Помоги проекту - поделись книгой:
Через много лет, окончив консерваторию по классу гобоя, Катя уехала в Америку. А недавно, когда умерла моя мама, прислала мне письмо: «Марина, очень жаль, что не стало тети Томы, я помню вас. Если сможешь, приезжай ко мне в гости. Будем петь, пить и вспоминать наш дом и твою маму».
Вилма
Возможно, редкое, красивое имя, возможно, неспешное, пышное, даже роскошное тело, а может быть, просто воспитание, не позволяли ей носиться и быть «своим парнем» в рядах дворовой детворы.
Она всегда была взрослой и смотрела на наши шалости с тихой улыбкой.
Ей было всего тринадцать лет, когда Паша, студент из пединститута из четвертой квартиры, начал за ней ухаживать.
Каждый вечер можно было встретить их, прогуливающимися вокруг нашего дома. Надо сказать, что и наш, и соседние дома просто утопали в зелени. Вишневые, яблоневые, абрикосовые деревья весной пьянили ароматом цветов, осенью – плодов. Сирень, жасмин и акация дополняли гармонию запахов своею нежной цветовой гаммой. Золотые шары, мальва, георгины и гладиолусы превращали городскую окраину в романтичный, немного взъерошенный и запущенный сад.
Не было места лучше для прогулок влюбленных пар любого возраста.
Тусклый лампочки свет,
Плечи шалью широкой укутаны,
Воздух резкий, осенний,
Наши пальцы так горестно спутаны.
Семь часов до беды…
Мы её, словно птицы, услышали.
Нам сочувствует сад,
Чуть кивая озябшими вишнями.
Ангел мой, ты живи!
А клаксон всё гудит, надрывается.
Как легко на земле
Миг любви, не начавшись, кончается!
Паша погиб от ран, которые получил, служа после института на полуострове Даманский, у китайской границы.
А Вилма окончила политехнический институт, стала инженером, взяла на воспитание мальчика. Я видела ее лет пять назад. Ее лицо все так же озарено.
Когда от мыслей ночь бессонна,
Берут сомненья, гложет страх,
Мне светит юная Мадонна
С младенцем нежным на руках.
Глаза горящие бездонны,
Их свет не потускнел в веках!
Благословенна будь, Мадонна,
С младенцем в трепетных руках.
Оксана
Игры наши были не всегда безобидны. Иногда они наносили существенный урон семье. Как-то Оксана, начитавшись Стивенсона, предложила искать клады.
Вооружившись лопатками и ножами, мы вышли на пустырь за микрорайоном и стали копать. Копали почти весь день. Ничего не нашли. Иногда попадались какие-то кости. Самой значительной находкой была ржавая ложка. Радости никакой.
Сам процесс был, конечно, интересным, но хотелось драгоценностей.
Тогда Оксана предложила взять их дома, зарыть, а потом выкопать и обрадоваться.
Так мы и сделали. Вернее, наполовину так. Оксана сказала, что драгоценности ее мама прячет в шкаф под замок. Поэтому их надо взять у меня.
А у меня мамина шкатулка стояла на низком серванте открытой. В этой шкатулке лежала чешская бижутерия. Блестящая, красивая, но ничего не стоящая.
Среди стекляшек, завернутая в тряпочку, лежала прапрабабушкина брошь. Это была по-настоящему ценная брошь. Моя бабушка, когда их в двадцать четыре часа высылали из Крыма и не разрешили ничего взять с собой, все же схватила ее и провезла через многие лишения. Но тогда, в свои семь лет, я еще ничего не знала.
Это была золотая веточка с листочками и ягодками-изумрудами. Всего их было штук девять. Но два камешка отсутствовали. И, покопавшись в «драгоценностях», я решила, что эта брошь самая плохая, раз в ней пустые глазки. И меня не наругают, если я ее возьму.
Прихватив еще парочку не очень ценных бусинок, мы отправились на пустырь.
Там мы благополучно закопали «клад» и довольные пошли домой в надежде завтра выкопать его.
Но, видимо, уже тогда я обладала предчувствием. Мне было как-то не по себе, и вечером я сказала бабушке:
– А правда хорошая игра в клад?
– Какой клад? – насторожилась бабушка.
– Ну, я взяла из шкатулки кое-что, закопала, а завтра мы с Оксаной выкопаем.
– Это что же именно ты взяла?
– Да сломанную брошку какую-то. И три бусинки.
Нет слов, как расстроилась бабушка. Мы с ней часа два копались на пустыре, пытаясь найти наш клад. Но безуспешно.
Тогда я впервые ощутила вину и боль настоящей потери, как-то сразу поняв ценность брошки для бабушки. И для меня.
А причем здесь Оксана? Просто позже я увидела эту брошь на блузке ее мамы. Но изумруды были вставлены. Я не решилась рассказать об этом бабушке…
Гуля
Мама Гули работала товароведом в ЦУМе. Эта должность считалась очень значимой. Раньше красивых товаров было мало, в основном отечественного производства. Поэтому человек, который имел доступ к лучшим, импортным товарам, был в большом почете.
Гуля была очень умной, интересной и хитренькой девочкой, но училась плохо. Однако одежда у нее была лучше всех. Чешские сапожки, высокие, на меху, японская курточка джерси фирмы «Чери», даже джинсы, хоть и немецкие, но очень облегающие и симпатичные.
Лично меня это мало трогало, так как моя бабушка отлично шила, и мои платья были тоже хороши. Мы с Гулей благополучно дружили, хотя я была отличница. Гулин папа всегда ставил меня ей в пример, но Гуля философски заявляла: «Каждому свое».
Однажды ко мне прибежала счастливая Гуля и сообщила, что едет в самый лучший пионерский лагерь Артек.
Про Артек знали все дети. Это была сказка наяву у самого Черного моря, у подножья Аю-Дага, на родине моей бабушки, в Крыму, где я никогда не была.
Зависть впервые в жизни черным крылом накрыла мою детскую душу, но задрожавшими губами, с глазами, полными слез, я пожелала Гуле счастливого пути.
А по радио «Пионерская зорька» радостно сообщала, что самые достойные ребята, отличники, в этом году снова отправятся в волшебную страну пионеров – Артек.
Алеша
Ребята с нашего двора были большими выдумщиками. Все лето мы изобретали разные игры и развлечения. Это были и традиционные казаки-разбойники, и волейбол, и вышибалы, и прятки, и классики, и дочки-матери. А еще мы играли в трех мушкетеров, в индейцев, в привидения. Но самым любимым было строительство шалаша.
При огромном количестве деревьев во дворе, опавших веток всегда хватало. Шалаш мы могли строить целый день с утра до ночи.
Единственно, чего, верней кого, мы опасались, начиная стройку, – это Алешу.
Остроносый, очень худой, с глазами-пуговками, он, как бес, налетал на нас в разгар строительства и ломал всю нашу «архитектуру».
Спасу от него не было, так как он всегда заставал нас врасплох.
И вот однажды Оля – наш голубоглазый ангел в белых кудряшках, завидев Леху, вдруг сказала: «Алешенька, давай я тебя поцелую, а ты больше ничего не будешь ломать».
И странно, он не только согласился, но и не стал больше ничего ломать. А когда вырос, то окончил строительный институт и работал на БАМе. Была такая всесоюзная стройка.
Неужели одного поцелуя достаточно, чтобы человек превратился из разрушителя в созидателя?
Витя и Саша
В городе моего детства стоял такой благодатный климат, что окна и балконы были открыты настежь с ранней весны до поздней осени, из них вылетают с паром и жаром разные запахи: шурпы, которую почти каждый день варила саулешина мама; борща, над которым хлопотала тетя Зоя; плова с зерой, барбарисом и бараниной, над которым колдовал дядя Толгат; или просто кипяченого молока, которое каждый день пил дядя Паша, борясь с язвой желудка.
Из этих распахнутых окон с гуляющими занавесками доносились и разные звуки: гаммы, выводимые несмелыми олечкиными пальчиками, русское народное пенье тети Нади, иногда брань, не помню кого.
Но самые громкие звуки извергал на весь двор катушечный магнитофон братьев, Вити и Саши. «Кен бай ми лаав…» неслась непривычная тогда еще английская песня «битлов» над садами казахской столицы.
Эти братья, столь продвинутые в современном роке, были обожаемы всеми девчонками нашего двора. Но так случилось, что оба они влюбились в одну девочку Таню.
Они наперебой катали ее на велосипеде, приглашали в кино. Вите было шестнадцать лет, Саше, как и Тане, четырнадцать.
А Таня… Таня бредила горами.
Таня
Моя подруга Танечка, четырнадцатилетняя, тоненькая, голубоглазая блондинка, единственная дочь тети Зои, была на пять лет меня старше. Конечно, я тоже хотела быть альпинисткой, как она.
Однажды мама прибежала с работы среди дня. Другие соседи тоже. Все плакали, говорили, что Таня погибла в горах. Я села на диван и ни за что не хотела с него вставать.
Потом мама меня уговорила, и мы поехали покупать Тане платье в гроб. Ничего подходящего не было. Тогда мама в салоне для молодоженов купила кружевное белое платье невесты и венок.
Так в этом наряде я Таню и запомнила. Красивую, взрослую, спящую царевну.
С холодной, желтой хризантемой
Придет ко мне осенней мглой
Твой образ юный и земной,
Неся напев нездешней темы.
Я мокрых листьев аромат
Вдохну тихонько, осень это
Пришла, окутав теплым светом
Наш тихий дом и старый сад.
Надя
Надя жила в соседнем доме. Мы познакомились с ней, когда нам было по шесть лет. И сразу между нами установилась какая-то астральная связь.
Стоило мне подумать, сидя у себя дома: «Хорошо бы выйти во двор, а там Надя с куклой и коляской», и точно! Я выходила, а Надя – во дворе.
Однажды мы с ней были вместе в пионерском лагере. Лагерь – очень хороший. Высоко в горах. На территории самый настоящий зоопарк, с газелями и медвежатами. Пионервожатые с нами постоянно занимались. То КВН проведут, то конкурс песни устроят.
Но детям двенадцати-тринадцати лет хотелось и иных развлечений.
И мощная надина фантазия их сотворила.
Она сказала мне, что мальчик Женя влюбился в меня. А Жене сказала, что я в него влюбилась.
Не знаю, как долго бы продолжалась наша романтическая история с Женей, но Наде вскоре стало обидно, что она не у дел, и она раскрыла нам глаза, заявив, что все это придумала она.
В ярости я влепила Наде пощечину. И убежала в горы. Но к концу дня, обдумав все и взвесив, я поняла, что дружба для меня дороже. Тем более, Надя искренне раскаялась. Мы снова подружились.
Лиза
Лиза приезжала в наш дом к своей бабушке только летом. Всегда нарядная, неприступная, особенная. Мы ждали ее приезда, потому что без нее было как-то пустовато. Она никогда не гуляла с нами, но присутствовала, ибо ее окна выходили во двор. Она часто сидела на балконе и читала, или вязала, иногда посматривая на нас.
А мы посматривали на нее, почему-то не решаясь позвать. Наверное понимали, что она из другой жизни, более красивой, чем наша.
Однажды, играя, мы поссорились с подружкой Наташей из-за того, кому быть Констанцией в «Трех мушкетерах». Сначала просто препирались, а потом Наташка закричала: «Какая из тебя Констанция, ты же обезьяна, обезьяна, обезьяна!». Мне стало обидно, и я погналась за ней, нагнала, схватила за волосы и с ужасом обнаружила в своих руках целый клок очень мягких, слабеньких волос. Я совершенно опешила. Мой брат часто хватал меня за косу, но она никогда не подводила, была крепкой.
Я потом узнала, что у Наташи были проблемы с волосами. А тогда мне стало ее очень жалко. Я стала извиняться. Но Наташа заплакала, побежала домой. Вскоре во двор вышел ее старший брат Валера и крепко побил меня.
Родители мои были как всегда на работе, я заревела, легла на траву в палисаднике и вскоре уснула.
Проснулась от того, что меня гладили по голове. Это была Лиза.
Она со своего балкона все видела. Ее бабушка сказала: «Пойдем-ка, детка, с нами в кино. Называется “Майерлинг”. Не пожалеешь».
Мы пошли. Мне было двенадцать лет, но любовь, подаренная с экрана Катрин Денев и Омаром Шарифом, вылечила меня от обид и боли. Лиза приоткрыла мне дверь в другую жизнь.
Вместо послесловия
Мой город, ты отныне за границей
Моей страны и, кажется, судьбы.
Но так близки, так ощутимы лица,
Как будто в десяти шагах ходьбы.
Наш милый дом в шестом микрорайоне,
Хрущёвочка, ровесница моя,
Цветы и зелень на любом балконе,
Соседей разноликая семья.
Я помню, как на мам совсем не глядя,
Проспект Абая смело покоря,
Мы в первый класс бежим с подружкой Надей
По жёлто-красным листьям сентября.
И вот сегодня, как привет из детства,
Мне запах яблока напомнил о былом…
Дмитрий Цесельчук У Фариды
Ставрида мокнет под дождём
на проволоке ржавой.
На брюхе, вспоротом ножом,
слой соли залежалой.
Проглянет солнце и опять
запропастится на год.
Под проливным дождём стоять
у виноградных пагод,
где черви в палец толщиной
ворочаются в глине,
И цвет гортензий – неземной —
зеленовато-синий.
Как будто небо и вода
слились в одном букете…
А утром ставит Фарида
на стол созвездья эти.
Иду домой береговой каймой
Иду домой береговой каймой,
Над головой ветвей чернеют нити,
И месяц полукружьем ледяной
Колеблется в сентябрьском зените,
Как будто колокольчик лёгкий дышит…
А весь узор одной иглою вышит.
Олег Солдатов Путешествие во времени
О
Эта книга – шанс совершить небывалое путешествие во времени, познакомиться с людьми, которые в былые дни вершили судьбы поэтов и других людей, услышать рассказ о писателях-фронтовиках, о героях войны солистах Большого театра, о композиторах, артистах и художниках, чье творчество стало частью культуры.
Есть ли необходимость представлять автора – члена творческих союзов и клубов писателей нескольких стран, лауреата разнообразных премий и конкурсов по литературе и драматургии, публициста, писателя, поэта… Конечно, многие слышали его стихи по радио и, возможно, читали его книги… Пусть поднимут руки те, кто не пел в школе на уроках музыки про солнечного зайчика: «Я зайчик, зайчик, зайчик, – скачу, скачу, скачу. Я солнечный, а значит, скачу куда хочу…». За плечами поэта сотни произведений для хора, спектаклей, студийных и концертных записей, множество памятных встреч… И вот, взмахом волшебного пера он будто спрессовал время и поместил его в своеобразный шкаф, хранящий беседы, портреты, события…
Автор великолепный рассказчик и поэтому перед тобою, читатель, не просто воспоминания, а живописные истории, документально точные, зримые через толщу прожитых лет мысленным взором писателя, вместившие только самое важное, самое ценное, сокровенное. Истории эти перекликаются между собой, рисуя картину жизни самого автора и не только… Переходя от главы к главе ты непременно почувствуешь искусно вплетенную сквозную нить размышлений о вечном, об отношениях поэта и власти, о дружбе, о бескорыстии, о суровой участи таланта и, конечно же, еще о многом… И не случайно автор не без тонкой иронии назвал свои истории размышлизмами.
Автор избегает упоминания своих недругов, литературных церберов, наделенных властью «не пущать» и «запрещать», дабы не делать им паблисити. История сама сотрет их имена, пишет он, но ты услышишь рассказы о тех людях, которых автор любил и продолжает любить искренне, с благодарностью за счастье общения с ними. Вспомни «Китайские тени» Георгия Иванова или «Алмазный мой венец» Валентина Катаева и ты поймешь, о чем эта книга и в каком ряду она занимает свое место.
Ты узнаешь о легендарном литературном объединении «Магистраль» под руководством Григория Левина, обретшем приют в Центральном Доме Культуры Железнодорожников, по слухам, возведенном на деньги подпольного миллионера Корейко. Побываешь на проклинаемых вахтерами шумных сборищах поэтов этого объединения, куда были вхожи такие маститые литераторы как Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Олег Чухонцев и…
А помнишь ли, нынешний читатель, обласканного и опального председателя Союза композиторов Вано Мурадели? Что знаешь ты о нем? Возможно, ты слышал историю нашумевшей оперы «Великая дружба» и несколько песен: «Москва-Пекин», «Бухенвальдский набат», «Партия – наш рулевой»… или тебе доводилось бывать на Пречистенке возле музыкальной школы имени Мурадели… Но если ты хочешь узнать о человеке, о его сердце (в прямом и переносном смыслах) под наглухо застегнутым костюмом, о полной смертельного риска жизни придворного композитора, прочти эту главу, и многое из того, что было известно только узкому кругу избранных, откроется и тебе.
Но дальше, дальше… словно сами по себе перелетают страницы, открывая новые картины, судьбы, истории. Об Илье Френкеле – легендарном авторе «Давай закурим», о памятном автографе Бориса Слуцкого, о том, что любой настоящий поэт противостоит власти по своей сути, ибо «власть – это регулярность, расписанность жизни, поэт – вольность и непредсказуемость»; о военном летчике-писателе Дмитрии Зельмановиче, о всенародно любимом волшебнике-артисте Всеволоде Абдулове…
А не хочешь ли ты узнать, как прятал Шостакович (уж это имя должно быть тебе знакомо) от НКВД фольклориста Моисея Берегового? О знаменитой на всю Москву Стасовке второй половины 60-х, о композиторе и музыковеде Владимире Заке? О том, почему знаменитым и талантливым быть некрасиво… О том, кто из сильных мира сего звонил Наталье Дуровой, когда рухнула стена в ее театре… О Валентине Берестове – тихом и мягком, но если надо, сильном и бескомпромиссном человеке, которому даже «Литературка» не могла отказать в целой полосе.
Но не подумай, что ты увидишь что-то наподобие биографических статей в энциклопедии: кто где родился, годы жизни, вехи творчества… Нет! Ничего этого ты не встретишь. Портрет, попытка заглянуть в глубину и понять героев на основе личных встреч, интимных бесед, событий не общеизвестных – вот что задумал автор… Об этом ты не прочтешь ни в одной энциклопедии…
Ты узнаешь о том, почему не дали Звезду Героя композитору летчику-фронтовику Леониду Афанасьеву. Помнишь мелодию из «Вечного зова»: «Гляжу в озера синие, В полях ромашки рву…»? О командире боевой эскадрильи Филиппе Пархоменко, ставшем известным певцом прима-тенором, солистом Большого театра. А помнишь ли такие строки: «Так, так, так, – говорит пулеметчик, Так, так, так, – говорит пулемет»? А знаешь ли ты, какая связь между Зак Кацеством и КацЗакчеством? Нет? Тогда у тебя есть еще одна причина прочесть эту книгу.
Тебя ждет рассказ о мужественном человеке, сраженном физически, но не павшем духом – поэте Алексее Кондратьеве, наивно полагавшем, что рукопись говорит сама за себя и бывать в редакциях необязательно… А вспомни, под какую мелодию вся страна вставала на утреннюю гимнастику и ты вспомнишь композитора Зиновия Компанейца. И, благодаря автору, услышишь пришепетывающую речь, звучные колоритные интонации, увидишь едва заметную хитроватую усмешку, ощутишь ритм рассказа и обаяние мастера.
И, кроме того, ты узнаешь, какие непредсказуемые профили бывали у толстых журналов в советский период и как не подходили под него профили многих из тогдашней писательской братии…
А видел ли ты ноги балерины после спектакля? «За сценой, дома? Эти легкие, порхающие, нежно перетянутые крест-накрест розоватыми ленточками на щиколотках, в шелковых блестящих, сверкающих пуантах?.. Когда они свободны от одеяния и на них невозможно наступить от боли…» Видел ли ты, как ломают ноги балетные танцоры? Как рвутся сердца композиторов? Как не выдержало сердце Кирилла Молчанова на том самом драматическом показе «Макбет», когда танцевала его избранница – великолепная солистка Большого театра балерина Нина Тимофеева, названная итальянской прессой величайшей трагической актрисой мира…
А книга уже зовет дальше! Перед тобою новые «старые» имена (прости за известный каламбур): композитор Ростислав Бойко, писатель Ефим Зозуля, композитор Олег Хромушин, дирижер Владислав Соколов. Ты узнаешь длинную историю коротких стихов и постигнешь истинную цену ошибки. Почувствуешь то таинственное и незамеченное, что отличает квартиру дирижера от любой другой. Увидишь, как прославленный гений танца Игорь Моисеев, словно Мессинг, выбирает танцоров для ансамбля народного танца, по одному ему ведомому критерию безошибочно отсеивая «блатных».
А помнишь ли ты, просвещенный читатель, что такое золотое сечение? Не хочешь ли вместе с композитором, теоретиком, философом Михаилом Марутаевым поверить алгеброй гармонию? Узнать законы, по которым творили Бетховен и Прокофьев, перенестись в мир фантастический и мистический, в коем красота и суть существования подчинены универсальному соотношению чисел?
Или, быть может, тебе интересно узнать, как подловили ушлые графоманы редакторов «Комсомолки»? Как юные непризнанные гении осаждали «Литературную газету»? Или о сыне члена Политбюро поэте Константине Щербакове? О поэте-разведчике Игоре Ринке, взорвавшем во время войны артиллерийские склады в Кенигсберге, и за голову которого было обещано двести тысяч рейхсмарок?
А не встречал ли ты, путешествуя по миру, таинственные надписи УШАЦ, которыми испещрены предметы, двери и столы, и даже скалы едва ли не во всех уголках земного шара? Ты узнаешь разгадку, услышишь анекдоты и любопытные истории про ушацизм… И это не все! Под занавес тебя ждут короткие встречи с Борисом Заходером, Самуилом Маршаком и Львом Кассилем…
Никто не забыт, ничто не забыто! – таков своеобразный девиз этой книги. Но, увы, хорошо известно, что нельзя объять необъятное. И если среди сотен имен, упомянутых в ней, не окажется какого-то ценного и значимого, то нам остается с надеждой ждать продолжения…
Быть может (да простят меня любители изящной словесности) некоторые фрагменты покажутся кому-то велеречивыми и даже пафосными, у каждого свой вкус… Но реши сам, можно ли писать о любимых иначе, когда хочется говорить, говорить не останавливаясь, взахлеб, щедро даруя эпитеты и смакуя детали?.. Эту книгу надо читать медленно, не спеши «проглотить» ее одним махом, как ты, возможно, привык «глотать» сетевые и газетные статьи, пустые романы и малосодержательные повести иных литераторов… Ты рискуешь пропустить секунды, минуты и часы, сложенные в волшебном шкафу времени…
Возможно, кому-то покажется, что автор излишне винит людей, обремененных властью, призванных цензурировать, «стращать» и отсеивать. В жизни любого литератора встречаются подобные им… Самого себя автор с иронией называет «инвалидом пятой группы». Еще бы! Более двадцати лет его «заворачивали» при вступлении в Союз писателей, несмотря на рекомендации признанных мастеров… Кто-то, должно быть, вспомнит Ницше: «Что нас не убивает, делает нас сильнее». Не будь препятствий, обрели бы мы мужество для очередного шага? Вечные вопросы, вечные темы… Автор делится печальным опытом, чтобы каждый сам делал выводы…
Примечательна фамилия автора – Садовский! Не имея еще своего угла в Москве, заплатив всего четыре копейки за билет (ты не ослышался, читатель!), он, бывало, катил целый час на троллейбусе по Садовому кольцу и корявыми от тряски буквами выводил в блокноте первые стихи, многие из которых потом сложились в книги и стали песнями…
Надеюсь, у тебя, читатель, не осталось сомнений… Что же за книга перед тобой? Быть может, тебе хочется недостатков, оплошностей, поступков, за которые стыдно? Прости, ты ошибся адресом… Эта книга совсем о другом…Андрей Журкин Через тернии к звёздам
Песнь первая
В одном Звёздном городке жил-был истопник Никандр.
Ходил на смену, подбрасывал уголёк в топки,
в паровых котлах излишний стравливал пар.
В этом Звёздном городке натаскивали астронавтов
к межпланетным полётам,
А истопник Никандр пил горькую
и был доволен своей работой.
И вот однажды в местной стенгазете был объявлен
долгожданный рейс на Луну…
(Можно было взять с собой: три книжки Пелевина,
две пачки сигарет и бутылку водки, одну.)
Астронавты засуетились и стали состязаться друг с другом,
Потому что соревновательный мандраж
был их общим профессиональным недугом.
А истопник Никандр, видя такие дела,
попросился в очередной ежегодный отпуск, —
Дескать, пускай и котлы отдохнут,
пока вы там бороздите свой космос.
И ему сказали: какие, брат, блин, базары —
Вот только прочисти сопла на третьей ступени
и – канай на свои Канары!
Не Канары, – пробурчал Никандр, – а деревенька Малые Струги…
Га-га-га! – Загоготали астронавты и побежали на свои центрифуги.
Сопла так сопла, что он, сопель не видел?
Нашли, блин, чем пугать…
Взял два ёршика, вантуз и после смены пошёл прочищать.
Идёт Никандр по аллее —
а в Звёздном городке до фига аллей —
И слушает, как соловьихе вешает лапшу на уши краснобай-соловей.
На стартовой площадке сунул в рыло охраннику удостоверение
И полез в ракету, устремлённую в небо весеннее.
Чистит сопла Никандр, в перерывах водочкой разминается…
И так ладно у него выходит – самому даже нравится.
Кончивши дело, решил прошвырнуться по отсекам,
Чтобы было о чём рассказать в Малых Стругах
любознательным девкам.
Ходит, глазеет, трогает всякие ручки и кронштейны,
И от души умиляется над нестандартными техническими решениями.
И вот забредает он в самую что ни на есть капитанскую рубку —
Там огромный компьютер стоит и сонно помаргивает,
как зачарованный Будда.
Тут Никандр возьми и сбацай два пассажа
на евоной клавиатуре,
На минуту вообразив себя – ну ни дать ни взять —
Святославом Рихтером, в натуре…
А компьютер тот был слеплен, как водится,
в конце квартала в авральном порядке,
И оттого присутствовали в его чреве
неустранимые неполадки.
И, потом, откуда ему было знать,
что по нему долбают от нечего делать?!
Он решил: пора стартовать
и замигал всеми своими светодиодами остервенело…
А Никандр чешет репу: мол, что за хренация?
И ощущает ниже пояса подозрительную вибрацию…
Ну, думает, блин, допился-таки до трясучки!
А ведь еще… раз, два, три, четыре… пять дней до получки!
И вдруг всё вокруг заревело, задрыгало, загрохотало,
сбило с ног, оглоушило, размазало по полу и – стартовало!
А наутро всех астронавтов в Звёздном городке как дубиной огрело —
То, что ещё вчера торчало на стартовой площадке, уже улетело!!!
И что теперь не видать им, как своих ушей, своего звёздного часа,
И уже глумится над ними по телику
ехидный представитель из НАСА:
Дескать, опять эти русские всех опередили и удивили —
Запустили агрегат на Луну, а экипаж загрузить забыли!
И вновь, как то бывало уже не раз,
опечалилась вся Россия…
В деревеньке Малые Струги девки заголосили…
И тут самое время сказать: не дрейфь, астронавты,
и девки, утритесь подолами!
«Через тернии к звёздам» – это вам не брудершафт
под огурец маринованный!
И кто подумает, что наш Никандр пропал ни за что ни про что,
у того пускай рожа треснет!
А с Никандром в космосе еще многое произошло,
но об этом, браты, в следующей песне [3] …
Олег Солдатов Библиотека-купальня, или Чтение через 50 лет
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Библиотекарша (40–60 лет).
Директор библиотеки, новый владелец (30–40 лет).Поделиться книгой: