Зарубежный криминальный роман

Гюнтер Лофлёр, Джон Кризи, Шарль Эксбрайя

ЗАРУБЕЖНЫЙ КРИМИНАЛЬНЫЙ РОМАН

Гюнтер Лофлёр

ПОДОШВЫ ИЗ МИКРОПОРКИ

I

Ряд — это длинная улица, почти бесконечная. Во всяком случае она такой кажется Эдгару в его теперешнем настроении — смеси злобы и страха.

На краю тротуара сидит мальчик, вспотевший от игры, усталый. Ему-то хорошо отдыхать в тени дома — он маленький и не понимает, как следует вести себя в мире взрослых.

Эдгар бежит через проезжую часть на другую сторону улицы. Там светит солнце. Он ни разу не оборачивается, даже не слышит преследователя с отвратительно мягкими подошвами ботинок, но точно знает: человек с микропористыми подошвами всегда позади и скользит за ним через дорогу, словно тень.

Ряд — длинная улица, но не самая длинная улица в мире, тем более не бесконечная. «Счастье, что здесь рядом угол, — думает Эдгар. — Если я сверну, окажусь на другой улице. Тогда преследователь на микропорках останется ни с чем».

Но у «Шмидта и Хантера» длинные руки. Они не скоро отстанут, если человек вроде Эдгара Уиллинга тащит через Франкфурт в безобидно-красивом портфеле опасное оружие, бомбу, которая, взорвавшись, всклубит огромную тучу пыли и развеет миллионное состояние «Шмидта и Хантера». Чтобы этого не случилось, человек на микропорках работает на Бертона, а Бертон работает на «Шмидта и Хантера», только, конечно, работает по-другому. Бертон — это кисть руки, человек на микропорках — мизинец, но оба — часть длинной лапы, неустанно тянущейся вслед Эдгару Уиллингу за его портфелем.

Человек Бертона спешит за спиной, ступает мягко и пружинисто, как кошка. Когда Эдгар заглядывает в витринное стекло, он отчетливо видит на мостовой покачивающуюся фигуру.

Скоро появится парк с тенями, скамейками и детьми, копошащимися в кустах и ищущими пасхальные яйца. Потом снова улица, новый угол, другая улица и, наконец, отдельно стоящий дом.

Эдгар чувствует: ему удастся перехитрить человека в микропорках. Он обходит здание, открывает дверь, встает в прихожей дома и ждет, пока человек пройдет мимо, затем поворачивает обратно.

Эдгар переходит на трусцу, начинает бежать, люди смотрят ему вслед. Наверно, они удивляются и ломают голову, куда может бежать человек в пасхальное воскресенье.

Неожиданно он оказывается в аллее, затем на авеню, как говорят у него дома. С противоположной стороны отходит трамвай. Возле остановки стоит женщина и мальчик в матроске.

Мальчик смеется, вытирает ручки о белую рубашку и изумленно раскрывает глаза.

— Мама, а пасхальный заяц тоже ездит на трамвае?

— Иногда ездит, — отвечает дама и берет мальчика за руку. — Например, если ему нужно очень быстро убежать или если он не хочет, чтобы pro увидели дети на улице.

— Простите, — бормочет Эдгар. — Вы стоите прямо на пути.

Тому, кто торопится так, как он, нельзя упускать трамвай. Пока приедет следующий, человек на микропорках снова появится или Бертон проедет мимо в черном «мерседесе» и начнется все по новой: побег и преследование.

Зато как замечательно ощутить спиной мягкую обивку сиденья, сделаться совсем маленьким, откинуться назад и вообразить, как преследователь на микропорках мечется по мостовой, безнадежно запутавшись в следах!

На третьей остановке Эдгар высаживается и ждет, пока трамвай отъедет. Но когда он хочет перебежать на другую сторону улицы, замечает, что слева от него, там, куда едет трамвай, навстречу ему мчится широкий шестиместный автомобиль — машина Бертона. За его окном Эдгар узнает тонкое выбритое лицо с постоянно красными глазами.

Эдгар недовольно отступает на пешеходную дорожку и ждет — чего, он не знает сам, может быть, чуда. Он стоит так открыто и незащищенно, как мишень на ярмарке. Раньше проводились ярмарки — когда он был маленьким мальчиком и жил с родителями в Галле. На ярмарках было очень весело. Он хорошо помнил.

Справа дерево, за ним — второе, в их тени — стойка афиши. Эдгар делает несколько шагов и поднимает воротник пальто — нет, не потому, что холодно, наоборот, ему ужасно душно и жарко, но за поднятым воротником он чувствует себя лучше, почти в укрытии. Человек с поднятым воротником напоминает лошадь с шорами. Он выглядит смешно и неловко. «А плевать, что неловко», — думает Эдгар.

Теперь он стоит, вперившись глазами в стойку афиши, словно близорукий человек, забывший очки, и чувствует на лице прохладу бетона. Он бездумно рассматривает плакаты. В «Вечной лампаде» танцует Меньшикова. Зачем здесь Меньшикова? Буквы огромные и нечеткие. Они танцуют, расплываются. В висках ломит. Эдгар закрывает глаза. Бумага пахнет клеем и красками. Зачем здесь Меньшикова, Элеонора Федоровна Меньшикова, дочь Федора Борисовича Меньшикова? Именно в «Вечной лампаде», в этой «конечной остановке разумного существования», как любит выражаться Вендлер? Меньшикова, «черная роза Бостона» с двумя-тремя серебряными нитями в волосах, «газель Парижа», чуть-чуть полноватая в бедрах, возвеличенная газетами лучшая балерина столетия. — Зачем здесь она? Неужели ее уже смешали с грязью? Что ж, такое бывает. В наше время жизнь быстра, ценности меняются с космической скоростью.

Эдгар прижимает лицо к бетонному столбу. Плакат с устало улыбающейся, рано отцветшей «розой Бостона» приятно мокр и свеж.

В ведьмин котел его чувств капает чей-то голос, замешанный на слизи и моторном масле, назойливый и фальшиво-мягкий:

— Смилуйтесь, мистер Уиллинг, дайте бедняге прикурить. Воскресенье без сигареты — как танец Меньшиковой без секс-грампластинки «Шмидта и Хантера».

На этот раз Эдгар видит человека на микропорках на кратчайшем расстоянии перед собой. Его взгляд скользит по бледным одутловатым щекам и застревает на паре водянистых выпуклых глаз. Что за человек этот тип с толстыми щеками и глазами навыкате? Деградировавший академик, уволенный чиновник, обанкротившийся бизнесмен? В любом случае он из тех, кто привык предъявлять претензии и, перемолотый жерновами пресловутого двадцатого века, сброшенный в навозную яму, бьется теперь, чтобы с помощью Бертона добыть себе денег и встать на ноги.

Из района Бергена долетает мягкий ветерок. В горах теперь красиво. Там цветут миндальные деревья, благоухает первая сирень, в вишневых садах ветки облепляет ослепительно-чистая белизна. На телевизионных антеннах весело щебечут скворцы. А здесь, в самом центре города, в тени оклеенной плакатами стойки, начинается сражение. «Шмидт и Хантер» переводят в наступление свою армию для подавления безумно-отважного смельчака, решившегося выступить наперекор воле сильных мира сего.

«Дальше! — думаю Эдгар. — Вот и я стою теперь за кулисами отвратительного театра». Он прижимает к боку портфель и отворачивается. У кожи успокаивающе-терпкий запах. Прохожие щурятся на солнце и вытирают лбы. По какой причине, по какому праву они потеют? Для них кругом мир. Что они понимают в войне, которая, невидимая, бушует у них перед глазами? Если б они все знали и понимали, Эдгар смог бы первому встречному сунуть в руки портфель с бомбой, и тот, наверное, взял бы его и передал дальше, как эстафетную палочку. Но поскольку люди совершенно не в курсе дел, и им невозможно объяснить все на месте, Эдгару не остается ничего иного, кроме как предпринять попытку прорыва. Если ему удастся прорваться к Шульцу-Дерге, это уже будет половина победы, если не вся.

Твердо решив все поставить на карту, он оставляет толстощекого возле стойки и медленно пересекает улицу. Справа приближается широкий черный «мерседес». Автомобиль проезжает мимо него совсем близко, так близко, что Эдгар невольно съеживается. «Вот видишь, — хочет сказать ему Бертон, — ты на волосок от смерти и, если не сдашься, дело может кончиться для тебя трагедией. Малейший неосторожный поворот руля — и тебе крышка. Обычное дорожное происшествие, одно из десятков за сегодняшний день».

За «мерседесом» Бертона сигналит свободное такси. Водитель, кажется, дремлет. Это из-за яркого солнца, от него болят глаза, но все же оно не может помешать водителю, отцу четырех детей, заметить взмах руки.

Никогда в своей жизни Эдгар так проворно не залезал в автомобиль. После удара дверцы шофер хмурит лоб — он боится за стекло.

— Куда?

— Поверните.

Сиденье обжигает тело — обивка нагрелась солнцем.

На часах без десяти десять. Тихо поет мотор.

— Теперь направо.

— В этот переулок?

— Да, но скорее! Потом налево, потом прямо.

Они мчатся по улице, узкой и почти безлюдной. Бертон в «мерседесе», наверное, застрял на месте. Эдгар смотрит назад. Человека на микропорках нигде не видно.

— Быстрее, пожалуйста! Вы не можете увеличить скорость?

«Американец, — думает водитель. — Это заметно по акценту».

Он жмет сильнее на педаль акселератора.

— Теперь налево… направо… снова налево. Стоп!

Взгляд через стекло. Пустынное место. Несколько человек. Сегодня Пасха.

— Хорошо. Поедем дальше. Нахтигаленвег, дом — три.

«В моей профессии случаются прелюбопытные истории, — думает человек за рулем. — Наверняка, к янки кто-то приклеился, а я мотаюсь с ним, да еще и должен радоваться, если он не впутает меня в свои дела».

Дома расступаются. Такси обгоняют несколько машин. Мотор поет пронзительный гимн. Водителю все равно кого везти. Главное, чтобы пассажир был с толстым бумажником и умел себя прилично вести.

— Подъезжаем, — говорит шофер и думает: «Полиции нечего совать нос в чужие дела. Если кто-то ко мне пристанет, я сумею доставить ему неприятности».

Нахтигаленвег, 3. Квартира Шульца-Дерге.

— Ровно десять часов. Как это мы успели? — Эдгар сует водителю в руку купюру, тот снимает кепку: на вечер хватит.

На углу дома стоит скамья. На ней сидит человек. Он читает газету. Неужели он не нашел ничего лучшего в воскресное пасхальное утро, чем сидеть на скамейке и читать? Из-за кузова грузовика выползают две тени.

«В сущности, я ожидал увидеть более современный дом, — заключает Эдгар, подходя к садовой дорожке, — во всяком случае, более оригинальный; никогда бы не подумал, что Шульц-Дерге любит солидность».

Но какое ему дело, где живет Шульц-Дерге — в современной вилле или нет? Куда важнее сейчас тот факт, что из двоих, вышедших из-за грузовика, один — Бертон.

— Хэлло, Уиллинг, — говорит Бертон. — Не найдется ли у тебя минутка для меня? Так сказать, по старой дружбе.

Рядом с Бертоном топчется на мягких подошвах толстощекий тип с водянистыми глазами. Позади грузовика поставлен шестиместный «мерседес». Вот такие дела.

— Признайся, у меня неплохое чутье, — хвастается Бертон.

Эдгар глубоко вдыхает весенний воздух. Ветер пропитан ароматом почек и цветов.

Бертон смеется.

— На всякий случай я кое-кого поставил возле редакции. Видишь, Уиллинг, как я беспокоюсь о твоем здоровье! Я даже не позволил себе праздника, забочусь о тебе, как первоклассный ангел-хранитель.

Бертон смеется, но лицо его остается холодным и безучастным, как у манекена.

«Он видел, как я вчера заходил в издательство, — думает Эдгар. — Он все знает. Он узнал, что я хочу дать Шмидту и Хантеру решительный бой. Когда он накануне увидел меня выходящим из гостиницы с портфелем, он догадался, что я — к Шульц-Дерге».

Бертон смеется. У него своя манера смеяться — глухо, раскатисто и вызывающе.

Эдгар дышит тяжелым воздухом. Это не сладкий аромат вишневых деревьев и цветущих кустов в Бергене, а удушливый запах огромной сирени, тянущейся к солнцу в палисаднике виллы Шульца-Дерге.

Эдгар тоскует по оставленной гостинице в Бергене. Как хорошо будет (если, конечно, все кончится и он отдаст портфель в руки Шульца-Дерге), уютно усесться на террасе гостиницы, залитой солнечным светом, щебетаньем птиц и живой белизной цветущих вишен; он будет спокойно попивать кофе и ждать Джейн.

— Хватит! — рычит Бертон. — Кончай свои глупости!

Эдгар не отвечает ни слова, но его взгляд означает, что он намерен идти выбранным путем до конца, даже если он ведет в пропасть.

— Это дорого обойдется тебе, — добавляет Бертон, уверенный в невозможности склонить Уиллинга к капитуляции. — Ты не думай. Мы заплатим побольше, чем кто бы то ни было. — Он кивнул в сторону виллы Шульца-Дерге. — Даже больше, чем он.

Эдгар потягивается, прижимает к боку портфель, и Бертон больше не строит иллюзий. Он понимает смысл этого молчания и ругается про себя: черт, как можно быть таким непробиваемо-твердолобым, будто мир — единственная юдоль печали, а могила — рай, который стоит искать и находить. Несмотря на это, он вытаскивает последний аргумент, могущий оказать воздействие:

— А Джейн? О ней ты не подумал?

Эдгар поворачивает вниз дверную ручку. Металл на ощупь холоден и тверд. Да, что будет с Джейн? Он закрывает за собой калитку сада, медленно поворачивает голову. На улице стоят Бертон и толстощекий с подошвами из микропорки, в расстегнутом пиджаке, с руками в карманах. На мгновение в его душе встает все: страх, тревога, любовь к Джейн, жалость к ней и к самому себе, ненависть. Но теперь не время поддаваться чувствам. Теперь важно не утратить мужества, сохранить здравый рассудок, ведь он поклялся не сворачивать с этого пути. Он продаст свою шкуру как можно дороже, но если что случится, он сумеет умереть. Есть время даже свыкнуться с мыслью о смерти.

— Жаль, говорит Бертон. — Горе тебе. Такой сильный человек. Могу поспорить, ты не состаришься.

Он открывает калитку, толстощекий следует за ним.

— Как же ты ошибаешься!

— Ни с места! — произносит Эдгар. — Иначе ты будешь есть пасхальные яйца в больнице.

Бертон подмигивает Уиллингу. Он видит, что Уиллинг говорит совершенно серьезно, и сплевывает. В портфеле его пальцы сжимают рукоятку пистолета. Но позади Эдгара раздаются шаги, кто-то проходит мимо; звенит замок ворот.

На утреннем ветерке качаются цветущие гроздья сирени. Тяжела масса нежных лиловых соцветий, сладок их аромат, приманивающий жужжащих голодных пчел.

Поднимаясь по ступенькам, Эдгар думает: «Буду ли я в живых, когда Джейн придет вечером? Увижу ли я еще раз ее глаза, чистые, как безоблачное весеннее небо?» Затем его мысли уносятся домой, к тому вечеру в Ивергрине, в который она от него убежала.

II

Он уже давно был в нее влюблен, но никак не хотел себе в этом признаться. Каждый раз, когда они встречались, их взгляды пересекались, и ему казалось, будто она в душе смеется над ним. Он считал признаком слабости отвести глаза или даже намеком показать, что в нем происходит, постоянно пытался смотреть мрачно, краснея от досады на самого себя, и злился еще больше. Что-то в ней приковывало его внимание; по-видимому, не Одни только глаза, но и ее фигура, ее настроение. В шестнадцать лет она спасла жизнь маленькому мальчику. Это был отважный поступок. Втайне он уважал ее и сердился на себя. Он сто раз пытался внушить себе: ты не влюблен, ты не можешь в нее влюбиться, это было бы унизительно; она — дочь Шмидта, миллионера, твоего врага, а у тебя ни кола, ни двора, и ты даже не хочешь стать другим. Она подсмеивается над тобой, презирает тебя. Но Эдгару казалось, что слова его просачиваются, как вода в песок. Иногда он думал о ней день и ночь. Она имела какое-то сходство с идеалом девушки, сложившимся в его воображении. Разорившимся неграм она давала денег, помогала больным; она вела себя тактично и была необычайно красива.

Во время большой стачки их отношения завязались всерьез. Собственно тогда и началось все, что с тех пор гнало его по жизни и в истинном смысле этого слова двигало им.

Короткая техасская зима подошла к концу. На полях наступило время первых работ. Осушительные канавы были засорены; их пришлось копать заново, чтобы вода стекла и корневища растений могли нормально развиваться. Люди работали медленно, неохотно. Месяцами они не получали в руки ни дайма.[1] Почти все семьи жили в кредит. Осенью было заявлено, что с наступлением весны заработную плату повысят. Теперь повышение зарплаты означало катастрофу для фирмы. Вечером Эдгар отправился к отцу Генри, проповеднику негритянской общины в Ивергрине.

— Хэлло, Генри! Как настроение?

Отец Генри погладил свою седую щетину.

— Люди не знают, на что они должны жить. Они рассчитывали на повышение зарплаты. Теперь они попали впросак.

— Возмутительное надувательство, — проворчал Эдгар.

Отец Генри соединил ладони рук и кивнул.

— Выглядит очень похоже.

Эдгар ждал, что еще скажет отец Генри, но проповедник молчал.

— Если я не ошибаюсь, пора вмешаться профсоюзам, — сказал Уиллинг.

Отец Генри ухватился за воротник рубашки, словно он вдруг стал ему тесен.

— Если ты ничего не предпримешь, люди скажут: мы организовались потому, что некоторые пообещали нам помощь, но профсоюз сложил руки и ждет, пока мы погибнем. Значит, они надули нас так же, как и фирма. Красивыми словами сыт не будешь.

— И будут правы, — ответил Эдгар и, поскольку отец Генри молчал, распрощался с ним.

Эдгар пошел по Литтл Гарлему — мрачному пригороду веселого Ивергрина. Дощатые стены хижин потемнели от дождей и растрескались от жары. Десятилетиями они жарились на солнце и теперь выщелочились и деформировались. В переулках лаяли собаки. Они лаяли со страстью, прикрыв воспаленные глаза, заполняя хриплым лаем весенний воздух, словно им было больше нечего делать.

С Гольфстрима веял слабый ветерок.

Дети бегали босыми или в растоптанных ботинках, добытых из помоек белых. Повсюду мелькали их тонкие ножки — угольно-черные, коричневые, желтые, молочно-белые. Десяти-двенадцатилетние работали на картонном прессе. Там они прессовали макулатуру из соседних армейских бараков в тяжелые стопы. За это им перепадало несколько центов, а тот, кому посчастливится, находил в выброшенном картоне конфеты или упаковку печенья, а иногда даже неплохой отрез материала. Ведь должно же быть какое-то счастье у человека. Литтл Гарлем горевал. Женщины угрюмо сновали по переулкам. Если собаки лаяли, то только от голода. Литтл Гарлем надеялся на благословение весны и наделал долгов. Теперь он чувствовал себя одураченным, выглядел озлобленным, глубоко печальным и нищим одновременно. Все здесь взывало о помощи.

На следующее утро Эдгар взялся за телефон. Он просил Бертона о встрече.

— О'кей, — нехотя обронил Бертон. — Правда, в нашей стране не принято, чтобы большой бизнес шел навстречу работягам, но в этом случае я сделаю исключение.

Бертон прибыл через полчаса. Беседа получилась весьма бурной.