было не с кого. Посему, даже если в кодограмме было всего лишь распоряжение перекрасить бордюры на позиции из белого демаскирующего цвета в защитный цементный, то номер такой кодограммы однозначно начинался с нолика.

Вернемся теперь к майору с его вопросом. Во-первых, вопрос был явно задан в очень неподходящее время – шла боевая работа. А во-вторых, ведь на вопрос еще и отвечать надо. Ну я и попробовал ответить, типа сейчас секретчика вызовем и посмотрим. А секретчик – солдатик, который еще в боевом расчете на какой-то позиции (считывающий, кажется) был задействован. Следовательно, туда надо срочно кого-то другого пихать. Ну ладно, вызвали. Кодограмму два нуля такую-то нашли. Она только вчера пришла и говорилось в ней, что командный пункт отдельной роты ПВО (такой же, как у нас) сгорел, вся дежурная смена задохнулась. Ну и, дабы такого не повторилось впредь, распорядительная часть кодограммы требовала вывесить на пожарный щит дополнительную пожарную лопату и кирку.

И тут снова следует на лирику перейти.

Когда горит командный пункт (по сути своей – бетонный мешок), то лишняя лопата или кирка вряд ли чем помогут. Один раз я сам чуть не послужил причиной пожара, и именно на КП. Надо было пустить дополнительную подсветку на планшет. Под столом оперативного был трансформатор со свободной парой на шестьдесят вольт. Лампочка тоже была. Не было только свободного провода. Ну и я не придумал ничего лучшего, как пустить напряжение по кроссировочному проводу, которого в избытке имелось. Солдаты из него ручки и брелки плели, изоляция у него разноцветная была. Длина кроссировочного провода была ограничена, до планшета не хватало. Я скрутил концы, заизолировал изолентой, подключил к трасформатору, кнопке на столе и лампочке и был горд собой. Заработала оповещалка какая-то. Но в один прекрасный момент при нажатии на эту самую замечательную кнопку кабель начал гореть. Кнопку, конечно, отпустили, а кабель все равно горит. Рядом силовые кабели идут к ИКО, радиостанциям и так далее. Общего рубильника нет. Хорошо, что я и в этот момент был на КП. Схватил голыми руками свою горящую скрутку из кроссировочного провода и оторвал ее от трансформатора. Петрович, когда узнал про мое технологическое решение с кроссировочным проводом, долго головой качал и пальцем у виска крутил.

Опять к майору-посреднику вернемся. А лирика предшествующая была для объяснения моего скепсиса по отношению к требованиям кодограммы. Но лирика лирикой, а выполнять-то все равно надо. Я, правда, надеялся это на после учений отложить. Что, собственно, и попытался донести до посредника. Типа, товарищ майор, вы же видите – сейчас боевая работа идет. Как крутиться кончим, то и вывесим эти самые несчастные лопаты и кирки на пожарный щит.

Майора такой ответ почему-то совсем не устроил. Он начал орать, что ему плевать на нашу боевую работу, а вот на КП таком-то люди погибли, что надо срочно приказание кодограммы выполнить. Ты че, лейтенант, тра-та-та-та-та, не понимаешь, что ли? Да ты вообще, лейтенант, тра-та-та-та-та. Слушал я это, слушал, а потом выдал: «Ежели вы, товарищ майор, считаете, что я тра-та-та-та-та, то я считаю, что вы – тру-ту-ту-ту-ту». Тут майор на какое-то время вообще прифигел. Потом вроде рассосалось. учения те, кажется, один только день шли. Вечером мы выключились. Приказание кодограммы я выполнил, и даже после всего этого с майором тем мы самогон пили за успешное завершение учений и чуть ли не целовались.

Но картинка на этом не закончилась. Во-первых, потом я узнал, что майор этот был ответственным за пожарную безопасность в корпусе и, соответственно, в боевой работе был, извините, полный ноль (не от кодограммы). А во-вторых, приезжаю я как-то в полк, то ли за зарплатой роты, то ли за сеткой ПВО, и вижу в штабе объявление, что сегодня состоится суд чести младших офицеров, и моя фамилия в повестке числится – за нарушение субординации. Проще говоря, за то, что майора тру-ту-ту-ту-ту назвал, хотя он меня до этого минут пять тра-та-та-та-та кликал. Но это уже другая картинка.

Как надену портупею, все тупею и тупею

Что-то картинки последние у меня одинаково начинаются. Может, память уже заместилась или начало всегда было одно и то же, а уж дальше – куда фантазия вывезет? Но тут ж уж ничего не попишешь – начинать как-то надо. Со средины же (или с конца) нельзя.

Тоже какие-то учения идут, и посредник присутствует. Но не пожарник. Одно из заданий учений состояло в запитке радиостанций от внешнего автомобильного генератора абэшки. Не совсем понятно зачем, у нас и так вся рота при перебоях в гражданском электричестве могла от своих дизелей работать. Но зачем и почему – это не армейские вопросы. Приказали – надо выполнять. Помню, как тренировались мы с этой абэшкой и даже в нормативы укладывались. Кабели для подключения уже по позиции разбросаны, так что по команде и надо-то было всего лишь до агрегатика того добежать, за веревочку дернуть, чтобы движок завелся, а потом две полумуфты между собой соединить. И все. Задание выполнено. Вроде все просто, и тренировались не раз, но когда посредник выдал вводную: «Основной источник электропитания вышел из строя. Запитать радиостанцию от внешнего источника питания», – жизнь внесла в инструкции свои коррективы.

Я форварднул приказ солдату из своего взвода. Русскому, заметьте. Он бегом метнулся с КП его выполнять. Время идет, а питания нет. Минут пять уже прошло – результата нет. Прошу разрешения у посредника пойти проверить, в чем же дело. Меня отпускают. Когда еще поднимаюсь по лестнице с командного пункта, то уже слышу, что абэшка тарахтит, – значит, завелась. Дальше иду по кабелям к своему связному ЗИЛу. Подхожу к его распределительному щитку – и что же я вижу? Стоит мой солдатик рядом с этим щитком, вставил в его выходную полумуфту коловорот и… упорно его крутит (коловорот то бишь). Мозг отказывается понимать происходящее, но руки действуют, выбивают коловорот из крепко сжимающих его конечностей моего подчиненного. Раз движок работает, то в полумуфте уже есть напряжение. Я ору на солдата, пытаясь перекричать тарахтение абэшки: «Ты чего делаешь-то?». Он глядит на меня непонимающим взглядом, и отвечает: «Так ведь не лезет же, товарищ лейтенант!» «Что не лезет, куда не лезет?», – продолжаю орать я. «Разъем один в другой не лезет, там круглое, а там плоское», – удивленно отвечает боец.

Тут до меня доходит. Полумуфта эта соединительная сделана таким образом, что ее можно вставить только одним способом. Один штырь плоский, а второй круглый. Зачем так? Ну, наверное, чтобы ноль с фазой не перепутать. Обычно ноль, если мне память не изменяет, по корпусу шел. А может, просто при разработке станции только такие разъемы в наличии и имелись – да здесь это и не суть важно. Просто как же должен мозг работать, что, ежели не получается так вставить, вместо того чтобы просто повернуть разъем на сто восемьдесят градусов, побежать за инструментом и попытаться превратить плоское в круглое. И вроде парень русский, и даже в институте, кажется, учился. И на учениях мы этот норматив не раз отрабатывали. у меня этому есть только одно объяснение: когда человек долго находится в замкнутом пространстве с ограниченным составом людей, его окружающих, занимается одной и той же рутинной работой, то человек от этого резко тупеет. Мы, офицеры и прапорщики, после работы часть все-таки покидали, если не дежурили, а солдаты практически нет. увольнения раз в неделю, да это еще, если не провинился с прошлого раза. А некоторые солдаты вообще в увольнения не ходили. Когда у нас двое связистов-принимающих служили (то есть те, что морзянку знают и клепать на ней могут), то они дежурили круглосуточно, кажется – четыре часа через четыре. А по готовности вообще оба на КП прибывали, потому что две радиосети слушать надо было. Так и служили до дембеля. Вот они, тяготы и лишения воинской службы. Поэтому и других много случаев анекдотичных, когда свой палец в сцепку вместо железного штыря совали по соответствующей команде. Все это реальные примеры из жизни. Слава богу, не из моей.

Партизаны

В армии «партизанами» называли (да и сейчас, наверное, называют) гражданских, на военные сборы призванных. Цель таких мероприятий благая – восстановить у ранее отслуживших подзабытые навыки и, возможно, дать новые (ежели вооружение, например, сменилось). Цель-то благая, но… благими целями дорога сами знаете куда вымощена. После появления в части партизан часть эта становится практически неуправляемой. Почему? Да потому, что в отношении партизан у отцов-командиров нет ну никакого кнута. Солдат молодых еще можно испугать гауптвахтой или дисциплинарным батальоном, оставить без отпуска, затянуть с дембелем. А партизанам на все это чихать. Я даже не знаю, какой у них статус становится на момент сборов. Военнослужащий?

Да даже если… вряд ли кто такого бойца в дисбат отправит.

Не минула и нас чаша сия. Призвали к нам партизан. Первые дня два они обвыкали, ну а уж затем… Вечером все в зюзю, и не важно, есть командир в части или нет. Решили, что в зюзю, значит – в зюзю.

И вот в один из таких дней, когда партизаны у нас квартировали, нарисовалась у нас случайная проверка. Ехал генерал какой-то с кортежем проверять зенитчиков в Дунаевцы, да не там кортеж повернул. GPSов и ГЛОНАССов тогда еще не было, а карты, видать, только игральные проверяющие с собой взяли. В общем, заблудились, а тут – антенна радиолокационная над нашими Ярмолицами гордо реет. Кто-то, наверное, и вспомнил, что здесь тоже вроде как наша часть пэвэошная есть. Решили на огонек и антенну заехать.

Перед входом в нашу часть на посту стоял патрульный партизан с автоматом, но весь расхристанный. То есть гимнастерка до пупа расстегнута, ремень на яйцах болтается, пилотка залихватски на затылок сдвинута. Кортеж с генералом подъезжает. Из сопровождающей машины выскакивает полковник, подбегает к патрульному партизану и спрашивает: «А вы Ко-ростеню подчиняетесь?» у нас в Коростене полк стоял, чьей ротой мы являлись. Но партизан решил ответить по-своему: «А мы никому не подчиняемся»…

Что было дальше – наверное, догадываетесь. Объявили у нас готовность номер один. Дело было под вечер, и в роте из руководящего состава был только оперативный. Пока мы по сирене из своих хат пять километров бежали – проверяющие, накалякав в журнал недостатков страницы три, отъехали. Наверное, карту посмотрев и обнаружив на ней те самые Дунаев-цы – пункт своего назначения.

Когда мы все собрались, наш командир зачитал нам выявленные высокой комиссией недостатки. Все, конечно, не воспроизведу, но некоторые запомнились:

1. Рота НБГ (то есть небоеготова). Оценка – 2.

2. Станции и агрегаты разбросаны по позиции. Над этим мы все дружно похохотали, бо РЛС (радиолокационные станции), согласно формуляру роты, были привязаны к географическим/ топографическим координатам с точностью до метра. За агрегаты заблудившийся (и от этого, наверное, злой) генерал, скорее всего, принял зенитно-пулеметную установку и полевую кухню, для партизан развернутую.

3. Внешний вид солдат не соответствует уставу. Тут комиссия не соврала, ежели, конечно, за солдат они партизан посчитали.

Делать нечего. Доложил наш командир наверх о выявленных недостатках. Там его успокоили, что генерал этот в РТВ (радиотехнические войска), к которым мы относились, ничего не смыслит, и недостатки эти выеденного яйца не стоят. Так что не волнуйтесь и служите дальше.

Было и еще несколько картинок, с партизанами связанных. Как смешных, так и не очень. Но о них в другой раз расскажу.

Дезертир (Начало)

Рота наша, как и Союз нерушимых, была многонациональная. Кроме русских, белорусов и украинцев немалую долю составляли представители восточных республик. Солнечного там Азербайджана, Узбекистана и других…станов. Меня попервоначалу удивляло, как эти дети разных народов, собравшись в курилке, весело что-то обсуждали на своих гортанных наречиях и вроде бы как даже все друг друга понимали. Хотя нет, был у нас один солдатик, который не находил со своими собратьями по несчастью общего языка. Выходцем из какой братской республики он был – не помню, только фамилию. Пусть здесь он будет Сяитовым. В общем, держался он всегда особняком, и, скорее всего, совсем не из-за того, что языковая группа его малой родины не пересекалась с диалектами остальных защитников Отечества. Нет, просто все в роте знали, что с головой Сяитов не дружит. А попросту говоря, у него по всем показателям должен был быть белый билет. Должен был быть, но его не было. И выдать его, как, впрочем, и комиссовать, никакой возможности не было. Попал в армию – все, служи, и выход только по дембелю или… у нас вообще служил парнишка один с диагнозом «опущение почек», так он регулярно раза по два на неделе в обморок падал. В госпиталь несколько раз ездил, но все равно дослужил свои положенные два года и только тогда восвояси двинул. Так же и с Сяитовым: чего он только ни делал (нет, не специально, по простоте своей душевной), а тоже два полновесных года Родине отдал.

Помню, как этот Сяитов на меня со штык-ножом кидался. Но давайте обо всем по порядку. В ту пору в нашей роте партизаны квартировали. Что такое партизаны – песня отдельная и уже спетая. В один из таких прекрасных дней стало нам нужно аккумуляторы дизелей резервного питания зарядить. Мимо меня в тот момент Сяитов проходил. Я его подозвал и приказал аккумуляторы те на зарядку в гараж оттащить. А они, зараза, тяжелые были, килограмм по… дцать, в деревянной длинной коробке с выдвижными проволочными ручками. Я-то, грешным делом, подумал, что Сяитов возьмет себе кого-нибудь в подмогу и вдвоем они оттащат эти устройства на перезарядку. Но я-то думал одно, а в не вполне здоровой голове Сяитова совсем другое переварилось. Да я и сам виноват, надо было четче приказ отдать, типа возьми еще такого-то и оттащите аккумуляторы на зарядку. Ну чего уж тут переживать, прошлого не вернешь. В общем, взял Сяитов аккумулятор тот, поставил себе на пузо (при этом электролит на гимнастерку его частично вылился), и понес в гараж, как Ленин бревнышко. А электролит – он же агрессивный. Что там – щелочь, кажется, или все-таки кислота? Да не суть, на другой день на гимнастерке Сяитова зияли дыры с пятнами темными по краям, где большие, а где со спичечную головку.

Результат транспортировки Сяитовым аккумуляторов первым обнаружил командир наш и незамедлительно выдал мне замечание о неопрятности внешнего вида моих подчиненных.

Ну а дальше, как учили, приказ пошел по команде. Я вызвал Сяитова и приказал ему постираться. И опять, блин, лопухнулся. Просто приказал постираться, но не сказал как, чем и, самое главное, в чем. А Сяитов, недолго думая, увидел кастрюлю огроменную с надписью «Компот», которую повар наш после помывки на просушку на крылечко столовки выставил, взял эту кастрюлю, закинул туда гимнастерку свою, воды напузырил и стираться стал.

Первыми сей вопиющий факт увидели партизаны. Они, понимаешь, сюда Родину защищать приехали, а тут в кастрюле, в которой им, может быть, компот варят, придурок какой-то форму свою стирает. Дело уже к вечеру было, поэтому, скорее всего, партизаны эти уже не вполне трезвые были. Как результат, стали они за Сяитовым гоняться, не иначе как с целью членовредительства. И вот, значит, бежит шобла партизан, впереди Сяитов в исподнем, и тут, очень не вовремя, на встречу я иду. «Стой!!!» – ору ему я. Он остановился. Оглянулся – сзади толпа разъяренных мужиков, а спереди только один лейтенант. Да еще, видать, в ту пору Сяитов, как назло, патрульным был и на ремне его солдатском штык-нож в ножнах болтался. Что уж там у него в голове в этот момент переклинило, но стал он штык этот доставать и в мою сторону продвигаться.

А я в тот день, видать, оперативным дежурным был, типа небо стерег. Соответственно на моей портупее кобура пристегнута была с Макаровым. Да макаров-то был, но так же, как патрульные наши ночью ходили с автоматами, но без патронов, так и у меня патронов в обойме Макарова не было. И хотя патронов в наличии не имелось, стал я кобуру эту судорожно расстегивать, и единственная мысль в голове крутилась: «Знает ли Сяитов, что патронов у меня нет?» Кобуру я успел расстегнуть и пистолет достал, даже затвор передернул и с предохранителя снял. Вот только стрелять нечем было. Но не останавливаться же. Направил я дуло пустого пистолета на Сяитова и опять проорал: «Стой!!! Штык в ножны убрал!!!» Сяитов и так стоял и то назад, то на меня затравленно поглядывал. Партизаны тоже чуть поодаль, не двигаясь, испуганно наблюдали за картиной. После сколько-то секундной остановки действия, я снова прокричал: «Штык в ножны убрал!!!»

Картина опять пришла в движение, Сяитов начал медленно зачехлять свой штык-нож. Тут пришел черед и партизанам включиться в действие. Они скрутили Сяитова, без членовредительства сорвали с его пояса ножны с только что всех пугавшим холодным оружием и поволокли его в казарму. Я тоже поставил пустой пистолет на предохранитель, убрал его в кобуру и медленно побрел в канцелярию роты. И только там, на стуле, меня начало трясти мелкой дрожью.

За ночь я успел написать рапорт, в котором сухим канцелярским языком описал все вышеизложенное. Командир, придя, прочитал его, покачал головой и сказал: «Ну ты же сам все знаешь, хрен его комиссуешь. Придется до дембеля терпеть. Меньше года уже осталось. Будем теперь знать, что в наряды его патрульным ставить нельзя». У меня и теперь нет никакой обиды на командира. Не было у него действительно никакой возможности комиссовать придурка. Ну а к чему такое попустительство привело – в другой раз доскажу.

Дезертир (Продолжение)

Последний инцидент с участием Сяитова был как раз связан с темой данного рассказа, то есть с дезертирством. Я не являлся активным участником произошедшего, посему целостная картинка сформировалась из разрозненных пазлов-воспоминаний действительных и мнимых фигурантов. Недостающие детали домысливались, а где и просто приврать пришлось. А чего вы хотите? Это же сказка, да и потом, нельзя же какие-то вехи перепрыгнуть. Ну а что выросло – то уж выросло.

Началось все с утренней поверки. На нее опоздали водитель Пятковский и наш Сяитов. Они в то время орехи грецкие в саду нашем обтрясали, вот и запамятовали про время. А когда вспомнили, то, включив вторую скорость, бросились в казарму. Прибежать-то прибежали, даже в строй встали, вот только верхнюю пуговичку на гимнастерке застегнуть забыли. Дежурным по роте в тот день был сержант-западянин с чисто русским именем Иван и фамилией, лишь на одну букву отличающейся от соответствующего идентификатора известного чешского теннисиста. Сержант этот тоже был моим прямым подчиненным, а по совместительству еще и радистом. Внешне он напоминал шкаф, как в тулове, так и в голове, а руки походили на лопаты, особенно если он ладони растопыривал. Да ко всему тому Иван наш еще и статус «дедушки» имел, то есть до дембеля ему было совсем чуть, в отличие от Пятковского и Сяитова, которым, как медным котелкам, полагалось еще служить и служить.

Стоят, значит, запыхавшиеся Пятковский с Сяитовым на поверке с расстегнутыми верхними пуговицами, а мимо них сержант проплывает. Остановился напротив Пятковского, взял за расстегнутую пуговицу и спросил: «Чья это пуговица?» Тот возьми да и ответь: «Моя». Далее следует предсказуемый рывок, и оторванная пуговица протягивается ее обладателю на широченной пятерне дедушки со словами: «После поверки пришьешь». То же самое повторяется с Сяитовым. Эти действия потом сержанту дознаватель вменил в вину с ярлыком: «неуставные отношения». Конечно, нигде в уставе не сказано, что провинившимся можно пуговицы отрывать, но видели бы они настоящие неуставные (хотя, наверное видели, на то они и дознаватели). Но здесь не об этом. Закончилась, значит, поверка двумя оторванными пуговицами, которые ранее расстегнуты были. Пятковский воспринял это как должное, а Сяитов злобу затаил.

Копил Сяитов злобу долго, целых полдня, с поверки утренней до после обеда. За это время он нашел палку, наколотил в нее гвоздей, и когда дежурный по роте сержант, пуговицу ему оторвавший, шел заступать на боевое дежурство в качестве радиста (совмещать обязанности приходилось), то Сяитов подкараулил своего обидчика и предложил ему поговорить. Картина, представляю себе, маслом была. Сяитов маленький, щупленький, метр с кепкой, а сержант шкаф шкафом. Посему последний абсолютно не напрягся. Отошли они за стенд у КП с магической надписью: «Солдат, не допусти повторения событий 28 мая 1987 года». Ну и как стенд скрыл их фигуры, то Сяитов внезапно выхватил приготовленную им палку с гвоздями и долбанул ею по лицу сержанта. Хорошо, что хоть гвозди при этом мимо физиономии прошли, но нос западянину нашему все-таки сломали. Он еще и сознание от удара потерял. Далее Сяитов снял с ремня сержанта ключи от оружейки, дежурному по роте положенные, пробрался в оружейную комнату, взял автомат свой, сколько-то (кажется, три) рожков патронов и двинул из части, куда глаза его безумные глядели.

А то, что глаза у Сяитова безумные были, – сомнений у меня нет, бо двинул он после самовольного оставления части не в свой родной трах-тибидахстан, а в сторону границы, точнее на Украину Западную. А что? Может, он хотел всю родню Ивана, сержанта нашего, извести. Или, того хуже, границу пересечь и выдать проклятым империалистам тайны тайные нашей воздушной обороны, да и в придачу еще самое могучее оружие социалистической Родины – автомат Калашникова ворогам вручить.

Но не срослось у Сяитова ни первый, ни второй план в жизнь претворить. Поймали-таки его, правда, не сразу.

Когда случившееся обнаружилось, сержанта с носом перебитым в районную больницу отвезли. Именно в больницу, а не в госпиталь, потому что в больнице этой я его навещал. Помню его в кальсонах и рубахе нижней с завязками, в тапочках солдатских на босу ногу, с татуировками на подъемах ступней. На правой – «не гони», а на левой – «они устали». Молодой организм быстро брал свое, и Иван семимильными шагами на поправку шел. Недели через три о событиях тех напоминали лишь чуть искривленный нос Ивана и следы от сержантских лычек на его погонах, бо сняли их с Ивана вместе со званием за якобы неуставные отношения, спровоцировавшие дезертирство Сяитова.

Про Сяитова, как он сбежал, наш командир сразу наверх в полк сообщил. А уж в полку, не знаю, пошла ли дальше по цепочке информация. Обычно там сначала пытались сами все утрясти, поискать дезертира и так далее, только бы вышестоящее начальство не огорчать. Хотя, скорее всего, в корпус они все-таки сообщили, бо взяли Сяитова наши же пэвэошники на вокзале какого-то (не помню) маленького западянского городишка. Конечно, одинокий солдат, да еще с автоматом – подозрительная картина. Вот, наверное, кто-то и сообщил куда следует. Офицер, который захватом руководил, тоже пострадал – звездочку с него потом сняли за это. И, говорят, всего лишь за то, что он, когда вокзал оцепили и гражданских выпроводили, начал кричать в мегафон, чтобы Сяитов сдавался, иначе будет открыт огонь на поражение. А должен был уговаривать, типа сдавайся, ничего тебе не будет, и так далее. Кто-то потом рассказывал, что даже до стрельбы дошло. Спрятался якобы Сяитов за памятником Ленину на центральной клумбе и выложил по коллегам своим все рожки, что из оружейки утащил, а потом встал, поднял руки и сдался. И из оцепления по нему тоже шмаляли, пока он сам это делал. Но, так как пэвэошники из автоматов стреляют обычно только один раз, перед присягой, то все обошлось без жертв.

Хотя, думаю, что про стрельбу это уже кто-то домыслил, чи приврал. Вряд ли такое можно скрыть. Правда, с другой стороны, целые авиакатастрофы тогда скрывали, чего уж там. Вот что я точно знаю, так это то, что Сяитову проделка его никаким боком не вышла. Ни в дисбат его не упекли, ни еще куда. Перевели просто в другую роту нашего же полка, и дослужил он свои положенные два года строго до звонка. Ну а мы, как Сяитова от нас забрали, только тогда спокойно вздохнуть смогли.

Работа – удел слабых

Пришло к нам в роту новое пополнение из учебки. Больше половины, как водится, из республик Средней Азии почившего ныне в бозе СССР. Многие из них вообще русский-то с трудом понимали, не говоря уж про изъясняться. А им сложную технику надобно было в руки давать. устаревшая, конечно, техника (лампы там, а не полупроводники, полупроводники, а не микросхемы), но все-таки ведь сложная. Сложнее же лопаты. Хотя и с лопатой проблемы случались у новобранцев.

Солдат надо занимать, чтобы мысли дурные им в голову не лезли. Желательно от забора и до заката. Ну и у нас такое практиковали. Кабелегоны новые рыли. Попросту говоря – траншеи, в которые потом кабели от РЛС, радиостанций, дизелей аварийного питания, систем оповещения и так далее укладывали. В полку так вообще с помощью такой трудотерапии даже воспаление легких лечили – и ничего, никто не умер. Даже поправлялись. И опять же, вроде как все при деле. Но все, да не все.

Когда пришла новая партия из учебки, то поставили их попервоначалу очередной кабелегон рыть. Земля по ходу намеченной трассы разная была, где твердая, и ломом надо было, а где и просто лопатой обойтись было можно. Распределили мы со старлеем Петровичем солдатиков по участкам и своими делами пошли заниматься. Через какое-то время выходим, смотрим, вроде все работают, только одно дитя гор в курилке прохлаждается. Подошли. Петрович решил поинтересоваться, а чего это солдатик этот от работы отлынивает. А тот отвечает: «Моя работать не будет. Работа – удел слабых». «Хорошо, – говорит Петрович, – пошли тогда в канцелярию, рапорт писать будешь про свое отношение к труду». Пришли в канцелярию, Петрович дверь закрыл и спокойно так опять борзого солдатика спрашивает: «Значит, работать не будешь?» «Нэт», – отвечает молодой трутень и пальцы большие свои за ремнем держит. Петрович резко переключается на ор: «Смирно стой, когда с офицером разговариваешь! Не будешь, значит, работать?» Солдатик от окрика все-таки пытается принять вид, отдаленно напоминающий положение «смирно», но продолжает стоять на своем: «Нэт». Но и Петрович продолжает, следуют два удара по корпусу тунеядца, он сгибается пополам и уже не может стоять на своем. «Будешь работать?» – опять вопрошает Петрович. Спустя несколько минут шепотом следует ответ, устраивающий всех: «Моя будет работать». «Все тогда, – заканчивает Петрович, – иди работай».

Мы возвращаемся с обеда. Всё молодое пополнение, еще не видя нас, сидит в курилке. Первым нас замечает прошедший перевоспитание отказник. Он, забыв рукавицы, хватает лом голыми руками и бежит к своему участку, крича на бегу: «Моя будет работать, моя лубыт работать».