Помоги проекту - поделись книгой:
Но живет она в городе. А какая в городе сметана? – 15 %. Кислая, жуть. Да, что там и говорить. Даже в английском сметана и кислый – это одно и то же слово.
Вот и мужчины реагировали на Риту так же, как люди на кислую сметану.
– Рит, – учила ее подруга Агния, – ведь надо же так себя подавать, чтоб мужчина к тебе бежал, вкусностей напокупал бы, вина там разного…
– Ох, не знаю, – останавливала ее Рита. – Мужчины ко мне с вином не ходят, да и пью я водку.
– Сметанина, ну вот видишь… Ну, как с тобой?
Повезло, конечно, Агнии. Агния, Агония, огонь, значит. Копна рыжих волос, глаза большие, темные и довольные, как у сытой коровы. А Рита? Пшеничные волосы в мальчишеской стрижке и джинсы на каждый день.
– Ну, ничего, подруга, – успокаивала Агния, – вот поедем вместе в отпуск, а там… – и глаза ее замирали. И Рита верила, что где-то там она узнает тайну обольщения мужчины.
Суперцена в Тайланд привлекала. Отказаться было невозможно, и подруги срочно отбыли к морю.
А там – подставить тело под солнце. Золотисто-бронзовый загар. Мечта. Все мужчины ахнут. Так думала, конечно, Агния.
Рита же тихо изнывала от безделья. Не привыкла каждый день лежать у моря и ничего не делать.
Через несколько дней заскучала и Агния. Она быстро поняла, что суперцена и достойный мужчина – понятия диаметрально противоположные. Мужчин было до обидного мало, да и те со своими «самоварами». Низкорослые же тайцы ее совсем не привлекали.
Экскурсия могла быть спасением в лениво-протекающем существовании, и подруги отправились тонизировать мозг. Экскурсовод, назвавшийся русским именем Коля, рассказывал историю города.
Сначала он повел подруг в храм медицинского будды, где можно было просить здоровья хорошего, а потом в храм желаний. Положить по монетке в сто восемь чаш, и желание исполнится. Рита все делала тщательно. Агния же, набросав в беспорядке монеты в чаши, стояла в стороне и наблюдала за Ритой и экскурсоводом. Коля все это время держал Риту за руку.
Подруги вышли на улицу. Экскурсовод продолжил рассказ.
– Храмы, это все понятно. А где же, так сказать, цитадель разврата, массажные салоны, продажная любовь? Где все это? – спрашивала Агния, желая только одного – внимания мужчины, пусть и низкорослого, и тайца… Но все же.
Но Коля кивал головой, улыбался наивной улыбкой большого ребенка, брал Риту за руку и вел к автобусу.
– Послушай, – Агния вперилась глазами в грудь подруги, когда они уже подъехали к отелю, – а что у тебя за футболка?
– Ничего особенного…
– Да, я-то вижу, что ничего особенного. Но что означает надпись «Caddy»? Это что?
– Не знаю.
Коля помог подругам выйти из автобуса. Нежно пожал руку Рите.
– Ну, что ж ты его не позвала? – спросила Агния. – Пошел бы. Глянь, запал ведь на тебя.
– Да, брось ты…
– Что брось? Я тут две недели стараюсь, а тебе нате, на тарелочке… И все-таки, что у тебя за надпись? Caddy…
– Я в номер, – сухо сказала Рита. – Ты?
– А я в бар.
Рита посмотрела на подругу. Темные глаза Агнии вдруг обесцветились. Обида мелькнула во взгляде.
«Перемелется», – подумала Рита и отправилась в номер. Там достала книжку и завалилась в постель. Вспомнила услужливого тайца Колю. «Caddy». Что это?
Открыла чемодан, нащупала маленький словарик.
«Так, что у нас тут… О! Сколько значений! «Мальчик, нежный, мальчик на побегушках». Дальше… «Мальчик, подносящий клюшки в гольфе»… Нет, это, пожалуй, не то. Лучше мальчик. Просто мальчик…
«Будь моим мальчиком», – перевела она надпись с футболки. – Как просто, – думала Рита. – «Be ту caddy».
«Как просто, как просто», – твердила она про себя. – Может, мы слишком многого хотим от мужчин? «Он должен быть достойным человеком», – твердила моя мама, а классная вторила: «Защитником Отечества». И смотришь на мужчину, а во взгляде клеймо «Должен, должен, должен!» А, может, проще… Говорят, как корабль назовешь… Только просьба легкая «Будь моим мальчиком». И все. И тогда он будет с тобою нежным.
Евгений Лесин Когда бы знать источник зла
Когда бы знать источник зла,
К нему бы те пришли молиться,
Кому господь их без числа
Дарует лики, а не лица.
Кто только проповедь несёт,
Не мир, но меч. И свет бомбёжек.
Кому покой пчелиных сот
И мистика сороконожек
Так ненавистны, хоть умри.
Кому сам факт уже несносен,
Что на платформе «Снегири»
Гуляет лето среди сосен.
Они б закрыли всё давно.
Да только соснам всё равно.
А за окном – дожди, как обещали
А за окном – дожди, как обещали.
И гром ударил молнии вдогон.
Машины под окном заверещали.
И так и тянет выйти на балкон.
Там хорошо. Как будто укачали.
Природе ты, смотри, не прекословь.
Вот и минуй нас пуще всех печалей
И божий гнев, и божия любовь.
Марина Ершова Прольется теплый свет Маленькая повесть о детстве
Если умру я —
не закрывайте балкона.
Дети едят апельсины.
(Я это вижу с балкона.)
Жницы сжинают пшеницу.
(Я это слышу с балкона.)
Если умру я —
не закрывайте балкона.
Ф. Г. Лорка
Любовь начинается с потери. Мысль не новая, но верная.
Эта маленькая повесть – о любви. К людям из самого лучшего на свете города – города детства и к стране, которой больше нет.
Алма-Ата шестидесятых-семидесятых двадцатого века – живой город, как Тбилиси, Баку, Ташкент и многие другие города СССР – нашей необъятной Родины. В живом городе радостно душе, там тепло в любое время года, там деревья и дома умеют петь.
Алма-Ата в переводе на русский – «Отец яблок». Не мать, а именно отец. Возможно потому, что у казахов отец – главный.
Яблок действительно много. И в горных садах вокруг, и на городских улицах, и на разноязыких южных базарах. Детская память или фантазия рисует мне такую картину.
В воздухе стойкий, свежий аромат яблок, цветов, раннего утра (может быть, просто детства). Я бегу куда-то вдоль большущего арыка, называемого Головным.
Вода журчит как детская песенка, а по ней то тут, то там плывут, ныряя и выныривая, красные яблоки.
Когда я была маленькая, в бакалее продавали сок в трехлитровых банках: яблочный, томатный, персиковый, абрикосовый, даже березовый.
Продавщица переливала его в конусообразные емкости с краником внизу. Откроет краник – и в стакан бежит тоненько чудесный нектар. Попьешь сок, отдашь стакан, а она вымоет его над фонтанчиком с ручкой, быстро-быстро, даже забрызгает водой.
Бабушка каждый день давала десять копеек, и я шла через весь микрорайон попить соку. Но меня привлекало все действо.
Летом из другого города к нам приезжала моя тетя с двумя сыновьями. Это были лучшие дни. Со старшим братом можно было спорить, а с младшим – играть, как с живой куклой.
Однажды я катала Игорька в коляске по квартире. Мебель дрожала, тетя Жанна ругалась прямо из ванной, где она стирала.
Вдруг все задрожало гораздо сильнее. Еще к тому же и зашаталось. Тетя закричала: «Что же это такое? Перестань сейчас же!» Я перестала, но все по-прежнему шаталось.
Тогда с криком «Землетрясение!», она схватила меня и Игорька и побежала вниз по лестнице.
Наш дом устоял.
И теперь он стоит перед моими глазами – живой, красочный, дом, в котором навсегда поселились друзья моего детства.
Ира
До революции Алма-Ата назывался Верным. Это была крепость на окраине Российской империи. Казаки со всей России служили там по двадцать пять лет, а потом оставались навсегда.
Моя подружка Ира была потомком известных в Верном казацких фамилий – Солодовых и Ефимовых. Как и ее мама Вика и баба Оня, Ира несла на себе печать казацкой породы: статность, крепость тела, красоту зеленоглазого лика, обрамленного светлыми, пышными волосами.
Иришин папа, дядя Виктор, был инженер, но от предков сохранил страсть к земле и работе на ней. В коллективном саду на шести сотках он выращивал все, что могло расти в жарком алма-атинском климате: от капусты до винограда.
Из винограда он делал вино, которое бродило в больших десятилитровых бутылях за шкафом. Из горлышка бутыли выходила тонкая резиновая трубочка, которую надо было пососать, прежде чем вино польется в стакан.
Вино было замечательное. Мы с Ирой его иногда пили. И нас почему-то не ругали.
Андрей
Когда на голову падает тяжелый железный предмет, нет времени подумать, зачем и за что? Просто очень больно.
Было душно, даже дворовая зелень пожелтела, сделавшись сухой и пыльной. Родители целыми днями работали, а дети развлекались, как могли.
Андрей где-то раздобыл маленький шелковый парашют, привязал к нему тяжелый амбарный замок и выбросил из окна лестничного пролета четвертого этажа.
Парашют с замком опустился мне прямо на голову. Я упала. Потом помню только испуганное лицо Андрея над собой, и как он вытирает мне этим парашютом кровь с лица и головы. И что-то говорит очень ласково и быстро. То ли от шока, то ли от неожиданности, я даже не плакала.
Через десять лет Андрей женился на женщине намного старше себя. Все время спешил с работы к ней, очень часто с цветами. Вскоре родилась малютка, денег стало мало, и Андрей пошел работать в такси.
Однажды ночью бандиты, которых он подвозил, ограбили его и убили, ударив по голове тяжелым кованым кастетом.
Мне почему-то кажется, что если бы тот удар замком по моей голове был чуть-чуть сильнее, Андрей остался бы жив.
Наташа
Балконы – важная часть алма-атинских квартир, особенно летом. Увитые виноградом, обнесенные ящиками с пестрыми цветами, почти никогда не застекленные, они были этакими уютными комнатками. Днем там играли мы, дети, а ночью в прохладе отдыхали старшие. А под осень балконы благоухали не только от цветов. Они были заставлены тазами с яблоками нового урожая, в основном – Апортом, распространяющим аромат нежных духов.
Однажды Оля, Наташа и я играли на нашем балконе. Вырезали из бумаги кукол и их наряды. Наташе вскоре стало скучно, и она как-то отвлеклась от игры. Она не очень любила долгие и кропотливые занятия.
Сначала она мешала нам, бродя из комнаты на балкон и обратно, а потом мы, увлекшись игрой, и вообще перестали обращать на нее внимание.
Вдруг в комнате что-то загремело, на балкон ворвалась вихрем тетя Нина с третьего этажа, схватила с перил балкона Наташку, уже долго сидевшую там, и повалилась с ней на пол.
А ведь она могла не выйти на свой балкон, не посмотреть на наш. Да и дверь могла оказаться запертой. И только одного не могло быть точно. Равнодушия. Я не припомню ни одного случая из детства, когда взрослые из нашего двора были бы безучастны к детям.
А потом Наташа изменилась. Стала много читать, почти не гуляла с нами. Окончила пединститут и стала учительницей младших классов.
Олег
Конечно, воспитательные принципы родителей с нашего двора во многом различались. Да и возможности у всех были разные.
Тетя Люба, например, была учительницей, и летом у нее был отпуск, который она полностью посвящала своему единственному сыну Сергею. По-нашему, Серому.
Этого совершенно нельзя было сказать о нас с моим двоюродным братом Олегом. Мама с бабушкой целыми днями работали, и Олега приходилось воспитывать мне. Мне казалось, что с воспитанием я справляюсь. Начитавшись Фенимора Купера, я сшила брату индейские брюки с бахромой, сделала лук и стрелы, и он носился по двору настоящим индейцем.
Как-то раз Олег пригласил с собой поиграть Серого. Но тот сказал, что они с мамой идут на очередной детский спектакль, и что он выйдет на полчаса, не больше.
Когда он появился во дворе в чистеньком белом костюме, гладко причесанный, даже в белых гольфах, Олег уже поджидал его, забравшись на дерево с помидором в руке.
Тетя Люба не закричала на Олега, увидев противное помидорное месиво на груди у Серого. Она только позвонила вечером бабушке и сказала: «Ева Александровна, может быть, вы отпустите завтра Олега с нами в театр?»
Дядя Толя
Дядя Толя, веселый, красивый, кудрявый, был похож одновременно на всех киногероев 40–60 годов.
И пил, конечно, запоями. А когда пил, всегда ходил налево.
Его жена, тетя Валя, любила его роковой любовью. Когда пил и гулял – она дралась и ругалась с ним, а когда не пил – пела. Петь могла круглый день, возясь по хозяйству, в основном на кухне и в ванной, где было вентиляционное отверстие, через которое так хорошо доносится звук. Она кричала:
– Марина, иди, тебя Катя ждет.
Катя – это дочка тети Вали и дяди Толи, моя подруга, на девять лет моложе меня.
И я откликалась из любой точки нашей квартиры.
Так вот, когда Толя не пил, он рисовал маслом картины. А когда пил, то с ним случались всякие истории. Однажды его три дня не было дома. Тетя Валя похудела с пятидесятого размера до сорок шестого. Но набралась сил и пошла в магазин за хлебом. Вот идет она, колышется, и вдруг слышит – кричат на всю улицу:
– Надежда моя, любовь моя, я здесь!..
Это дядя Толя кричит, вырываясь из милицейской коляски. Тетя Валя, почувствовав прилив сил от лицезрения любимого, встала на пути милиции и вырвала мужа из лап правосудия, убедив их, что сама справится и всыплет пьянице и гулене по первое число.
Но гулена, приехав домой на плечах хозяйки, всыпал ей. Забегая вперед, скажу, что к старости он стал тихим, примерным семьянином, и даже в Калифорнии, где в итоге поселилась Катя, его очень уважали и наперебой приглашали для плотницких работ соседи-американцы.
Но это потом. А тогда, в Алма-Ате, был с дядей Толей еще один случай.
Он часто забывал ключи от квартиры. И пользовался нашим балконом, чтобы перелезть с него на свой, находившийся ровно под нашим.
Обычно все заканчивалось благополучно. Но однажды дядя Толя, очень пьяный, да еще в проливной дождь, вздумал воспользоваться испытанным методом входа в свою квартиру без ключей.
Мы с бабушкой, конечно, сразу оценили его состояние и ни за что не хотели его пустить. Но он легко справился с нами и смело кинул пьяное тело с нашего балкона на свой. Но не тут-то было. Нога соскользнула, и Толя мешком полетел с четвертого этажа на матушку-землю!
Его распластанное на цветнике тело навсегда с ужасом невозвратимой потери врезалось мне в память.
Но, видимо, по большому счету, дядя Толя был человек безгрешный. Когда я с диким криком вихрем слетела с четвертого этажа и наклонилась над ним, он, открыв глаза, сказал: «Извини, молекула, не получилось».
Тогда дядя Толя отделался переломом ключицы.
Поделиться книгой: