Помоги проекту - поделись книгой:
— Не знаю, — над всем. Мне кажется, если бы я поступила на какие-нибудь курсы, я бы от скуки с ума сошла. Вот певицей или писательницей мне бы хотелось быть, но у меня нет никаких талантов.
— Сирэн! — позвала её мать.
Она бесшумно отдёрнулась от окна и вошла в купе. Там о чём-то поговорила и снова вернулась.
— Мамаша говорит, что пора спать. Уже двенадцать часов. Спокойной ночи.
Не подавая руки, она кивнула Робустову головкой и скрылась за дверью. Он остался у окна и смотрел на тёмную степь, на такое же тёмное небо и на звёзды, которые казались ему необыкновенно крупными, такими, какими он их никогда не видал в том местечке, где жил прежде.
На следующий день, когда он вошёл в коридорчик, Сирэн уже стояла на прежнем месте у окна. Она была в другой, бледно-голубой кофточке, подпоясанной ремнём с золотою пряжкой, тщательно причёсанная, свежая и красивая как цветок после дождя. Робустов поздоровался и стал рядом. Потом пришли немец и чиновник. Снова завязался общий разговор. Робустов чувствовал, что Сирэн говорит с большим удовольствием с ним, чем с двумя другими спутниками, но нарочно отошёл в сторону и сделал угрюмое лицо.
Начался уже Кавказ. На станциях везде мелькали мохнатые шапки, кинжалы, крашеные бороды, и слышался быстрый гортанный говор. Разговаривавшие сильно жестикулировали, и казалось, что они бранятся между собою. Пейзаж тоже изменился. Степи уже не было. Поезд шёл по огромному луговому пространству, справа и слева окружённому холмами. Кое-где паслись стада, и виднелся дымок, подымавшийся столбом к чистому синему-синему небу.
Сирэн опять осталась одна, и Робустов стал рядом, совсем близко, возле неё. Иногда ветер подхватывал тонкие пряди волос на её висках, и они своими концами касались на мгновенье его щеки, и тогда ему не хотелось ни о чём говорить и думать. Проехали так две станции. Робустов неожиданно для самого себя вдруг сказал:
— Как мне хорошо с вами.
Сирэн сморщила носик и спокойно ответила:
— Если вы будете говорить глупости, я уйду.
— Не буду.
— Впрочем, мы и без того скоро простимся. У нас билеты только до станции «Беслан». Там мы будем в полдень. Оттуда поедем на Владикавказ, а потом по Военно-Грузинской дороге.
— Это ужасно досадно. Такие женщины как вы, не на каждом шагу встречаются.
— Я уйду.
Сирэн в самом деле повернулась и ушла в купе.
«Что она — кокетка или нет? — думал Робустов. — Если кокетка, то очень тонкая и умная, а если нет, то действительно такое существо, что… ещё два дня с ней и… можно свихнуться. Это хорошо, что они уходят».
Поезд прогремел по железному мосту через Терек. Вода в реке была мутная, с водоворотами, в которых крутились веточки и сено, и бежала удивительно быстро. «Точно моя жизнь», — подумал Робустов.
Миновали станцию «Прохладную», и показались настоящие горы, которые Робустов принял сначала за облака — до такой степени были нежны тоны и переливы снега на вершинах. Все они — и Машук, и Эльбрус, и Бештау и другие, названий которых Робустов не знал, грандиозные, неподвижные, чистые с яркими голубыми и лиловыми переливами, точно во сне мало-помалу выступили из тумана и резко обозначились на синем фоне неба. И тянулись они Бог знает как далеко от железнодорожного полотна, а Робустову казалось, что он чувствует холод их снега.
Он не мог оторваться от окна и вдруг понял, в чём сила их красоты. Видишь перед собою зимний пейзаж, чувствуешь, как провалился бы по колени, если бы пошёл там, по этому ослепительно сверкающему снегу, любуешься ярко лиловыми, падающими от этих великанов, тенями… и в то же время видишь, как освещает солнце бесчисленные стога сена, раскинувшиеся по зелёной долине Терека, как пасутся стада, тянутся по дороге арбы, и скачут на конях, стараясь обогнать поезд, казачата, загорелые, без шапок, иной с расстёгнутым воротом сорочки, и чувствуешь вокруг себя тёплый радостный летний день. И глаза, не видавшие никогда, как дружно могут жить по соседству зима и лето, и нервы, никогда ничего подобного одновременно не ощущавшие, — поражаются и точно затрудняются передать мозгам всю силу впечатления.
«Только среди такой природы и могут вырастать и развиваться такие создания как Сирэн», — думал Робустов.
— А знаете, — мама передумала. Она боится ехать по Военно-Грузинской дороге. Значит, ещё целые сутки будем ехать вместе, — раздался вдруг её голос.
— Кисмет — судьба значит, — ответил Робустов, обернулся, и глаза его засветились радостью.
— Откуда вы знаете это слово? — спросила Сирэн, улыбаясь.
— Так вспомнилось: должно быть, читал где-нибудь.
На станции «Беслан» поезд стоял очень долго. Робустов познакомился с матерью Сирэн и по её просьбе взял им билеты дальше. После обеда гуляли по платформе вместе с немцем и чиновником. Немец предложил снять группу, на что все согласились. Потом Робустов стал рядом с Сирэн, и немец снял их отдельно. Захотел сняться с ней и чиновник. Сирэн согласилась, но как только открылся объектив, засмеялась и замотала головой. На станции Робустов купил в книжном шкафу два тома рассказов Чехова. Когда снова поехали, Сирэн взяла книги и стала одну из них перелистывать.
— Вы никогда не читали Чехова? — спросил Робустов.
— Никогда.
— Перед выездом я прочёл один его рассказ, который было уже забыл, но теперь, увидав вас, вдруг вспомнил. Рассказ называется «Красавицы» и произвёл на меня сильное впечатление верностью тех ощущений, которые испытывает человек при виде красоты. Главное же, что героиня первой части рассказа — армянка, и теперь я не могу её себе иначе представить как с вашим лицом.
Сирэн с любопытством задвигала губами и носиком точно зверёк, обнюхивающий воздух.
— Это интересно, — оказала она. — Прочтите мне его вслух. Пойдёмте сядем в нашем купе, а то у меня уже ноги устали.
— С удовольствием, только, может быть, ваша мама будет иметь что-нибудь против этого.
— Ничего ровно. Знаете, сегодня с утра она была недовольна тем, что я с вами разговариваю, а когда узнала, что вы женаты, как будто, успокоилась; правда, это странно?
— Пожалуй.
Они пошли и сели рядом. Робустов читал громко и просто. Сирэн щурилась и часто улыбалась.
Проходивший мимо купе немец остановился у двери и несколько времени внимательно слушал, потом, вероятно, ничего не поняв, вздохнул и пошёл дальше.
— Хорошо? — спросил Робустов, окончив рассказ.
— Хорошо.
— А я думал, что вы обидитесь за то, что я вас сравнил с необразованной и простой девушкой.
Сирэн снова улыбнулась, поправила машинально свою причёску и вместо ответа спросила:
— Правда ли, будто русские убеждены в том, что всякая армянка должна быть непременно глупа?
— Не знаю. Может быть. Во всяком случае не я. Хотите, прочтём ещё один рассказ, который называется очень странно: «Без заглавия», только я боюсь, одобрит ли его ваша мама. Видите ли, в нём говорится о таких вещах, о которых с молодыми девушками говорить не принято.
— Ничего, читайте, во-первых, потому что я не только девушка, но ещё и человек, а во-вторых, потому, что мама вообще плохо понимает по-русски, особенно если читать вслух.
Робустов взял другой том, разрезал в нём несколько страниц и стал читать. В рассказе говорилось о том, как настоятель одного древнего, глухого католического монастыря, глубокий старик, пошёл в город с целью учить и спасать людей от пороков. Там он попал в дом разврата, и всё виденное произвело на него страшное и грустное впечатление. Возвратившись в монастырь, он со слезами на глазах, картинно рассказал монахам о падшей женщине необыкновенной красоты, которая продавала себя всякому, кто хотел её иметь. Монахи слушали очень внимательно. «Когда он на другое утро вышел из кельи, в монастыре не оставалось ни одного монаха. Все они бежали в город», — так заканчивался рассказ. Сирэн слушала с широко раскрытыми глазами, личико её было грустно, а губы сложились в презрительную улыбку. Она притихла и долго молчала.
— Рассказ произвёл на вас тяжёлое впечатление? — спросил Робустов.
— Не только это… Первый рассказ, который вы прочли, написан красивее, и всё-таки второй гораздо лучше его. Один такой рассказ стоит десяти проповедей.
«Да она в самом деле умна», — подумал Робустов.
Дремавшая на другом диване мать Сирэн сказала ей что-то по-армянски — должно быть, ей не нравилось присутствие постороннего мужчины.
— Мама жалуется, что ей нездоровится, — перевела Сирэн.
— Видите, я говорил, что мы стесним вашу маму.
— Нет, нет.
— Нет, уж я пойду к себе.
Робустов вышел. Сирэн посмотрела ему вслед и осталась. В мужском купе немец сидел и писал что-то в тетради, переложенной листочками папиросной бумаги и похожей на копировальную книгу. Чиновник лежал с сигарой в зубах и скучал. Старый генерал ходил взад и вперёд и старался подбросить ногою под диван кусочек бумажки, видимо раздражавший его.
— Что это вы делаете, Herr Pestler [3], дневник пишете? — спросил Робустов по-немецки.
— Да, — сухо и важно ответил он и добавил, — это одновременно и дневник, и письмо жене. Подлинник остаётся у меня, а дубликат, на папиросной бумаге, я отсылаю ей. Папиросная бумага весит немного, таким образом, письмо может быть очень длинным, и не нужно добавлять на него второй марки.
— Prachtvoll [4], - ответил Робустов.
И вспомнился ему один малоросс-помещик, замечательный своей ленью. Когда ему говорили: «Ну, хорошо, Степан Данилович, при своих средствах вы, конечно, можете лежать целый день, но ведь думать вам всё-таки приходится», он обыкновенно отвечал: «А на шо мини думать, я за себе нимця найму — шоб думав» [5].
— А вы очень скучаете без своей жены? — спросил Пестлер.
— Очень, — ответил Робустов, глядя немцу прямо в глаза.
— А что вы сейчас читали вместе с этой Fräulein [6]?
— Один поучительный рассказ.
— Какого автора?
— Чехова.
— Как?!
— Чехова.
— Это очень остроумный писатель, — сказал чиновник.
— Может быть, вы будете так добры, переведёте этот рассказ господину Пестлеру, — сказал Робустов, обращаясь к нему. — Рассказ невелик, а вы владеете языком лучше меня.
— С удовольствием, да я и сам его не читал.
Чиновник взял книгу, и глаза его забегали взад и вперёд по строчкам. Окончив читать, он сделал недоумевающую физиономию и сказал:
— Нечто весьма туманное.
«Ну, брат, тебе зажжённую спичку поднести к глазам, так и та покажется туманной», — подумал Робустов.
Чиновник пододвинулся к немцу и медленно стал переводить. Тот наморщил лоб и внимательно слушал, а когда чтение кончилось, покраснел и сказал:
— Такие рассказы писать и даже читать — большой грех. Этот автор напоминает мне француза Мопассана.
Чиновник весело захихикал.
— Да, это ужасный рассказ, — снова проговорил немец. — И Fräulein не обиделась, когда вы его прочли?
— Нет, напротив, он произвёл на неё глубокое впечатление.
— Schrecklich [7].
— Ну, что же, значит мы с вами в литературных вкусах не сходимся, а вот кстати у меня к вам есть просьба. Я вам дам свой адрес и оставлю денег, а когда вы отпечатаете тот снимок, который сделали с меня и с этой Fräulein, то, будете любезны, вышлите мне его.
— Хорошо, хорошо, очень хорошо, — скороговоркой ответил Пестлер, потом встал и пошёл в соседнее пустое купе, где лежали его фотографические принадлежности.
Минуты через две он вернулся. Вид у него был торжествующий.
— Ах, какое несчастье, какое несчастье… — сказал он.
— Что такое? — спросил Робустов.
— Вообразите, когда я снимал, я забыл переменить пластинку и, таким образом, оба снимка вышли на одной пластинке и окончательно испорчены.
Немец и чиновник, точно сговорившись, вдруг начали хохотать. Смеялись они долго и весело точно мальчики в цирке.
«Неужели они завидуют тому, что Сирэн предпочитает говорить со мною», — подумал Робустов, постарался улыбнуться и вышел в коридорчик.
Сирэн стояла у окна на прежнем месте. Он подошёл к ней и рассказал ей обо всём, что делалось и говорилось в мужском купе.
— Вот 6едные, — сказала Сирэн и улыбнулась.
— Что бедные, это Господь с ними, но меня вот что интересует: Сирэн училась немного у папы и мамы, немного у людей в синих сюртуках, которые ей давали тоже немногое, и понимает… А те — один едет просвещать тёмных людей, другой окончил две академии, и оба дико хохочут после прочтения такого рассказа.
Рука Сирэн лежала на подоконнике, Робустов незаметно положил на неё свою и чувствовал, как её ручка нежна и горяча. Сирэн минуты две не отнимала её, потом потихоньку освободила и едва слышно произнесла:
— Ну, зачем?..
Солнце подходило к западу, и снежные вершины, уже значительно отдалившиеся от железнодорожного пути, стали ярко-оранжевыми и ещё более красивыми. Незаметно скоро совсем стемнело, и по небу засветились крупные зеленоватые звёзды. На одном из разъездов, недалеко от станции «Дербент» ожидали встречного пассажирского поезда и стояли очень долго. Сирэн надела верхнюю кофточку и попросила у матери позволения погулять. Ступеньки вагона пришлись высоко над платформой, и, помогая Сирэн сойти, Робустов почти снёс её на руках. Охватив рукой её гибкую талию, он невольно зажмурил глаза, и ему захотелось, чтобы этот момент продолжался бесконечно долго.
На втором пути стоял длинный товарный поезд, часть его была внутри освещена, и там виднелись силуэты людей. Поезд был воинский с возвращавшимися после службы домой кубанскими казаками-пластунами.
В последнем вагоне они сидели целым рядом, свесив ноги, и пели.
Один голос, удивительно высокий и звенящий как стальная струна, начал:
А хор, небольшой и негромкий, тихо вступил:
И весь его снова покрыл один звенящий голос словами:
и сразу стих, точно уплыл к звёздам.
Поделиться книгой: