Двухгодичник. Сказки про Красную армию

Местное население Ярмолинец было очень доброжелательное, даже к москалям приезжим типа меня. Чего абсолютно не скажешь про другие области: Тернопольскую, Ровенскую и особливо Львовскую, где отдельные местные жители, не иначе как выкормыши бандеровских недобитков, отправляли меня совсем в противоположные стороны от Стрыйского рынка, видя на мне отличительные знаки офицера Страны Советов. Хорошо тогда прапор какой-то попался, и воинское братство не позволило ему послать меня туда, куда пытались засунуть меня оуновцы хреновы.

Речь в п. г. т. была смесью малоросского с великим и могучим. Я где-то через месяц все стал понимать, но ежели пытался на этой гремучей смеси что-то выдать, то практически всегда вызывал улыбки или ржание окружающих. Особливо местные покатывались, когда я в состоянии, отличном от трезвого, пытался заспивать «Ничь яка мисячна». Посему через какое-то время свои попытки замаскироваться под местного я бросил, и коли надо было раскрывать рот, то изъяснялся на языке матери, Пушкина, Тургенева и Баркова.

Географически Ярмолинцы отстояли от областного центра километров на тридцать, и имели сношение с Хмельницким посредством автобусного сообщения. Еще километрах в пяти от п. г. т. была ж/д станция, один конец пути которой смотрел в сторону Киева, а противоположный – в Каменец-Подольский. Рядом со станцией дислоцировалась «ссыльная» дивизия. Сейчас уже не помню, то ли общевойсковая, то ли танковая (но танки там точно водились). Наша рота столовалась (то есть получала провиант) в сей дивизии. Этимология прилагательного «ссыльная» применительно к той дивизии достоверно не выяснена. По одной из версий, выдаваемой нашими прапорщиками, так ее прозвали местные же офицеры этого доблестного соединения. Заканчивает какой-нибудь офицер положенный срок тянуть где-нибудь на Новой Земле или ЗабКВО, и ему предлагают следующие места службы, про которые он, естественно, предполагает, что они будут однозначно лучше. Бо хуже уже быть ну просто не может. И вот предлагают ему Украину, житницу, так сказать, и цивилизацию, имея в виду окрестности ж/д станции нашего п. г. т. Офицер этот рад радешенек, а когда добирается, то оказывается, что вся цивилизация – это пивной ларек на станции, а до ближайшего города тридцать верст киселя хлебать. Да еще во всей округе местному населению тридцать рублей гробовых платят в качестве компенсации за осадки из чернобыльского облачка. Военным, правда, этот тридцатник не перепадал, им же по штату облучаться положено. Ладно, хватит про ссыльную дивизию, будут еще про нее картинки.

Советское государство любило свою Рабоче-крестьянскую (простите, совейскую) армию. Я, как лейтенант, получал денежного довольствия целых двести пятьдесят рублей, а выпускник института мог рассчитывать максимум на сто двадцать – сто шестьдесят деревянных на первом своем месте работы. Питание и шмотки тоже входили в список забот нашего несуществующего теперь государства о своих защитниках: офицерах и прапорщиках. Точной периодичности посещения нашей роты автолавкой я не помню, но, кажется, раз в неделю была продуктовая автолавка, привозящая все необходимое от мяса и масла до сыра и колбасы. Конечно, кавьяра и фуагры там не водилось, но когда в нашем магазине на прилавке пылились только пирамиды консервов «Мясо нутрии», автолавка была признаком принадлежности к другому миру. Промтоварная автолавка отмечалась у нас, по-моему, раз в месяц. Помню, в один из таких заездов на втором году моей службы я справил своей жене две пары австрийских сапог по сто двадцать руб. каждая. Значит, денежки у меня тогда водились (где же они теперь?). Ведь ежели сто двадцать помножить на два, то получается двести сорок, а коли их вычесть из двухсот пятидесяти (моей зарплаты), то получится десять рубчиков на весь оставшийся месяц. Единственное, что не удалось решить СССР, даже в отношении любимой своей армии, так это квартирный вопрос.

Проклятый квартирный вопрос – скольким людям (и не только москвичам) он жизнь испортил. Офицеры не были выше этой проблемы. И это была не только частная проблема двухгодичника, который непонятно кому и нужен-то. Мой командир тоже мыкался и по съемным квартирам и жил в бесхозном заброшенном доме, который потом передал мне по наследству (пока реальная его хозяйка не появилась). Ну ладно, давайте про себя, любимого, расскажем.

Приехав в п. г. т., я сначала остановился в гостинице, и хоть номер был не single, приходилось мне платить за оный что-то от двух до трех своих кровных рубликов в сутки. Оплата жилья на постоянном месте дислокации в обязанности Министерства обороны не входила. Даже горничная в гостинице посоветовала мне хату искать. Второе пристанище с помощью вездесущего старшины нашлось достаточно быстро. Но как нашлось, так и потерялось. Тамошняя хозяйка пыталась кормить меня как на убой и очень огорчалась, когда я, с трудом съев половину очень вместительной тарелки действительно восхитительного борща, ко второму уже и притронуться не мог. Это так опечаливало мою квартиродательницу, что, некоторое время повсхлипывав: «Ну что же дитына така – и не исты ничого», – она таки и отказала мне в своем временном пристанище. Может, она ждала еще каких-то форм оплаты, кроме денег, но официальная ее версия была, что мне якобы ее стряпня не нравится, хотя я и неоднократно уверял ее в обратном. Потом была опять гостиница. Затем я договорился с командиром, что буду жить в канцелярии роты, – там койка солдатская стояла. Далее, когда командир съехал из заброшенного дома, то передал мне ключи от него. Помню, как-то, вернувшись с ночного дежурства, я обнаружил на подушке огроменный кусок штукатурки, упавшей, видимо, в мое отсутствие, убить этот шматок, может быть, и не убил бы, но дураком легко бы сделал (хотя некоторые и так меня таковым считали, раз уж я в армию пошел служить). После заброшенного дома были еще две хозяйки. А там, слава богу, и два года долга Родине закончились.

Ну что ж, основное место действия как-то описано, декорации худо-бедненько расставлены. Остальное по – месту и в рабочем порядке.

Патрули

Память за два года службы сохранила три эпизода, когда мои пути пересекались с патрулями. Первая встреча с военными блюстителями порядка произошла на территории военного городка «ссыльной» дивизии. Прямо на крылечке хаты Петровича. Ему в этом городке выделили квартиру в двухэтажном домике (у нас в Подлипках такие халупы «финскими» назывались). Квартирка была с печным отоплением и титаном вместо горячей воды. Вот именно этот титан и послужил поводом для тогдашнего посещения обители Петровича.

В то время в нашем п. г. т. остановили на длительный ремонт общественную баню. Ну мне, с моей водобоязнью, это была невелика потеря. Но все-таки изредка-то надо было мыться, бо не вся грязь, высохнув, отваливалась. Солдатиков, по договоренности с директором кирпичного заводика, мыли в душе оного. Я тоже иногда там отмечался, но такой тимбилдинг меня как-то не очень вдохновлял. И когда Петрович пригласил меня к нему помыться – я не шибко долго раздумывал. Помылись, откушали с самогончиком, и я вышел покурить на его крылечко. Дело было летом. К Петровичу я пошел в форме и по сему на крылечке стоял, имея внешний вид, отличающийся от картинок в уставах, а именно: в тапочках на босу ногу, в гимнастерке, застегнутой только на пузе, и с галстуком, зацепленным за погон, разумеется, без фуражки. А тут мимо дома Петровича решил прошествовать местный патруль из этой «ссыльной» дивизии. Патруль вроде был солдатский, бо возглавлял его капитан, и еще пара солдат сзади плелись. Да ссыльные к нам вообще не цеплялись. Определялось, кто есть кто, очень просто – у нас петлицы были черные, а у них красные. Ну вот, идет этот патруль. Капитан дипломатично в другую сторону отвернулся (не думаю, что ему мой вид был омерзителен), а вот солдатики его решили выпендриться. Проходя мимо, усмехнулись и отдали мне честь, уж не знаю, что мне больше не понравилось: усмешка или честь, но меня реально переклинило. Я как заору: «Капитан!!! Почему ваши солдаты устава не знают? За сколько шагов надо на строевой шаг перейти при отдании чести? Товарищи солдаты, вернитесь и отдайте честь по уставу». Капитан обернулся и посмотрел на меня с какой-то грустью в глазах. Наверное подумал: «Ну его на фиг, лейтенантишку этого. Сам ведь не лучше бывал», – и поэтому решил со мной не связываться. А солдаты вернулись, за пять шагов перешли на строевой шаг и отдали мне честь по уставу, уже не улыбаясь.

Второй патруль, который до меня причепался, был офицерским в славном городе Хмельницком. Это был майор и двое, кажется, курсантиков. Я отдал им честь, а майор в ответ выдал: «Товарищ лейтенант, почему курите на ходу?» Я за словом в карман не полез: «Товарищ майор, я устав тоже читал. Там сказано, что военнослужащий должен воздерживаться от курения и еды на ходу. Я воздерживался сколько мог, больше не могу». Видать, у майора было хорошее настроение, потому что он улыбнулся и махнул мне рукой: дескать, иди дальше и кури пока, лейтенант.

Третья встреча с патрулем была самая короткая и неприятная для меня. Только я сошел с поезда на платформу Киевского вокзала, прибыв в законный отпуск, так сразу же на этой платформе нарисовался патруль. Эти шаркуны паркетные завели меня в нерабочий вестибюль метро Киевская, отобрали отпускной билет и отправили стричься. Видите ли, для Ярмолинец у меня прическа была нормальной, а для Москвы ненормальной. Постригшись, я опять нашел этих козлов, которые мне еще в билет отпускной написали, что я имел неопрятный внешний вид. Мне, собственно, на эту надпись было хрен ложить, а для кадровых офицеров таковое оченно не приветствовалось.

Старший машины

В армии есть такая, тоже не иначе как почетная, обязанность: старший машины. Есть у нее, наверное, какие-то пересечения по функционалу с гражданским экспедитором. Старшим машины может быть исключительно офицер или прапорщик. Основное предназначение «старшего машины», как я понимаю, чтобы солдат не заехал куда-нибудь не туда, не слил бензин, не взял халтурку или, того хуже, не выдал тайны тайной, как мальчиш-плохиш.

Так как мы пополняли свои запасы продовольствия в ссыльной дивизии достаточно часто, то и я периодически назначался на эту почетную обязанность: старшего машины за продуктами. В ссыльной дивизии, казалось, пили больше, чем у нас (ну ведь всегда кажется, что другие трудятся меньше, чем ты). Сразу после первого развода офицеры и прапорщики ссыльной дивизии, не занятые в нарядах, стройными рядами во главе со своим комдивом шли на станцию пить пиво. А потом менее стройными рядами возвращались в часть ко второму разводу. И вот я, едучи старшим машины, застал такую разрозненную колонну, бредущую по обочине восвояси. Зрелище достаточно печальное, чем-то сродни картине «Бурлаки на Волге», только лямка армейской службы скрыта от невнимательных глаз. Из колонны выделялись майор и подполковник, которые брели, поддерживая друг друга плечами под не слишком острым углом. Услышав шум машины, майор, не оборачиваясь, поднял руку. Солдатик-водитель вопросительно на меня посмотрел. Я кивнул, типа, притормози. Поравнявшись со сладкой парочкой, мы остановились. Я открыл дверцу и наклонился в сторону старших офицеров. Майор посмотрел на меня и, пытаясь четко выговаривать слова, выдал: «Лейтенант, я за себя не прошу, но ты посмотри на подполковника». Я в ответ: «Товарищ майор, это же ГАЗ-66. В нем в кабине только два места. Могу только в кузов посадить». Майор согласился. Мы с трудом запихнули подполковника в кузов, майор залез сам, и наша машина двинулась дальше выполнять боевую задачу.

Опять старшим машины, и опять за продуктами в ссыльную дивизию. На повороте к прод-складам нас тормозит солдатик-регулировщик с красным флажком. Рядом стоит седенький полковник. Вылезаю из машины, вижу: идет солдатский кросс, и нам надобно ждать, пока все солдатики пробегут, повернув за регулировщика. Основная масса пробежала, вдали плетется, хромая, одинокий солдатик. Так и видится подобная картинка из «Максима Перепелицы». Полковник, подбадривая отстающего, кричит: «Ну давай, сынок. Давай, финиш уже близко». Наконец солдатик дохрамывает до поворота и отчетливо в сторону полковника выдает: «Да пошел ты на х…, козел..» Немая сцена.

Следующая картинка уже без моего активного участия. Иду по штабу своего корпуса, наверное, приехал на сдачу экзаменов по допуску к несению боевых дежурств (сдавали их раз в полгода). Рядом, навстречу друг другу, пробегают полковник и старлей. Полковник, приостанавливаясь, спрашивает младшего по званию: «Товарищ старший лейтенант, не желаете съездить старшим машины за бельем?» Старлей, не останавливаясь, только повернув голову в сторону полковника, отвечает: «Не желаю». Может, он блатной какой или у них какие-то особливые отношения (я ни одного из них не знаю), но картинка для армии той поры не шибко распространенная.

Как танк с самолетом столкнулся

Каждый будний день в роте начинался с развода, который заканчивался командами: «Рота, ра-а-а-а-вняйсь! Смирна-а-а!.. На охрану воздушной границы нашей Родины – Союза Советских Социалистических Республик заступить. Во-о-ольно!.. Боевой расчет, напра-а-а-а-аво! На боевое дежурство шаго-о-о-ом… марш!..» После этого сменяющийся радист обычно ставил пластинку с гимном СССР, и боевой расчет, состоящий из трех человек во главе с оперативным, пытался выбить пыль из плаца под шипящие звуки гимна. Но не всем выпадала такая почетная обязанность – быть оперативным дежурным и держать воздушную границу на замке. Чтобы заслужить такое высокое звание, надо было сдать экзамен на допуск к несению боевых дежурств.

Сдаче экзаменов предшествовала не шибко продолжительная (в несколько дней) учеба с отрывом от основного места дислокации. Обычно в полку или штабе корпуса. Срок «использовать до», по отношению к этим экзаменам, исчислялся в полгода с момента их сдачи. И не потому, что за этот срок полученные знания успевали выветрится из светлых голов их обладателей, а не иначе как потому, что за это время коварные империалисты в своей бессильной злобе пытались понапридумывать множество хитромудрых отмычек к нашему амбарному замку, висящему на воздушной границе. Но не тут-то было. За тот же срок наши доблестные ученые и прославленные военные тактики успевали подготовить достойный и адекватный отпор подлым козням прогнившего Запада. Всем этим премудростям и надо было обучить будущих оперативных дежурных их старшим товарищам за достаточно ограниченный срок.

А с другой стороны, не сдать экзамен было нельзя. Наш прапорщик Витя, начальник хозчасти, не очень-то обрадовался такой почетной миссии – реально держать воздушную границу СССР на своих нехрупких плечах. И даже дополнительная оплата каждого боевого дежурства в девяносто две полновесных копейки (больше доллара по тогдашнему курсу!) и усиленный летный паек в эти сутки не сподвигли его на ратный подвиг. Витя решил, что уж раз его на учебу командир отправил, то поехать он поедет. Сидеть с умным видом на занятиях будет, но когда придет время экзаменов – дурака включит. Какие такие локаторы-шмакаторы, рации-шмации. Вот чем корову ротную кормить али как купорос медный для колорадского империалистического жука развести, это я в полночь-заполночь разбудите – расскажу. А вот что должен знать, уметь и иметь оперативный дежурный – извините, не запомнил. Кого знать, куда иметь и как… Можно я домой поеду, а то, не дай бог, солдатики не так и не тем коровушку нашу накормят.

«Но инструктор – парень-дока, деловой. Попробуй, срежь. И опять пошла морока про…» – конечно, про то, что должен знать, уметь и иметь оперативный дежурный. Все остальные обучающиеся, дурака не включившие, экзамен худо-бедно сдали и восвояси поехали. А Витю нашего на второй год… простите, срок учиться и сдавать экзамены оставили. А домой-то хочется. И ведь не только коровушка его ротная ждет, но и жена-красавица. В общем, сдал наш Витя во второй раз экзамены одним из первых.

И была у этих экзаменов одна славная традиция. Наверное, со времен первого обнаружения Икара на экране локатора. Перед тем как новоиспеченные оперативные в свои пенаты вернутся, напутствовал их задушевым словом командир части, где учеба эта происходила. В полку командир полка, в корпусе – соответственно комкор. Что-то типа: «Служите, сынки, как я служил, а я на службу что-то там ложил». Вру, конечно. Про вторую часть фразы. Первая – безусловно была.

Слышал я такие напутствия не раз, не два, а целых три за два года своей службы. Одно из них шибко в память врезалось. В корпусе дело было. Сдали уже все экзамен. Ждем комко-ра. У всех билеты домой куплены. Волнуются люди. Полчаса нету отца-командира. Ну, у него дела важные. Час нету. Тоже ждем. Нервные уже начали у преподавателей своих спрашивать, а нельзя ли без слова напутственного?

Нет, отвечают, нельзя. Тут вбегает комкор. Весь красный, и вместо слов приветливых – мат трехэтажный каждым словом. Непонятки у оперов. Минут через пять у комкора в словоизлиянии стали и общеупотребительные, нематерные слова проскальзывать. Дальше – больше. Минут еще через пять вообще речь почти понятная стала. И вот что в переводе на великий и могучий пытался до нас донести комкор.

– Все, сынки, я видел. Кодограммы по утрам небось все читали? Солдатики и под машины и под поезда железнодорожные попадают. И машины под откос скатываются, и с другими машинами сталкиваются. И с поездами сталкиваются. И танки с поездами тоже сталкиваются. И самолеты в чистом небе изредка разлететься не могут. Но чтоб танк с самолетом столкнулся – такого я за всю свою долгую службу не видывал. Тра-та-та. Тра-та-та (опять трехэтажный мат минуты на три).

Дальше шла его (комкора) реконструкция событий. В славном городе N (я просто не помню название, а не тайну военную столько лет храню) стояли два полка: авиации ПВО и танковый. Дело зимой было. Полоса взлетная обледенела. Для ее очистки в полку был списанный реактивный движок на шасси, который огненной струей весь лед с полосы как языком слизывал. Но вот незадача – сломалась эта чудо-техника, а полеты обеспечивать надоть. Субординация дозволяла авиационному комполка пить только с танковым командиром. И вот в один из таких сабантуйчиков авиатор, как более находчивый, говорит своему наземному коллеге:

– Слушай, а ведь у твоих машин траки железные?

– Железные.

– А не выгонишь ли ты мне одного своего железного коня на взлетную полосу, чтоб он траками лед сколол?

– Отчего ж не выгнать.

Сказано – сделано. Танк выехал на полосу, крутанулся на льду, и, поскользнувшись, въехал со всей дури в припаркованную рядом стальную птицу. А Пушкин говаривал, что в одну телегу впрячь нельзя коня и трепетную лань. Получается, что наши полководцы это утверждение опровергли.

Как чуть не началось

В годы моей армейской службы Горбачев активно с Рейганом занимался разрядкой (кнопку перезагрузки тогда еще не изобрели). Но несмотря на эту самую разрядку, военные по обе стороны от железного занавеса были завсегда наготове. Дружба дружбой, а табачок, извиняйте, врозь. Хотя в перекрестье прицелов вояки смотрели друг на друга уже менее прищуренным глазом, а иногда даже с улыбкой.

Многим известен случай про стадо диких гусей, которые привели к ложному срабатыванию систем раннего обнаружения НАТО и чуть не вызвали всеобщий game over. Картинка, которую видел я, возможно, была всего лишь «боями местного значения», про которые и большим стратегам-то даже не докладывали. Мне, со своим взглядом из маленького окопчика, трудно это оценить. Но ситуация имела место быть, и как всегда – из-за чьего-то раздолбайства.

В ПВО одним из способов определения координат целей было деление карты зоны ответственности на квадраты, так называемую сетку ПВО. Номера квадратов менялись по нескольку раз на неделе и были совсекретными данными. Это – с одной стороны. А с другой, также по нескольку раз на неделе (не обязательно в дни смены сетки ПВО), в полосу N километров с чужой стороны границы залетал натовский самолет-разведчик. Это автоматически приводило к тому, что у нас объявлялась готовность номер один. По разведчику начинали работать наши РЛС, выдавая его координаты на вышестоящий КП в этой самой совсекретной сетке. Координаты выдавались морзянкой открытым текстом. Почему открытым? Ну, наверное, потому, что из-за срочности информации времени на кодирование и декодирование не было. Вражий самолет-разведчик параллельно с нашим вышестоящим КП принимал нашу морзянку. А так как координаты свои он тоже, разумеется, знал, то и сетка расшифровывалась на раз. Соответственно он делал в нашей зоне ответственности один, максимум два круга. Расшифровывал сетку ПВО и уходил в другую зону ответственности. Все у нас к этому уже давно привыкли и знали, что несколько раз в неделю мы будем работать по чужому разведчику. И также знали, что работать будем недолго, бо он, расшифровав сетку ПВО в нашей зоне, почешет к нашим коллегам за тем же.

Вот в один из таких общепривычных разов, когда наймит империализьма объявил у нас готовность номер один, работа по нему не закончилась парами его кругов в нашей зоне ответственности. На этот раз крутился он очень долго. Ну а в армии все расписано. Ежели готовность не снимают, то через определенное время ее усиливают. При этом выполняются заранее определенные мероприятия. Начали и мы их выполнять. От раздачи офицерам и прапорщикам личного оружия до вызова отпускников на постоянное место дислокации и перевод всех на казарменное положение. И у буржуинов тоже шевеления пошли. Разведчик прямо в воздухе дозаправили, к нему начали потихоньку подтягиваться и другие самолеты из четвертого оперативно-тактического авиационного командования НАТО. Причем это были уже не разведчики, а ударные группы, группы подавления РЛС, и так далее. С нашей стороны тоже авиация ПВО к границе потянулась. Постановщики помех с обеих сторон весь незанятый экран индикаторов гадостью своей засветили.

Мы слушаем их сеть оповещения, они, наверное – нашу, у них желтую объявили, у нас – повышенную. Они – оранжевую, мы – военную опасность. Нам пришел приказ вскрыть секретный формуляр роты. Секретчик из своей комнатки вынес конверт с сургучными печатями, прямо как в фильмах. Командир сломал печати и зачитал нам, что коли начнется, то мы должны обеспечить проводку вражьих целей в течение девяти минут, а потом оставшиеся в живых должны прибыть на сборный пункт ссыльной дивизии. Тут же командир обрадовал нас, что ежели чего, то в живых вряд ли кто останется. Потому что ежели наш склад с ГСМ рванет, то мало и во всем п. г. т. не покажется.

Все это действительно напоминало какой-то фильм, будто все происходит не с тобой.

Но руки и голова делали привычные, заученные движения. Не зря экзамены на допуск к боевым дежурствам сдавали и на учениях мерзли. Единственное, что было непонятно, – с какого пива все это происходит. Вроде разрядка. Горби с Рейганом чуть ли не цалуются, а тут на тебе – военная опасность.

А происходило сие, как уже упоминалось, из-за банального раздолбайства секретчика нашего полка. Оказалось, что одной из рот была выдана сетка ПВО не за то число. В полку было, кажется, девять рот и один батальон. Как разведчик объявил у нас готовность номер один, то по нему все эти подразделения работать и начали. То есть на КП полка приходят с десяти точек одни и те же координаты цели, ну, может, в последнем квадрате различаются. Резона принимать данные со всех точек полку ну никакого нет. Вот и принимал он только две ближние роты. Остальные работали, координаты выдавали, но их никто не слушал. На фига?

А америкосам-то каково, тем, что в разведчике сидели. Летают уже, наверное, не первый год, все воздушные ямы по маршруту знают.

И завсегда все русские подразделения выдавали их в одном квадрате, а тут… Девять в одном выдают, а десятый в другом. Что за ботва? Наверное, русские какую-нибудь очередную пакость готовят. Одно подразделение не иначе как на новую систему координат перешло. И с ихнего штаба, небось, орут: разбирайтесь, что там русские удумали. А пока не разберетесь – крутитесь и анализируйте.

Хорошо все, что хорошо кончается. В полку приняли-таки информацию со всех точек (либо сами догадались, либо сверху стукнули). Поняли, что в одной роте неправильная сетка ПВО. По линии ЗАС передали правильную. Рота начала выдавать координаты аналогично своим коллегам. Сразу после этого натовские самолетики стали потихоньку восвояси оттягиваться. Ну и готовности в обратку пошли, пока до постоянной не спустилось.

Мы, правда, на тот момент всего этого не знали, ведь у нас-то сетка ПВО нормальная была. Просто крутились и офигевали от экранов и команд. Только потом информация по капелькам дотекла до нас. Информация о том, что весь сыр-бор был из-за неправильной сетки ПВО. Сейчас, по прошествии стольких лет, думается: какая, блин, разница, кто как квадратики пронумерует, а получается, что сие могло привести к всеобщему катаклизьму. Впрочем, и на гражданке неправильно проставленные буковки, циферки и стрелочки, например, у авиа-или ж/д диспетчера, тоже могут иметь весьма печальные последствия.

Как меня чуть не оженили

Первый год своей службы я ходил холостым. И «во дни тягостных раздумий» Петрович частенько успокаивал меня: «Не боись, лейтенант. Найдем мы тебе бабу. Без п… ы, но работящую». Временами последнее предложение заменялось на: «беременную, но работящую». И вот в один из таких дней Петрович, наверное, решил привести свою угрозу в действие.

Начало картинки я не помню. Помню только с места, когда мы с Петровичем оказались в хате председателя какого-то колгоспа (коллективного господарьства или, по-нашему, колхоза). Как мы там оказались – извиняйте, не помню. То ли было это на учениях, когда мы пошли налаживать связи с местным населением, то бишь с руководством оного. То ли это было, когда мы с Петровичем зачем-то поехали в село Вербка-Мурована. Да и какая, в сущности, разница. Оказались у председателя – и оказались.

Помню, сели за стол. На нем зараз появился, как вы уже поняли, самогон – ну как же без него! Петрович меня представил: «А это наш москвич». На что председатель сразу оживился: «О, как классненько! А я за него дочь свою выдам». Откуда ни возьмись появилась та, которую хотели за меня просватать. Замещенная память рисует (из фильмов, наверное) национальный малоросский наряд, стать – кровь с молоком, хлеб-соль на рушнике и имя Ганка. Разумеется, этого ничего не было. Помню только дурацки хихикающую деваху с бюстом не иначе как пятого нумера, которая шастала туда-сюда, принося снедь и выпивку. Я даже испугаться не успел уготованной мне участи, как уже выпил установленную самим же для себя безопасную меру самогона. После чего при очередном разлитии горилки выдал дежурную фразу: «Все. Мне хватит». Это привело к немой сцене. Председатель удивленно посмотрел сначала на меня, потом на Петровича, наверное, мысленно вопрошая его: «Кого ты мне привел?» Петрович так же, одним взглядом, ответил: «Ну что делать. Такой вот москвич. Могут же быть у человека маленькие недостатки». Наконец председатель обрел-таки дар речи и выдал: «Да на фига мне такой зять, который и выпить-то толком не может! Нет, не отдам за тебя свою Ганку (пусть здесь это будет она)». У меня с души отлегло. На этот раз обошлось.

На втором году службы я уже и сам (или так тогда казалось, что сам) женился. Причем жена не подходила ни под одно из двух определений Петровича.

Раз уж в этой картинке идет речь не о войне, а о мире (лавры Льва Николаевича не дают спокойно спать), то и продолжим ее еще чуть-чуть двумя полукартинками про любову.

В то время меня несколько удивляли более патриархальные взгляды на взаимоотношение полов, царившие на Хмельничщине. Еще на первом году службы я встречался с местной девчонкой, но, кажется, у нас даже до поцелуев не дошло. Помню, мы как-то шли с ней по п. г. т. и держались за руки. Потом я без всякой задней мысли, неосознанно, поскреб своим пальцем внутреннюю сторону ее ладошки. Ответная реакция меня очень удивила. Девушка выхватила, как ошпаренная, свою руку из моей и надулась. Я был весь в непонятках. Видимо, почувствовав, что я не имел никаких дурных намерений, она через какое-то время сказала, что это очень плохой жест парня по отношению к девушке. Других подробностей не последовало. И вот я до сих пор так и не знаю его скрытого смысла. Не могу сказать, что от этого ночей не сплю, но все-таки интересно. Может, это как-то связано с глаголом «скрестись» и его вторым смыслом. Но честно в тот раз был – «не виноватая я».

На втором году службы, в один из приездов жены (которую я выписал из своего Подмосковья), мы поехали в Хмельницкий. Уже не помню зачем, может – просто погулять. Мы шли по тротуару одной из центральных улиц. Я обнимал жену за плечи и поначалу никак не мог понять – почему практически все проезжавшие мимо нас машины притормаживали. А некоторые еще и бибикали. Может, они хотели сказать – молодец, мужик, давай. А может, еще что-то другое. Это тоже, наверное, так и останется для меня тайной, покрытой мраком. Просто в конце восьмидесятых в Москве, да и ее окрестностях, молодые люди спокойно обнимались и даже целовались практически везде, исключая, может быть, Мавзолей. А Хмельницкий был вроде как даже ближе к границе с западным миром, но почему-то более пуританским.

Жена да убоится…

Ну раз уж здесь про любову речь пошла, то еще вам одну картинку про ее родимую нарисую.

Вы когда-нибудь встречали девушку, взрослую девушку двадцати пяти лет, которая панически боится свою мать? А я встречал. Больше скажу – женат был на такой. Дело-то уже давнее, больше двадцати лет минуло, страсти многие поулеглись, можно, наверное, и рассказать.

И женился-то я на ней тоже не вполне обычно. Ну, не так, чтобы уж очень оригинально, но все-таки. Приехал в отпуск из армии, познакомился (до этого ее не знал) и расписались через две недели. Не верите? Говорите, что после подачи заявления даже тогда надо было месяц ждать? Правильно говорите, но и я не вру. Для особо одаренных своя очередь имелась. Нет, никакой я не блатной был, как, впрочем, и сейчас. Да и ребеночка мы не успели за две недели заделать. Просто когда решили, что жениться надобно, то надел я свою лейтенантскую форму, подпоясался портупейкой и почапал в загс. Там – к заведующей: так, мол, и так, хотим, понимаете, пожениться, а отпуск мой через две недели заканчивается, а по законам совейским ждать месяц надобно, для проверки чуйств. Неувязочка получается. Не погуби, матушка-законница, в ноги кланяться будем, только не дай захиреть на корню зарождающейся ячейке общества. Ну не так, конечно, но где-то очень близко по смыслу. Заведующая на форму мою военную глянула, но ей одной не поверила, еще запросила отпускной билет и удостоверение личности офицера. Покрутила их туда-сюда, только что не понюхала и на зуб не попробовала. Потом тяжело выдохнула, типа: «Ну что же с вами делать-то?» – и стала даты свободные предлагать. Две недели мы продержались, не разбежавшись, и благополучно зарегистрировали свои отношения под традиционный марш Мендельсона.

О чем это я? Ах да, о страхах девичьих. Так как женились мы, можно сказать, впопыхах, не очень хорошо изучив друг друга, то пришлось это уже потом в браке наверстывать. Сразу после свадебки укатили мы на Украину, где я службу свою отбывал. Я – на год оставшийся, а женушка свежеиспеченная – на время отпуска своего внеочередного, милостиво предоставленного администрацией. Пошли мы как-то с супружницей моей законной на тамошний узел связи на родину нашу малую позвонить. По дороге жена мне и говорит:

– Жень, я постричься хочу.

– Ну, хочешь, так и постригись. В чем проблема-то?

– А мне мама не разрешает.

Мое удивленное лицо и, наверное, ответ типа: «Ну, ты же уже взрослая девочка».

На узле связи из трех автоматов междугородных один был очень милостив к звонящим: соединять соединял, а пятнадцатикопеечные монеты не глотал. Можно было звонить сколько душе угодно. И наверняка про это не только мы знали. Но, видать, мало кому междугородная связь в нашем райцентре требовалась, вот и пользовались мы ею по большей части одни.

В тот раз сначала я своих родителей успокоил, что все у нас в порядке, потом уже женушка аналогичное своим по проводам пропела. Уже ближе к концу общения, прямо перед самыми прощаниями, она напоследок выдала:

– М-а-а-м, мне тут постричься пришлось.

Вторую-то часть диалога я не слышал, поэтому могу только домысливать, как теща моя, недавно обретенная, неодобрение свое выражала. Но выражала, потому что жена продолжила извиняющимся тоном, противно растягивая слова:

– М-а-а-а-м, я тут в мужниной хате вещи хотела на антресоль убрать. Полезла, а там на меня банка с краской опрокинулась, краска на волосы пролилась. Я их мыла, мыла, но они все равно слипшимися оставались. Никак не отмывались, вот и пришлось постричься.

Вот такая навороченная женская ложь, чтобы оправдать вполне невинный проступок. Да даже и не проступок вовсе, человек двадцати пяти лет отроду, уверен, имеет право самостоятельно определять длину своих волос. А тут такое вранье. Мне бы здесь насторожиться, как Штирлицу. Хотя чего уж там, штамп-то в удостоверении личности офицера уже проставили.

Впрочем, на тот момент меня ни штамп тот, ни фантазии жены относительно стрижки ее никак не напрягли.

Были ли еще такие эпизоды в нашей совместной жизни, со страхами жены связанные и меня как-то касающиеся? Конечно были. Не все, правда, сейчас, через двадцать с лишним лет, вспоминаются. Ну, вот, например, уже перед самым дембелем, приехала ко мне опять благоверная. И в какой-то момент говорит мне: «Жень, а давай ты в армии останешься». Я прибалдел сначала от такого поворота, а потом объяснять стал, что я-де человек по духу абсолютно гражданский, в армии нахожусь исключительно по принуждению и жду не дождусь, когда смогу вернуться на гражданку, чтобы реализовать свой недюжинный потенциал в науках разных и других отраслях человеческой деятельности. Больше этот вопрос жена не задавала. Сейчас-то я думаю, что предпосылки к нему тоже были вызваны нежеланием жены возвращаться поближе к своей властной матери. Хотя, может, я и ошибаюсь.

Отслужил я год оставшийся, вернулся в свой родной подмосковный городишко. Первое время мы у тещи обитали, потом перебрались в комнату, которая жене, можно сказать, в наследство от деда досталась. Я в ней ремонт сделал. Наверное, последний раз в жизни паркет вручную циклевал. Проводку поменял, она там внешняя была. Потом переехали, тоже не без скандала, от тещи горячо любимой. Одни жить стали. Родители, правда, что те, что другие, периодически приходили (ведь в одном же городке небольшом жили), вмешивались. Но вроде как терпимо, или это так только мне казалось? В декабре ребятенок народился, забот еще прибавилось. Но заботы те, как мне казалось, радостные или, на худой конец, терпимые. Я помимо преподавания в институте еще на одну работу на полставки устроился – сосед по коммуналке помог. Это я оправдываюсь, что ли? Может, и оправдываюсь. В общем, жили как-то, как все. Денег, конечно, не хватало, да и на них купить тогда мало что можно было. Помню, как за молоком сынишке два часа в очереди простоял, с матюгами, давкой и драчками. Но ведь ничего, выжили. И дальше б жили, если бы не…

Прихожу я как-то домой с работы, а жена меня вся такая светящаяся встречает. Я в непонятках, а она и говорит: «Радуйся, Женя, мы комнату эту обменяли и в четверг с мамой съезжаемся». Я как стоял, так чуть ли не сел прям на пол. Ведь до того ни слова о обмене и переезде не было. И ведь знала же жена, что я ну никак не горю с ее мамой жить. Даже, напротив, категорически не желаю. Пока я находился в прострации, жена продолжила атаку: «Ты ведь с нами поедешь?» Я, еще абсолютно не придя в себя, ответил: «Да».

Зачем она это сделала? Почему так? Почему сама за нас троих: себя, меня и сына нашего десятимесячного, решение приняла? Да конечно, не сама, наверняка ее теща науськала. Так и слышу ее голос: «Да куда ж он денется-то с подводной лодки. Конечно, с вами поедет. Он же и тебя любит, и сына тоже, конечно поедет».

Я все понимаю. Комната жены была, она юридически могла ею распоряжаться как вздумается. И с ребенком малым одной трудно, с мамой, наверное, проще. Но ведь мы же семьей были. Нельзя же такие вопросы одной решать. А теще это зачем? На своем, пусть даже самом дурацком, настоять?

Пошел я в тот вечер к соседу своему по коммуналке. Он кроме того что начальником большим был, еще и пьяницей не меньшим. Бывало частенько домой в два ночи приходил и пел за дверью «Боже, царя храни». Это значит, последняя стадия у него случилась. И даже такая обстановка лично для меня была в тыщу крат лучше, чем переезд к «родителям по закону». Пришел я тогда к соседу и первый раз спросил у него: «у тебя есть?» у него, как водится, было. Сначала чуток с ним на кухне посидели. Потом оставил он меня с бутылкой, с которой я и провел ту ночь. С утра, когда жена на кухню вышла, я сказал:

– Ты знаешь, я не поеду жить к твоей матери.

– Ты же обещал.

– Извини, я передумал.

Последующие жены часто поначалу удивлялись, когда я в понедельник или, например, пятницу спрашивал: «Завтра четверг?» А в четверг был переезд…

Последний лист

Картинка эта началом уходит в детство. Из окна квартиры моих родителей кроме других домов и стройки была видна еще и воинская часть, стройбат. Сейчас этой части уже нет, но казармы остались, и квартируют там то ли МВД, то ли МЧС. Но для данной картинки это не суть важно.

Любил я в детстве после школы посмотреть в окно (ну, наверное, домашние задания делать не особо-то хотелось). И вот по осени я периодически наблюдал картинку, как солдатики бегали по расположению своей части и ломами сбивали с деревьев пожухлые листья. Зачем сбивали? Почему ломами? Такие вопросы – нет, не мучили, но крутились в моем мозгу. Так как спросить было не у кого, то на тот момент картинка так и осталась незавершенной…

Оказалось, что для ответа на эти вопросы надо было окончить школу, институт и пойти служить в Красную армию. Там картинка обрела свои законченные очертания.

Представьте себе казарму, дневное время. На кровати лежит «дедушка» (то есть солдат, приказ на дембель которому уже подписан, но из части домой его еще не отпустили). Может, и не совсем правильно определение «деда» дал, может, и за сто дней до приказа в эту категорию перекочевывали. Не помню, да и это здесь тоже не суть важно. Здесь я хочу обратить внимание, что события происходят в дневное время, а дедушка на кровати лежит, что категорически запрещалось. Запрещалось, но он все-таки лежит. Входит в казарму наш старшина – старший прапорщик Леня. Дедушка не вскакивает, как во времена своей «молодости», а продолжает лежать. Старшина тоже никак не реагирует на такое безобразие, а занимается какими-то своими делами. Дедушкам даже от командиров послабления были.

Мало оказалось дедушке простого лежания, решил он еще и голос подать, не изменяя своего положения в пространстве: «Товарищ старший прапорщик, а когда я на дембель пойду?» Старшина повернул голову в сторону вопрошающего и, не прекращая заниматься своими делами (что-то перебирая), ответил так: «А вот как последний лист с дерева упадет, так и пойдешь». Видать, дело осенью было. Интересно, а откуда я все это наблюдаю? Ощущения такие, что ни старшина, ни дедушка меня не видят. А видеонаблюдения тогда и в помине не было. Может, стою сбоку перед входом в спальное помещение казармы? Не помню.

Через какое-то время старшина выходит, а дедушка оживляется. Свистит или еще какие-то звуки издает, и, как сивки-бурки вещие каурки, пред ним нарисовываются солдатики младшего призыва.

– Бойцы! – вещает дедушка. – Чтоб к вечерней поверке на деревьях не было ни одного листика. Поняли?

Те послушно кивают.

– Ну, так время пошло! – продолжает дедушка.

Дедовщина у нас не шибко распространена была. Все-таки солдат только пятнадцать, да и ночью оперативный всегда присутствовал.

Вот дедушки и не шибко лютовали. Ломов «духам» для сбивания листьев не вручали. А ведь могли.

Скоро в армии не только сказка сказывается, но и дело делается – к вечерней поверке наверняка листьев уже не было. И пошел наш дедушка на заслуженный дембель на той же неделе. Старшина слов своих на ветер тоже не бросал.

А про ломы я другой анекдот слышал (может, тоже из реальной жизни сюжетец был взят). Дает дедушка (Д) молодым (М) задание:

Д: – Вот вам, хлопцы, ломы – идите плац метите.

М: – А зачем же ломами? Ведь метлами проще и лучше.

Д: – А мне не нужно «как проще». Мне нужно, чтоб вы задолбались.

Но у нас я такого не видел, чтобы ломами плац мели или листья ими сшибали, а вот в полку зубными щетками и бритвами безопасными сортиры солдатики драили.

С задания не вернулся

Отпуск для солдата – дело святое. Для офицера-двухгодичника тоже. Ведь второго уже не будет. Только дембель. Соответственно к нему и готовились. Я не исключение.

Уже и билеты купил. Не помню, на самолет или поезд, но купил. Несколько дней оставалось до моего убытия на малую родину, и тут у нас выходит из строя одна линия секретной связи (ЗАС). Выходит и выходит, у нас же их две было. Кажется, резервная и вышла из строя. Я тогда и значения-то особого этому не придал. Думаю, продержится рота мой отпуск на одной линии, а когда выйду, то вторую спокойненько починю. Но не тут-то было. Прознал про это командир мой. Вызывает меня вечерком за день до отпуска и спрашивает про текущее состояние с линиями ЗАС. Я, как на духу, отвечаю, что одна линия работает, на ней рота должна мой отпуск продержаться, а выйду из отпуска – со второй разберусь. Командира такой расклад почему-то не устроил. Его последнее слово было – ежели вторую линию ЗАС не починишь, то в отпуск не пойдешь. Я взбешенный выбежал из канцелярии роты. Зная своего командира уже с год, я не сомневался, что угрозу свою он легко приведет в действие, и плакали мои билеты на поезд чи самолет.