Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, кому меня искать? Кредиторов у меня нет, я очень аккуратно веду свои дела. Точнее сказать, вел.
Семьи у меня тоже нет. Я человек одинокий. С невестой я расстался около года назад, и хотя она, по-моему, не прочь вернуть наши отношения, уже поздно об этом думать. Сегодня вечером я улетаю.
А всему виной – он. Он, проклятый молодой человек с легкомысленными усиками, будто выбравшийся из книги Джерома Джерома.
Видал я всяких людей… я, если хотите знать, фотограф. И очень неплохой. Конечно, я не Ансель Адамс и не Билл Брандт, но и судьбы несчастного Кевина Картера я благополучно избежал. В общем, дела мои шли недурно, я пользовался заслуженным уважением (пусть с изрядной долей снисходительности, особенно от старших коллег, и с не меньшей завистью от молодых и менее преуспевших), и вполне естественно, что время от времени я задумывался о начале своей карьеры и о том, что всего этого могло и не быть. Вряд ли кто-либо из моих знакомых поверил бы, что десять лет назад мир вполне мог лишиться Дэнни Сторма, преуспевающего фотографа, что я мог бы вместо этого послушаться родителей и поступить в медицинский колледж, после чего, конечно, навсегда канул бы в безвестность. Хорошего врача из меня никогда не вышло бы, это уж наверняка.
Не помню, кто именно познакомил меня с мистером Транбертом. В то время я был слишком ошарашен, чтобы поблагодарить этого человека. Боюсь, моя благодарность так навсегда и осталась невысказанной.
Мистер Транберт! О, это была ярчайшая звезда на моем небосклоне. Все знали его, и он, как мне казалось, знал абсолютно всех. Говорили, что в молодости он сам был великолепным фотографом. Я видел как-то раз несколько фотографий, предположительно, сделанных мистером Транбертом, когда ему было лет сорок или около того, и должен признать, что это были превосходные работы. Однако в то время, когда я с ним познакомился, мистер Транберт уже давно не делился ни с кем плодами своего искусства, ссылаясь то на занятость, то на неспособность в полной мере овладеть новомодными приспособлениями, без которых, конечно, в наше время фотографировать немыслимо. Тем не менее решительно всем он был известен как превосходный эксперт во всем, что касалось фотографического искусства.
Естественно, я благоговел перед ним. Он же относился ко мне с той небрежной доброжелательностью, которая вообще присуща великим людям, как мне тогда казалось.
Однажды, когда мы вместе пили чай у одной из бесчисленных знакомых мистера Транберта, я жаловался ему на трудность и тернистость выбранного мной жизненного пути. Мистер Транберт слушал меня, подперев гладко выбритый подбородок изящной рукой, слушал, хотя стоило ему сказать «Дэнни, ты меня утомляешь», и я тут же замолчал бы и, вероятно, не заговорил бы уже никогда.
– Дэнни, мой мальчик, – сказал вдруг мистер Транберт, и я умолк на полуслове. – Я знаю, что тебе необходимо. Сегодня четверг… стало быть, в воскресенье, поскольку в субботу это было бы невозможно, я собираюсь пригласить в гости нескольких близких друзей. Думаю, стоит пригласить и небезызвестную тебе миссис Хайфилд – ей это будет полезно, к тому же недавно она просила меня помочь ей разобраться в сложностях композиции. Приходи и ты. Мне как раз должны завтра доставить весьма ценную коллекцию фотографий некоего итальянского мастера, уверен, знакомство с ней – с коллекцией, говорю я – придаст тебе сил и уверенности в правильном выборе.
Трудно описать словами, насколько поразило меня это приглашение. Минуту назад я был никем, жалким ничтожеством, обреченным на безрадостное существование – теперь же сам мистер Транберт пригласил меня в гости! Я даже не пробормотал, а скорее пролепетал слова благодарности. Мысль же о том, какие чудовищные силы препятствуют мистеру Транберту пригласить гостей в субботу, если он того желает, окончательно оглушила меня.
Итак, в воскресенье утром я как мог принарядился, побрился, затем побрился еще раз, поскольку с первой попытки у меня это получилось не совсем идеально, порезался бритвой и долго искал пластырь, причем все время поисков меня угнетала мысль, что пластырь я найти не смогу, истеку кровью и погибну, так и не побывав в гостях у мистера Транберта.
Ровно в два часа дня, в назначенное время, я был у двери, ведущей в святая святых – в жилище великого человека. Я позвонил, но мне никто не ответил. Выждав несколько минут, я позвонил еще раз. Спустя полчаса мне пришла в голову ужасная мысль, что звонок испорчен и что мистер Транберт, вероятно, ожидает моего появления, не зная, что я уже здесь.
Я как раз пытался решить, должен ли я удалиться ни с чем или же стучать в дверь, рискуя навсегда испортить отношения с хозяином дома, когда услышал чьи-то шаги. Кто-то поднимался по лестнице. К моему удивлению, это оказался сам мистер Транберт, который был очень рад меня видеть, хотя, по-моему, мое присутствие его несколько удивило.
– Входи, входи, – дружелюбно говорил он, распахивая передо мной дверь. – До чего же хорошо снова оказаться дома. Никогда бы не подумал, что в наше время так плохи дела с общественным транспортом… пожалуй, я целый час простоял на остановке, а может быть, и все полтора!
Конечно, это обстоятельство вполне объясняло задержку почтенного эксперта. Странно было другое – что приглашенные им гости начали прибывать лишь к трем часам, тогда как я отчетливо помнил, что мистер Транберт приглашал всех к двум. Миссис Хайфилд, кстати сказать, так и не пришла в тот день – потом выяснилось, что мистер Транберт попросту забыл ее пригласить. Рассеянность, столь часто встречающаяся у людей незаурядных!..
Наконец собрались все приглашенные – пять или шесть юношей и девушек примерно моего возраста и такого же, то есть чрезвычайно незначительного, общественного положения. Пока заваривался чай, мистер Транберт изъявил готовность ознакомить нас с той самой коллекцией итальянских фотографий, о которой он говорил мне в четверг, и, разумеется, мы все с радостью последовали за ним.
Фотографии в простых, скромных рамках висели на стенах в комнате, которую мистер Транберт любовно называл своей студией. Вероятно, когда-то это действительно было так, но, как вы помните, мистер Транберт уже долгое время не использовал ее по назначению, и студия успела естественным образом захламиться.
На первой же черно-белой фотографии я увидел довольно симпатичного молодого человека в вельветовой куртке, беззаботно улыбавшегося и подкручивавшего ус. На голове у молодого человека был берет с длинным пером.
– Великолепный кадр, – скромно произнес мистер Транберт. Фотография действительно была очень хороша.
Следующий портрет изображал того же самого молодого человека, но теперь он подкручивал уже не правый, а левый ус; на голове же у него была соломенная шляпа.
– Взгляните только, как дивно Роверини выбирает ракурс, с каким совершенством он наилучшим образом запечатлевает каждую модель. – И мистер Транберт обратил наше внимание на третью фотографию. Здесь молодой человек был запечатлен обнаженным до пояса, но зато в огромной шляпе-сомбреро.
Должен признать, слова о «каждой модели» меня немного смутили. Я совершенно ясно видел, что для всех трех фотографий позировал один и тот же человек. Вероятно, рассудил я, мистер Транберт специально поместил эти портреты вместе; таким образом он подчеркивает какие-то особенности, тонкие черты, незаметные для новичка вроде меня, но очевидные для истинного ценителя.
Я осмотрел другие фотографии, и клянусь вам камерой-обскурой великого Леонардо, клянусь великой троицей – Дагерром, Ньепсом и Тальботом – что из каждой рамки на меня смотрел все тот же нахальный молодой человек с усиками! На каждой фотографии он был в другой шляпе, здесь можно было увидеть головные уборы чуть ли не всех народов мира, а на фотографии, которую мистер Транберт назвал «Дама с веером», он был в дамской шляпке с вуалью, причем через вуаль отчетливо просматривались дерзко подкрученные усы.
Я был в отчаянии. Чудовищное несоответствие между тем, что я видел, и поведением мистера Транберта сводило меня с ума. Как вы понимаете, только лишь отчаяние и стремление разрешить эту страшную загадку побудило меня вмешаться в лекцию мистера Транберта и спросить, не кажется ли ему, что у великого Роверини было несколько своеобразное отношение к выбору моделей для своих фотографий.
Мистер Транберт очень обрадовался моему вопросу.
– Хорошо подмечено, очень хорошо, – сказал он одобрительно. – Действительно, у Роверини были свои маленькие причуды – это, надо сказать, присуще всем гениям. Если внимательно посмотреть на эту скромную коллекцию, то вы увидите, друзья…
Эффектным жестом мистер Транберт предложил взглянуть на скромную коллекцию повнимательнее.
– Маэстро Роверини никогда, ни разу за свою долгую жизнь, не фотографировал одну и ту же модель дважды. О нем говорили, что если с первого же раза фотография выходила неудачно, то он уничтожал ее и не пытался воспроизвести. Конечно, на самом деле все было не совсем так…
Что было дальше, я плохо помню. Рассудок мой помутился. Оживленный голос мистера Транберта звучал словно бы из ужасной дали. Почти ощупью, опасаясь наткнуться на что-нибудь и упасть, я выбрался из студии. Через несколько минут я уже бежал вниз по лестнице, и перед глазами моими плясал непристойно ухмылявшийся молодой человек в тяжелой шапке русских царей, увенчанной драгоценным крестом.
После моего позорного бегства прошло десять лет. Я переехал в другой город, страшно разочаровал своего учителя, перейдя на цифровую фотографию, приобрел некоторую известность и – к большому моему облегчению – больше не встречался с мистером Транбертом. Мне кажется, я бы умер на месте, едва увидев его.
Не могу сказать, что мы совсем потеряли друг друга из вида. Я, по крайней мере, время от времени находил в престижных журналах статьи о мистере Транберте, а иногда и его собственные рассуждения о выдающихся фотографах прошлого. И хотя, как и прежде, его статьи были написаны превосходным языком и могли бы произвести неизгладимое впечатление даже на совершенно чуждого фотографии человека, я не мог заставить себя прочитать хотя бы одну из них.
Кстати – в одном из номеров «American Photo Magazine» я обнаружил статью, автор которой возносил хвалу мистеру Транберту за разоблачение поддельной серии фотографий, якобы сделанных великим Роверини. Блистательный эксперт, не утративший с годами своих поразительных навыков, обратил внимание на состояние фотобумаги, весьма необычной для работ Роверини. Дочитать статью до конца я не смог, и в ту же ночь меня посетил ужаснейший за всю мою жизнь кошмар.
О, эти кошмары!.. Приходилось ли вам замечать, как легко и ясно выговариваются во сне даже те слова, которые наяву мы не в силах произнести? Такие, как «Я занят и не могу тратить на вас свое время, обратитесь к кому-нибудь другому», или «Нет, мне не нравится эта лампа, она выглядит просто ужасно, и я был бы очень рад, если бы вы ее разбили об пол, а не дарили мне» или, наконец, самая трудная, напрочь лишающая дара речи фраза – «Я люблю вас». То, что мы хотим, но не смеем сказать, или же то, что хотели бы произнести, но не делаем этого из соображений тактичности и здравого смысла – во сне все это слетает с губ самым естественным образом.
Один мой приятель страдал неопасным, но малоприятным пороком – он разговаривал во сне. Я бы даже сказал, что это был единственный его порок – человек он был очень славный, добряк и умница, к тому же весьма привлекательной наружности. Так вот, обладая целым рядом достоинств, этот бедняга оставался старым холостяком и очень, по его словам, страдал от одиночества и недостатка женской ласки.
– Право слово, жизнь без женщины не в радость, – говаривал он. – Увы, я обречен на это жалкое существование. Почему, вы спрашиваете? Да ведь я говорю во сне, и нет никакой возможности удержаться. Вообразите, что обо мне подумает жена, если вдруг услышит среди ночи, что я на самом деле думаю о ее стряпне, или о ее родне или еще о чем-нибудь таком, что не принято критиковать!..
Но я отвлекся. Итак, во сне я вновь оказался в sanctum sanctorum – в студии мистера Транберта, в окружении все тех же лиц, словно мне удалось вернуться в тот же день и час, когда в последний раз видел великого человека. Но вместо того, чтобы самым неприличным образом сбежать, я заговорил.
– Мистер Транберт! – провозгласил я. – Опомнитесь! Вглядитесь в эти фотографии! Скажите мне, неужели вы не видите, что на каждой из них – один и тот же человек? Не может быть и речи о том, чтобы фотограф делал лишь один кадр с каждой моделью, следовательно, это не работы Роверини – это неостроумная подделка, шутка, розыгрыш, в лучшем случае! Взгляните, и вы сами в этом убедитесь!
Чувство облегчения, овладевшее мной в тот момент, едва ли можно описать словами. Но тем ужаснее были последствия.
Я хорошо помню, что, услышав мою пылкую обличительную речь, гости мистера Транберта, все, как один, язвительно захихикали. Почему-то в этот момент среди них оказались мои бедные родители и девушка, которой я в то время восхищался, – помню, что она смеялась громче и ехиднее всех. Это меня огорчило, но не смутило, поскольку даже во сне я и не ждал другого отклика на столь дерзкое заявление. Нет, меня потрясло другое. Мистер Транберт, выслушав меня, спокойно кивнул.
– Ты прав, Дэнни, – печально сказал он. – Это, несомненно, подделка, которую я обязан был распознать. Mea culpa! Mea maxima culpa!.. – это моя ошибка, мой позор, равного которому я не знал никогда. Я не имею больше права именовать себя знатоком фотографии. Я благодарен тебе за то, что ты открыл мне и всему миру глаза на истину.
И с этими словами наш блестящий хозяин исчез, будто растворился в воздухе.
Я пробудился с воплем ужаса и до самого утра не мог заснуть: я попросту боялся вновь увидеть тот же сон. О, разумеется, наяву я отлично понимал, насколько все это было абсурдно. Что с того, что мистер Транберт допустил ошибку? Великим людям прощалось и не такое – победителей, как известно, не судят; и я, конечно же, был слишком незначительной величиной, чтобы заставить хоть немного померкнуть сияние его славы. Для мира мистер Транберт был и до сих пор остается выдающимся экспертом и знатоком своего дела.
Ужас в том, что в моих глазах он перестал быть знатоком! Должно быть, мое преклонение перед глубокими познаниями мистера Транберта было поистине слепым, и единственная малая погрешность, едва заметное пятнышко на его сияющем доспехе, пошатнули мою веру в его непогрешимость. Единожды заметив нелепую ошибку мастера, как я мог верить ему в остальном? Мой кумир предал меня, оказавшись таким же далеким от идеала, как все люди. Виновником этой катастрофы был я сам, да и катастрофой она была лишь для меня одного, но эти соображения не могли меня утешить. Я знал одно: мои нервы не выдержат еще одной встречи с мистером Транбертом; в лучшем случае я упаду в обморок, в худшем же все закончится безобразным скандалом, причин и сути которого никто даже не поймет.
Однако время шло, обо мне постепенно начали говорить как о своеобразном, не лишенном недостатков, но, безусловно, интересном фотографе. У меня даже появились подражатели. В общем, жизнь моя постепенно наладилась.
Почему же я решил все бросить? Оставить уютный дом, заслуженную известность, наконец, любимую работу?
Все из-за него, из-за проклятого усача, и еще из-за моего тщеславия. Увы, мне не хватило смелости отказаться от персональной выставки, да еще и в довольно престижной галерее. Не отрицаю – мною овладела гордыня, и за гордыню я был наказан.
Ведь можно было догадаться, что владелец галереи, меценат и филантроп, давно знаком с мистером Транбертом, которого знали, как я уже говорил, решительно все. Естественно было предположить, что он пригласит мистера Транберта на торжественное открытие. Впрочем, оставалась еще слабая надежда, что мистер Транберт не сможет, не захочет, не соблаговолит приехать – но, увы, он выразил горячее желание непременно присутствовать на открытии. Это означало, что я погиб.
Это означало – конец всему.
Сегодня утром я заказал билет в Катманду.
Пусть я не Ансель Адамс, но мне давно хотелось поработать с пейзажами.
Говорят, Непал – удивительно красивая страна.
Меня там никогда не найдут.Ира Кадин Мошико и майор
Лягушонок сидел на полотенце, обхватив лапками серое брюшко. Я попыталась обмотать его туалетной бумагой, но лягушонок разматывался, насмешливо высунув розовый язычок. В конце концов он был спеленат и водворен в бумажную коробочку из-под энципальмеда. Веселый лягушонок, а глаза грустные. Как у Мошико. С «папой» лягушонка я познакомилась три месяца назад…
…Из моря торчала голова в красной панаме.
– Можно влюбиться с пэрвого взгляда? – спросила Голова. Я ответила:
– Нет.
Голова захохотала:
– Тогда завтра приду. Я развернулась и поплыла в другую сторону.
Назавтра Торчащая Голова обратилась ко мне, как к старой знакомой:
– Хатите шиколад?
Из воды показались волосатые руки. Руки приподняли панаму и сняли с лысины две маленькие шоколадки в полиэтиленовом пакетике. Пакетик и обертки полетели в воду. Заметив укоризненный взгляд, Голова сказала:
– Нэ волнуйтесь, буду виходить, цилофан забэру. Вас зовут Ира, да? Я Мошико.
От шоколадок я отказалась. Мошико запихнул в рот сразу обе плитки и, причмокивая, спросил:
– Вы на машине? Отсюда куда поедете? В Лод? Я с вами поеду, мне тоже надо в Лод.
Я нарочно грубо ответила:
– Никуда вы со мной не поедете.
И снова попыталась побыстрее уплыть. Голова закричала мне вслед:
– Зачэм вы так нэкрасиво! Мне в Лод трэмя автобусами…
Я решила, что отделалась от приставучей панамы, но, когда выходила из моря, услышала:
– А я с вами еду. Мне надо в Лод.
Меня обогнали огромные ягодицы, облепленные красными трусами. По центру трусов шли белые звезды. Звезды подпрыгивали в такт музыке, доносящейся из пляжного ресторанчика. Потом звезды исчезли, и появились колыхающийся, нависший над резинкой живот, двойной подбородок и крупный, словно стекающий с лица, нос. За толстыми стеклами в старомодной оправе – глаза обиженного мальчика, которые стали еще обиженнее, когда я сказала:
– Вы со мной не едете. Отстаньте уже.На третий день стоял сильный туман. Море было нежным и гладким, и даже крошечная морщинка не портила абсолютно ровную поверхность. Сильный запах йода от водорослей опьянял. Молочная пелена стерла привычный глазу пейзаж. Я уже не знала, в какой стороне берег. Это раннее утро походило на продолжение сна, и меня не удивило, когда из туманной завесы послышалось:
– О рай да, о рай да, о-оо!!!
Я поплыла на «о-о-о» и увидела хор голов. Знакомая красная панама выводила:За ней вступили белая кепка, панама «хаки» и соломенная шляпа:
Я подплыла ближе и остановилась возле двух заслушавшихся «динозавров» в зеленых ластах и плотно обтягивающих головы зеленых силиконовых шапочках. Динозавры, поблескивая огромными плавательными очками, одобрительно кивали в такт. К моему огорчению, хор после этой песни расплылся в разные стороны, осталась лишь красная панамка. Панама еще немного потянула «о-о-о», потом показала на уплывающего «хаки»:
– Хароший мужик. Он, во-первых, композитор: играет на гитаре… Генераль… Я сам в восемнадцать лет переплыль Ла-Манш. Двадцать литров вода выпиль.
– А сейчас? – спросила я. – Сейчас вы все еще умеете плавать?
Мошико сунул мне панаму. Голова ушла под воду, а на ее месте всплыли белые звезды. Звезды несколько секунд покачались на воде, потом Мошико вынырнул, фыркая и отплевываясь, словно большой кит.
– Я на Куре вырос. Заберете в Лод? У меня сейчас машина в гараж. Амэриканская. Очэнь большая. Но она мне нэ очень нужна: у меня самолет есть. Малэнький. Он только до Грузии может. Мне брат каждое утро из Тбилиси прэссу передает. А когда у брата нэт времени – я сам за газеты прилетаю. Забэрете меня? Я вам завтра кукли принесу.
– Чего вы мне завтра принесете? – не поняла я.
– Кукли, кукли, вот такие, – Мошико руками показал, какие куклы.
– Не надо мне ваших кукол!
Но после «о рай да» я уже не могла отказать.
В машине Мошико долго возился с ремнем, пытаясь перекинуть его через живот. В конце концов, так и не застегнув, придерживал ремень руками. До Лода он не доехал, вышел через несколько минут возле старых, обшарпанных домов, в которых еще сорок лет назад министерство абсорбции селило репатриантов из Советского Союза. За эти минуты успел рассказать, что у него жена, три любовницы, четверо детей и семь внуков:
– Все харошие, только малэнький со мной нэ разговаривает.
– Почему? Вы его обидели?
– Нэ умеет.
После Мошико на сиденье осталось грязное пятно от мокрых плавок и самодельная визитная карточка в виде розового облачка. На облаке шариковой ручкой было выведено: «Мошико Джавахишвили. Писатэль. Члэн Союза Писатэлэй». В том, что Мошико писатель, я уже не сомневалась.
На следующее утро знакомой панамы не было, но, когда я вышла из воды, на моем полотенце стоял, расставив крылья, белоснежный лебедь: носатый, с длинной шеей и грустными глазами. Не верилось, что сложен всего из нескольких ракушек. Довольный Мошико выглянул из раздевалки.
– Нравится? Это захар (самец, на иврите). Завтра будит ему нэкэва (самка). Потом собачка, потом котенок, потом рибка, а когда будит слон, значит кукли кончились.
Мошико достал туалетную бумагу и стал заворачивать лебедя.
– Вы, если захотите, его дома паламаете. А до дома пусть сидит здэсь.
И осторожно положил в коробочку из-под чая.
– Вы сами его сделали? – Мне хотелось еще немного посмотреть на игрушку. Мошико вытянул шею, выгнул дугой руки и стал похож на своего лебедя. Совсем похож.
– Я танцую очэнь красиво. Дэсять лет назад я танцеваль на Мэдисон-сквэр. Так мне один миллионэр часы дариль, вот эти. Они с бриллиантами, триста камнэй. – Мошико показал часы, на которых было написано «Победа». – Когда танцую, всэ мои ноги снимают. Я думаю, они снимают ножки или они снимают туфли? Туфли у мэня очэнь дарагие. Я слышаль, вы тоже писатэль. Я вам свои рассказы принесу, а вы мне свои, дагаварились?
Мои рассказы были собраны в книжку с синей, глянцевой обложкой. На обложке море, очень похожее на то, в котором я плаваю. Мошико принес 50 пожелтевших листов: четыре рассказа, напечатанных на пишущей машинке. У текстов был еще более сильный грузинский акцент, чем у их автора. Первый рассказ назывался «Праклятая Вивьян», в нем «хароший парэнь Идо», залезший в долги из-за прекрасной восемнадцатилетней Вивьян, погибал от пуль кредиторов. Во втором рассказе Вивьян повзрослела, а Идо кредиторы забили до смерти в порту. Хуже всего пришлось Идо из последнего рассказа: его приковали к рельсам, и по нему прошел поезд «Тель-Авив – Хайфа». Добравшись до последней строки, я позвонила по номеру, указанному в визитке. Мне ответил женский голос.
– Здравствуйте, можно поговорить с Мошико? – спросила я, немного робея.
– Стыд, – сказали на том конце трубки.
– Вы не подумайте, – я растерялась еще больше, – ничего такого. Он меня просил сразу позвонить, как только прочту его рассказы…
– Спыд! – повторила женщина. – Он сейчас спыд. Праснется в шэст. Мошико мне позвонил сам:
– Вы так красиво пишете… Я все прочиталь, в вас влюбился за эти рассказы.
– Правда? – спросила я, теплея от радости. – А как вам понравилось про Мексику?
– Про Мэксику? – переспросил Мошико. – Это в вашей книге?
– Первым рассказом, – моя радость немного свернулась.
– Обязательно найду, – заверил Мошико. – Там у вас в книжке листик остался. Я вам его вэрну.
– Не надо возвращать, это черновик. Выкиньте.
– Спасибо, – ответил Мошико. Посопел и добавил:
– Сэгодня на пляже в восем, я вас жду. Очэнь важное и срочное дело. Знаете рэсторан «Моби Дик»?
Ресторан «Моби Дик» – открытая веранда с десятком столиков – был как раз напротив того места, где я всегда купаюсь. Мошико явился в голубой рубашке, голубых брюках с безупречной складкой, голубой кепке и бежевых летних туфлях. На шее – самодельное украшение: из проволоки выгнуто слово «Мошико». На мизинце – массивное золотое кольцо. Наверное, в молодости он носил его на другом пальце. Мошико галантно придвинул мне стул:
– Мы вчера с другом тоже сидели в рэсторане. Так красиво играли…
Я попыталась разгладить рукой мятые шорты:
– Музыканты играли?
– Какие музыканты, друг принес шэш-бэш, – Мошико широким жестом обвел стойку, – Бэрите, что хатите: это мой рэсторан… Я его через два месяца купиль.
Я заказала чай, Мошико взял пиво. К пиву бесплатно шла тарелочка с кислой капустой. Мошико забросил в рот горсть капусты, прикрыв глаза, пожевал, помычал и сказал:
– Очэнь красиво.
– Что красиво? Капуста? – не поняла я. Мошико кивнул и сказал:
– Вы очэнь красиво пишете. Я читаль, жена читаль, мой дядя читаль. И его плэмянник тоже читаль.
– Так быстро? – удивилась я. – За день все прочитали?
– Вы с этим родились, это – ваше, – торжественно провозгласил Мошико.
– Что – мое? Писательство?
– Русский язык. Он вам как сэмэчки. И в школе вы его учили. Вы должны мнэ помочь…
Уборщик в сером фартуке подошел с длинной щеткой и стал мести пол под нашим столиком. Мошико хлопнул в ладоши:
– Аартур! Ааартур?
– Да, – откликнулся Артур.
– Нэ шуми здэсь, мы работаем, пажалуйста…
– А?
– Я уйду, а ты потом здэсь, панимаешь? Работаем…
– Не понял.
– Работаем. Нэ шуми, пять минут.
– А это? – Артур растерянно помахал щеткой. – Подмести…
– Подмести надо, но потом.
– Когда потом?
– Уже прошло пять минут, Артур, делай, что хочэш. Если твой ум положить в птичка, птичка дальше полетит.
Артур обиженно ушел, вывалив грязь из совка на туфли Мошико. Мой собеседник, отхлебнув пива, молитвенно сложил руки.
– Памагите видать книжку!
– Зачем Вам книжка?
– Назло грузинам.
– ???
– Назло грузинам, показать, что я способен на это. Они меня нэ печатают по-грузински. Так чтобы они знали: я то, что захачу, то и делаю. Книжку я должен видать, пока я живой. Одну книжку, а потом посмотрим.
– Вы пишете на компьютере?
– Какой там компьютер? Я его на улице увижу – нэ узнаю. У мэня два класса: пэрвый и одиннадцатый. Вы так сдэлайте, чтобы у меня била книжка, и я стану для вас самым любимым чэловеком… Нэ много, тысяча штук… Но я нэ хочу, чтобы одна книжка мнэ обошлась в восемьдесят шекелей. Я где-то и о своей вигоде должен падумать…
– Сколько у вас рассказов для книжки?
– Я вам все даль. И еще этот… Там так напряженно… Сейчас расскажу, вы сделайте красиво. У вас есть ручка? Пишите.
Я положила на стол маленький черный аппаратик, нажала на кнопку «Record». Мошико, уважительно покосившись на аппаратик, пригладил волосы и начал:
– Это било в диревне, и еще диревня – это как село. В Ивановской области…
Подошла официантка. Мошико испуганно прижал палец к губам. Официантка оглянулась. Я тоже оглянулась, но ничего страшного не увидела. Мошико делал руками какие-то знаки. Мы с официанткой опять оглянулись: ничего.
– За-пи-сы-ва-ем, – одними губами прошептал Мошико, указывая на аппаратик.
– Не волнуйтесь, потом ненужное сотрем, – я успокоила рассказчика, и он продолжил:
– …жила дэвушка, она уже закончила шистнадцать лет, начинается сэмнадцать. Татьяна. На танцах к ней подошел грузинский парэнь… Високий, красивый. Зовут Тэодор…
Я удивилась:
– Как парня звали?
– Тэодор, коротко Идо. Идо патянул дэвушку нежно и патанцеваль. Татьяна думала, что сердце вибьется. Она еще нэ знала, что такое пацелуй. Стал ей подарки привозить: маленькие ципленки, вино… Она из бедной семьи, раз в месяц, наверное, кушает арбуз. А мясо не было, чтобы шашлык кушать. Свадьба било 2000 человек. И это все било во дворе. В Грузии. После свадьбы рождается дочка, потом малчик. Все хорошо, дэньги приносит… Много дэньги. Там комод, все четыре ящика полно дэньги. В один прекрасный день приходят ночью трое: пусть ваш муж отдаст, что у нас взяль. Они забрали пять тысяч яиц… пять миллионов яиц забрали, два миллионов ципленок, забрали все дэньги…
Мошико допил пиво.
– А Идо? – спросила я, жаждая крови. – Что эти трое сделали с Идо?
– Я же говорю, – Мошико попытался вытряхнуть на язык последние капли из кружки, – пять миллионов яиц забрали, ципленков… Как вам рассказ?
– Вы понимаете, – я начала осторожно, – это трагедия…
– Я вам даю, украшайте, где надо. Эту трагэдию мы сдэлаем. Комедию мы тоже сдэлаем. Вы у меня последняя надэжда. Дойдем до этого, я вам помогу: где лично, а где нэ хватает. – Мошико подвинул ко мне ракушечного попугая. Попугай грустил, склонив голову. Нос у попугая был розовый.
– Ну зачем? – я с сожалением отодвинула птичку. – Зачем вам выпускать книжку?
– Назло грузинам.
– Кому, кому назло?
– Для всей этой нации – грузины. Чтобы они поняли: бэз них я могу обойтись.
– Ну ладно, – я постаралась успокоиться, – но издать книжку стоит дорого. Десять тысяч, двенадцать…
Мошико оживился:
– Мы с женой палучаем три тысячи в месяц. Нам во-о-от так хватает. На три дня. Но есть же еще двадцать восемь дней… У меня очэнь, очэнь много дэньги. Вы это все записываете?
Я показала темный экран аппаратика.
– Уже нет. Откуда у вас много денег?
Мошико постучал себя по лбу.
– Когда Бог раздаваль ума человеку, он каждому даль. А вот некоторым забыль дать инструкцию, как пользоваться этим умом. Есть у меня еще что-то. Секрэт, никому не говорю, вам говорю. Поло машина. Я к ней придумаль такой пластик. На окна. Эта штука приносит миллионы! Мил-ли-оны! А можно еще больше. Вам только надо ходить в мусах…
– Мне? В автомастерскую?
– Они меня уже нэ пускают. Вы жэнщина, вас пустят. Памагите мне продать пластик, и я стану для вас самым любимым чэловеком…
Ресторан закрывался. Принесли счет. Мошико долго возился с мелочью, но вместо чаевых дал официантке мышку, сделанную из прозрачного, обточенного морем камня. Ушки у мыши были ракушечные: одно белое, другое – черное.
– Таут шель тэва (ошибка природы), – сказала официантка, глядя на Мошико. Но мышку взяла.
Мошико не успел спрятать кошелек в карман своих голубых брюк, как в его руку вцепился какой-то человек.
– Сволочь! По лестоланам ходишь… – Нападающий не выговаривал «р». – Вол! Волюга! Восемьсот шекелей!!! С малта месяца!! Велни долг, гад!
Кошелек упал на пол. Из него вылетели «облачные» визитки, автобусный проездной и несколько шекелей. Человек потряс кошелек, но выпала только еще одна мышка. Нападающий швырнул, почему-то в меня, пустой кошелек, отбежал на несколько шагов и встал в правостороннюю боксерскую стойку. Был он низенький и щуплый. Спортивные, видимо еще «союзные», штаны пузырились на коленях. Из ворота застиранной, потерявшей форму футболки торчала тощая шея. Лишь лицо было круглым, круглым и сморщенным, похожим на пролежавшее зиму яблоко. Мошико медленно отстегнул часы, положил на стол, рядом положил голубую кепку, вытер со лба пот, отсупил на несколько шагов и тоже встал в правостороннюю боксерскую стойку. Без кепки голова Мошико походила на коричневую грушу. Противники одновременно сделали несколько «холостых» ударов в воздух.
– Челюсть тебе вывелну, сука! – кричал «яблоко», срываясь на писк.
– Баран! Я его все равно искалечу… Эфим, разговор нэ закончен… – гудел Мошико.
Артур, воспользовавшись тем, что столик освободился, стал подметать. Визитки и мышка полетели в корзину для мусора. Я тихонько достала мышку и положила себе в сумку, рядом с попугаем.
В машине Мошико долго не мог успокоиться.
– Его нэ виличили. Чокнутый… Кричи-ит, как будто я ему полмиллиона долларов должен. Кормиль его дома, даваль еще коньяк грузинский. Это что, нэ дэньги? Я члэн Конгрэсса, просят рубль – даю три. Они там такие пончики поставили, павидло с микроскопом надо искать…
– Какие пончики, какой Конгресс? – спросила я.
– Еврэйский Конгрэсс, – сказал Мошико и уснул.
Мы подружились. Я стала приезжать на море пораньше. Мошико поджидал меня у входа на пляж. Мы вместе спускались к морю по крутой лестнице, Мошико пел:На последнем пролете песня менялась:
Дальше было нецензурно. Я делала вид, что рассердилась и ухожу. Мошико хохотал, как нашкодивший пацан, и шлепал себя по губам.
– Против мэня сосэдка научила. У нее язык: борщ ест, пэрчик нэ надо…
Я расстилала подстилку на уже теплом от утренних лучей песке. Мошико, сопя от нетерпения, ждал, вытянув шею и стараясь заглянуть в мою пляжную сумку. Я нарочно долго рылась в сумке, потом доставала новый диск. Мошико читал список песен, счастливо переспрашивая: – И Рашид Бэйбутов есть? И Армэнчик есть? Вай-вай-вай! На сорок лет памаладель. Вы мне как сэстра… Что вам подарить, чтобы вы мэня никогда нэ забыли?
И вручал завернутый в фольгу кусочек пирога. От пирога и грузинского вина в пузырьке из-под валокардина я отказывалась. Мошико быстро съедал все сам, потом доставал из рюкзака картонную коробочку, тоже нарочно медленно разматывал туалетную бумагу, а я пыталась угадать: орленок? дельфин?
Все представители животного мира, независимо от принадлежности к виду и отряду, были носаты, пузаты и с грустными глазами-бусинками. Иногда, больше из вежливости, Мошико спрашивал:
– А мы сэксом будим заниматься?
На что я отвечала:
– Давайте лучше, как сестра.
После обмена подарками я натягивала купальную шапочку, очки и шла плавать. Мошико провожал меня до кромки воды, посылал воздушный поцелуй и кричал вслед:
– Цилую, прощаюсь, будем в связи!
И отправлялся продавать пляжникам свой грустный ракушечный зоопарк. Куклы покупали неохотно: «русские» восторженно ахали – и возвращали со словами: «Жаль, некуда поставить». «Ивритские» отрицательно качали головой, даже не взглянув на сувенир. Некоторые просто давали шекелей пять-семь. На таких Мошико обижался больше всего, но деньги брал.
Пока я плавала, Мошико успевал обойти несколько пляжей и, вернувшись, постоять в море, смывая июльскую жару. Когда я выходила из воды, он уже поджидал меня, словно маленького ребенка, с раскрытым полотенцем.
– Я с вами в Лод. У меня там бизнэс…
Я неизменно отвечала:
– Никуда вы со мной не едете.
Но Мошико улыбался. Знал, что, конечно же, довезут домой, да еще внимательно выслушают какой-нибудь рассказ времен его молодости:
…Татьяна Ивановна Любасова, пять лет гуляли. Она приезжала из Ивановской области. А я приезжаль из Тбилиси. Я за полгода предупреждаль: в октябре в такое время в Сухуми. А самолеты было полчаса разницы. Я прилетаю, она прилетает. И с цвэтами я встречаю. В один прэкрасный дэнь мой самолет опоздаль: нэ успеваю в город купить цвэты! Я захожу в рэсторан. Двадцать сто-о-олов. И на каждый малэнький кувшинчик, а там цвэты. Официантке говорю: это, это и это… Эти цвэты я забэру. Кричит: «Пачему вы заберете?» Отвэчаю: «На двадцать минут». Даль пятьдесят рублэй. Татьяна выходит из самолета последняя. Идет на трап. И прыгает на меня оттуда. Я ей цвэты… А потом букет забраль и в рэсторан назад положиль…
Несколько раз на пляже ко мне подходил Ефим: все в той же линялой футболке, правда, спортивные штаны сменил на трусы-боксеры…
– Сволочь не плиходила? – спрашивал Ефим.
– Не, не приходила, – отвечала я.
– А-а-а, – неподдающееся «р» мешало кредитору говорить грозно, – ты с ним заодно, вот погоди, он и у тебя уволует восемьсот шекелей!
Ефим грозил морю кулаком и уходил. Мошико осторожно выглядывал из женской раздевалки, и, убедившись, что территория чиста, кричал: – Эфим, кем я хочу тэбя называть, эти слова еще нэ придумали…
В июле у Мошико был день рождения, я подарила ему крошечный плейер, начиненный грузинской и армянской музыкой. Подарку мой друг страшно обрадовался, таскал его с собой везде – на голове, под панамой. Но еще больше, чем плейеру, обрадовался Мошико видеокамере, которую подарил ему сын. Теперь к нашему утреннему ритуалу добавилась съемка: Мошико голосом диктора объявлял число и день, потом минут пять расхаживал перед объективом, меняя на ходу головные уборы, которые специально притаскивал в отдельном пакете. Кепки, ковбойские шляпы, панамы, береты, тюбетейки… Завершался показ мод проходом в красной панаме.
Однажды утром Мошико не встретил меня у лестницы. Неужели заболел? Нет, вон стоит внизу в своих плавках со звездами… Обиделся за вчерашнюю старушку? Мошико был очень ревнив и, стоило кому-то со мной заговорить, вскакивал и уходил. Я сбежала с лестницы.
– Мошико, доброе утро.
– Мне данэсли, что это майор Кэ-Гэ-Бэ! – Мошико взволнованно дожевывал пирожок. Майор КГБ стоял, заложив руки за голову и подставив солнцу гладко выбритые подмышки. Бретельки купальника были спущены, отчего плечи казались еще более гладкими. Майор щурилась, и на щеках прорисовывались ямочки. Такие же, как на локтях и коленках. Ямочки и округлый животик делали сотрудника Комитета Государственной Безопасности похожим на пупса. Мошико зашел майору с тыла, минуту поглядел на ложбинку, выглядывавшую из чуть спущенных трусиков, потоптался и решился:
– Можна влюбиться с пэрвого взгляда?
Майор все также щурилась на солнце и хранила молчание. Я пришла Мошико на помощь:
– Вы туристка?
– Из Питера, к брату в гости на месяц приехала, – майор поправила пышные белые волосы, – брат здесь живет, женат на еврейке.
Слово «еврейка» гостья чуть выделила голосом. Я почувствовала неприязнь к ямочкам.
– А что, у вас в Питере все такой же антисемитизм?
Майор КГБ пожала гладкими плечиками.
– У нас никогда не было антисемитизма.
– А «Память», – я все больше заводилась, – вы про «Память» никогда не слышали?
– Это что, какой-то ансамбль? Я в музыке не очень, – ответила гостья из Питера. Тут Мошико оттеснил меня от майора и стал рассказывать, как он переплывал Ла-Манш.
Наша с Мошико дружба зачахла. Утром он еще подходил ко мне на несколько минут, но говорил только о своих чувствах:
– Я за эта жэнщина с ума схожу! Вчэра ночью на ней мэчталь, так, навэрное, тысячу малчиков потеряль…
И уходил дарить своей Мечте ракушечную лебединую пару. Но даже томно склоненные друг к другу белоснежные птички не влияли на расположение сотрудника органов безопасности, который не собирался так просто предоставлять члену Еврейского Конгресса свое пухлое, в ямочках тело. Майор хотела ужин в Иерусалиме при свечах.
Мошико звонил мне домой и жаловался:
– Такая жэнщина нэнасытная. Вчера взяль ее на тахана-мэрказит (автовокзал). Мой плэмянник там продает шварму. Десять стоолов, чэтыре картины… Очэнь красиво. Она шварма ест и гаварит: «Вы мэня когда в рэсторан пригласите?» А ты что, в туалете сидишь? Шварма ей нэ рэсторан… Километров сто туда должен я ехать, чтобы она кушать?
В конце концов влюбленные сторговались на ужин в местном ресторане – любом, который выберет дама Мошикиного сердца. Дама обвела взглядом длинную набережную, украшенную цветами и гипсовыми, ухмыляющимися китами. Ни роскошная вывеска «Ресторан Высокой Кухни Баба-Яга», ни гигантская обезьяна у входа в кафе-бар «Горилла» ее не заинтересовали. Дама указала пальчиком на скромное серое здание у кромки воды.
Чутье майора не подвело. «Бора-Бора» считался одним из самых дорогих и качественных ресторанов во всем Израиле. Говорят, в нем часто ужинал сам мэр города – еще до того, как его арестовали за взятки. Что мэр, у бывшего Главы правительства был в Бора-Бора свой столик, правда, тоже до того, как на Главу открыли дело в полиции.
Дама сердца уехала на три дня в Эйлат. Мошико начал подготовку: украл из «Бора-Бора» роскошную картонную карту-меню. И пришел ко мне совсем убитый.
– Я цэны взяль. За что люди дэньги плотят? Ни мясное, ни рыбноое, адин салат – сто пятьдесят шекелей. Вы знаете что: визьде стараются, как содрать у чэловека больше!
Мне стало жалко неудачливого Ромео.
– А может, фиг с ним? Все-таки вам сетьдесят, ей, наверное, сорок пять…
Никогда я еще не видела своего друга таким рассерженным.
– Как это у вас гаварят по-русски? Не пи!
Но тут же сменил гнев на милость:
– Вы душа-чэловек, вы поймете. Поставьте за мэня восемьсот шекелей.
Я вспомнила Ефима.
– На майора не дам, – сказала твердо, – одалживайте у родственников. У вас же много родственников: дядя… племянник дяди…
– Э-э, нэ дадут, – вздохнул Мошико, – сэстра бы дала…
Я удивилась: Мошико никогда не упоминал, что у него есть сестра.
– Била, – обычно словоохотливый собеседник замолчал, но потом все-таки добавил: – они к ней пришли, гаварят, твой сын в Ливаноне сгорель, в танк сгорель… Они же нэ знали, что грузинам так нельзя. Сначала уколь надо было… А она так спокойно младшему: «Принеси воды». И с балкона.
Я, чтобы отвлечь Мошико, сказала:
– Инструкции к камере принесли? Помните, вы просили с меню разобраться?
– Нэ дадите восемьсот шекелей? – мрачно переспросил Мошико, – Нэ надо мэню. Уже адин мэню есть.
И ушел, хромая. Почему-то он, когда нервничал, хромал. Говорил, колено болит.
Все оставшиеся до приезда любимой дни, Мошико, словно полководец перед боем, вычерчивал на песке какие-то комбинации, бормоча, словно заклинание: – …филе лосося с листьями монгольд – 320 шекелей, грудка «молард» в пэрсиковом соусу – 410, пэчэнь от шеф-повара… ребрышки молочный тэленков – триста грамм – 380…Савиньон Блан… Баркан Шардонэ…
В субботу вечером все пляжное население городка собралось перед «Бора-Бора» – посмотреть, как Мошико поведет любимую в ресторан. Кавалер, в кремовых брюках, розовой рубашке и розовой кепке торжественно, словно к алтарю, под руку вел даму по набережной. Майор была в белом сарафанчике. Бретельки сарафанчика постоянно соскальзывали с равномерно загорелых плечиков, и Мошико по-хозяйски их поправлял. Швейцар у входа недовольно посмотрел на продавца ракушек, но пропустил.
Толпа утекла глазеть на уличных музыкантов, которыми к вечеру всегда полон любой город, стоящий на море. Я еще немного полюбовалась закатом и тоже собралась было уходить, как из ресторана выбежал Мошико – красный, тяжело дышащий, будто бежал кросс.
– Майора украли!
– Как украли? Кто украли?
– Нэ знаю. Я пошел в туалэт, патаму что волновалься. Но уснуль. Нэмножко уснуль. И – нэту. Савсэм нэту. – Мы заглянули через широкое окно-витрину. Мошико указал на пустой столик. – Вот туда положиль… Посадиль…
Я удивилась:
– Но из ресторана она не выходила, это точно. Может, тоже в туалете? Да вот же ваша майорша!
В дальнем углу официант склонился над столиком, всей своей позой выражая особое почтение. За столиком сидел известный в городе криминальный авторитет Шмулик. Говорили, что дядя Шмулика был близок к клану Абутбулей, уже много лет контролирующему весь израильский наркобизнес. В своих огромных татуированных лапах, Шмулик держал левую руку майора. Сама майор сидела напротив, ловко орудуя вилкой в правой руке. Лямочки майорского сарафана постоянно соскальзывали, и Шмулик по-хозяйски их поправлял.
– Перэманили. – Мошико растерянно вытащил кошелек, показывая мне три бумажки в двести шекелей и две по сто. – Здэсь камэра, десять лягушков и пять птичков. Два дня в Тэль-Авив на Кармэль стояль…
Спрятать кошелек он не успел.
– По лестоланам ходишь, гад! – Ефим вынырнул откуда-то из-за мошиковской спины, выхватил кошелек, отбежал, вытащил деньги и с криком «Ула! В войну и не таких били» помчался по мокрому песку, размахивая бумажками, как флагом. В его «ула» слышались наметки на «р». Мошико побежал было вдогонку, но тут же остановился и, припадая на левую ногу, побрел домой. Даже подвезти не попросил.
На следующий день майор загорала на другом пляже. Мошико тоже больше не появлялся. Только однажды позвонил сказать, что сменил пляж: к дому ближе, и русских меньше. А то русские неохотно покупают.Валерий Цуркан Второй круг
«И ты будешь вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти».
По поводу Апокалипсиса многие люди серьезно заблуждаются. Он будет. И он уже был. И даже не один раз. А если подумать, то это вовсе не Конец Света, а лишь очередной виток существования Вселенной. И об этом на самом деле знают лишь единицы. А те, кто ничего не знает и совсем ничего не понимает, каждый раз выдумывают новые даты, когда должен грянуть Конец. Но дата всего лишь одна и каждый раз она приносит одно и то же – смерть и рождение. И за закатом всегда следует рассвет, а за рассветом – день, а потом вечер, ночь и снова утро. И не будет этому конца, даже если наступил Апокалипсис…
Но начну по порядку.
У меня было счастливое детство. Мы росли в относительно спокойное время. Насколько помню, тогда не было ни жестоких кризисов, ни гражданских войн, люди не боялись отпускать детей на улицу, и те шатались там до поздней ночи. Где-то гремели войны, громыхали революции и перевороты, а мы были заняты своим детством.
Я и Ленька Уланов по прозвищу Улан дружили с первого класса. Мы всегда были вместе. Вместе убегали от охранников маленького аэродрома, где вынимали камеры из выброшенных покрышек от шасси кукурузников. Вместе ходили в кино, выстаивая длинные очереди перед кассами, чтобы попасть на «Миллион лет до нашей эры» или «Легенду о динозавре». В нулевых эти фильмы воспринимались как самый что ни на есть наивняк, но в то время даже взрослые были от них в восторге, а что говорить о нас! Вместе с Уланом любили бродить по темным улицам до тех пор, пока родители не начинали нас искать и звать домой. И сейчас приятно вспомнить об этих прогулках, во время которых могли забрести незнамо куда, не замечая дороги. Мы так и говорили – «куда глаза глядят» и шли, увлеченные разговорами, пока не упирались в бетонный забор горбольницы или не останавливались перед крутым берегом канала и поворачивали назад. Бывало, что забредали в другие районы, и нас там колотили мальчишки, которых мы после отлавливали и мутузили в отместку. Ну да, в то время все было по-другому – не пинали ботинками по яйцам, не размахивали железными прутьями – все благородно. Если противник падал, ему помогали подняться, и на этом драка заканчивалась.
Мы с Ленькой ходили почти во все спортивные секции, в разные кружки, но нигде подолгу не задерживались. Дольше всего я посещал секцию легкой атлетики, хотя мой организм не был предрасположен к постоянным нагрузкам. А самый короткий срок посещения – ровно один день – выпал на кружок «юный фотограф». Помню, пришел, записался и стал осматриваться, начал знакомиться с мальчишками. Это было интересно – у всех были свои фотики, у кого задрипанная «Смена 8М», у кого «ФЭД», а у одного мальчика был «Зенит», наверняка отцовский, эти камеры очень дорого стоили. Мой фотоаппарат был не самым лучшим, но и не полнейшим фуфлом – «Смена-Символ», они недавно появились в продаже, и я им очень гордился. Когда все расселись по местам, в комнату, стены которой были обклеены всякими фотографиями, вошел молодой человек со сверкающей лысиной, короткой бородкой и в очках, из-за которых на нас смотрели увеличенные линзами глаза. В руке его была папка, на боку висел огромный импортный аппарат с длинным объективом. Он достал из папки какие-то листки, осмотрел нас, отметил меня как новенького и стал рассказывать о диафрагмах и тому подобной дребедени. Я заскучал. Думал, что будет намного интересней, и сразу станем фотографировать. После получаса болтовни преподаватель вывел нас на улицу и стал показывать, как лучше направлять объектив, чтобы не мешало солнце. Я сначала вроде оживился, но вскоре опять стало скучно. Подняв с земли корявую длинную проволоку, стал ее вертеть и раскрутил так сильно, что она вырвалась и улетела в небо. И вдруг раздался бешеный рев фотографа. Я аж подпрыгнул от неожиданности. Только что он улыбался, гладил мальчиков по короткостриженым головам и был таким добрым, что оставалось только нимб на голову приколотить. И вдруг – такая резкая перемена.
– Кто кидал? – звериный рык, казалось, был слышен во всем районе. – Кто кидал, я спрашиваю!
Я обернулся и увидел фотографа. Очки лежали на земле, а в руках он держал эту проклятую проволоку. На лысине отчетливо алела полоса – место соприкосновения с проказницей.
– Все! Занятия на сегодня закончены!
В кабинет я не вернулся, а творчески растворился в знойном воздухе. Профессиональным фотографом так и не стал. Впрочем, фотографией заниматься не забросил и потихоньку учился самостоятельно.
Улан же провел целый день в секции бокса. В школу пришел с разбитым носом и двумя красивыми фофанами, обрамлявшими оба глаза. «Да ну их на фиг, не понравилось мне там, дураки какие-то!» – только и сказал он, когда мы стали расспрашивать. Фингалы долго не сходили, и Леньку стали называть Боксером. Он шипел, плевался, но прозвище приклеилось – не отодрать.
Мы с Уланом часто заходили к одному старику, жившему в нашем подъезде. Дядя Вася – его так называл даже мой отец – вроде бы поселился в этом доме, как только построили. Дом был старым, сталинским. Дядя Вася выглядел лет на семьдесят, но мне иногда казалось, что ему больше ста – он так много знал, что и за сто лет не запомнить. И каждый раз у него была для нас новая увлекательная история. Нам было интересно сидеть рядом с ним, пить чай с сушками и халвой и слушать его рассказы. То он говорил о том, как убили Юлия Цезаря, то про Ивана Грозного, то про пещерных людей, которые вымерли чуть ли не вместе с мамонтами. И не просто говорил, как в школе – вот был, мол, такой римский император, сделал то-то и то-то, и убили его, когда он слишком о себе возомнил, пожелав уподобиться богу. Нет, это была целая история в лицах. Иногда мне казалось, что дядя Вася и Рубикон вместе с Цезарем перешел, и сам лично кинжал в его грудь вонзил – уж очень подробно он это расписывал. И жалел он Цезаря по-настоящему, как пожалел бы настоящий Брут, если бы он раскаялся. В общем, дядя Вася был классным рассказчиком, ему бы писателем быть, уж он бы написал роман получше Яна, трилогию которого о монголах я очень любил читать.
Иногда он заводил разговоры философские, и беседа нас увлекала.
– Жизнь бесконечна, – говорил он. – Время никогда не заканчивается.
– А почему же люди умирают? – спросил однажды я.
– Люди умирают? – переспросил дядя Вася. – Это их тела умирают. А души остаются жить.
– И что же с ними происходит, с душами? – это уже Ленька начал бомбить дядю Васю вопросами.
– А кто его знает? Я еще не умирал. – Дядя Вася усмехнулся. – Как помру, обязательно расскажу. А вообще, я считаю, что душа, она как бы по наследству передается. Человек умирает, а после рождается снова, но уже в другом теле. Но он не помнит того, что было с ним в предыдущих жизнях. Тут и свою запомнить не получается, а если сотня разных судеб в одной голове, то и свихнуться недолго. Я думаю, что это как бы защита, человек не помнит ничего о своей прошлой жизни. Но память не стирается, она просто глубоко спрятана. Люди иногда вспоминают что-то и начинают жить двумя судьбами – о раздвоении личности не слыхали?
Я слышал, как отец кому-то говорил, что за пять лет, что мы жили в этом доме, дядя Вася ни капельки не изменился. Не постарел. Хотя, я думал – куда тут еще стареть, он и так был стариком, лицо похоже на карту лунной поверхности с кратерами и впадинами. Только глаза и казались живыми.
Ленька однажды сказал мне:
– Леха, а тебе не кажется, что дядя Вася какой-то странный?
– Какой странный? – не понял я.
– Ну, это… он… вот… Какой-то не наш, что ли, будто инопланетянин.
– Ага, с Марса прилетел.
– Ну, или из будущего.
– Книжек начитался?
– Да ну тебя! – обиделся Улан.
Впрочем, мне дядя Вася тоже казался странным. Но я не считал его ни пришельцем, ни человеком из двадцать пятого века, хотя признавал человеком другой эпохи. Не знаю, какой, прошедшей ли, будущей ли – другой. Но это, естественно, всего лишь мои детские домыслы. А может, и не домыслы. Нет, правда, дядя Вася был очень странным человеком.
На летние каникулы я уехал с отцом в степь и на время забыл и дядю Васю, и Улана. Перешел в шестой класс и считал себя очень взрослым. Отец работал в геологии и бывал дома наездами. Летние каникулы я всегда проводил в самых разнообразных местах: то в Кызылкуме, то в предгорьях Памира, то на берегу степного озера Балхаш, которое отличалось тем, что одна половина его была пресной, а вторая соленой. Мои одноклассники каждый сезон уезжали в пионерлагеря и рассказывали о том, как они ходили в походы и как там было интересно и весело. Но я не понимал, что может быть интересного в том, что людей собирают в толпу и водят, как коров на привязи, по одним и тем же тропкам. Я же был предоставлен сам себе. Мы на нескольких машинах уезжали далеко в степь, отец раскладывал там свою буровую установку, и они начинали работать. А я уходил гулять, то поднимаясь на сопки, то спускаясь вниз. Тень то шла впереди меня, то сопровождала сбоку, то плелась позади. Забирался порой так далеко, что один раз заблудился. Мне повезло, что этого не понял, иначе запаниковал бы, стал бы метаться и потерялся бы окончательно. Заблудился из-за облезлой лисицы. Она порскнула прямо из-под моих ног, когда я взобрался на вершину сопки. Конечно же, побежал за ней, но куда там! Разве угонишься за рыжей? Пока сделал несколько шагов, она уже резво поднималась по соседнему склону. Я все же продолжал погоню, даже когда потерял ее из вида. А потом увидел огромное орлиное гнездо, спрятанное в скале, и полез в него. Гнездо было заброшенным, в нем я нашел груду мелких костей, одна из которых была зажата в маленьком капкане. Наверняка это был тушкан, их здесь очень много. Я взял капкан, выдернул из него кость и только тогда заметил, как над одной из сопок маячит что-то красное. Это отец залез на самую верхотуру и размахивал красной тряпкой. Только тогда я понял, что заблудился. Геологи разбрелись в разные стороны, они искали меня. Наверняка уже думали о том, что я встретился с кем-нибудь из степных хищников, и от меня даже костей не осталось. Пришлось возвращаться. Отец отнял у меня капкан и надавал подзатыльников. Этот случай я запомнил на всю жизнь – дикая природа не любит разгильдяйства.
Домой вернулся подросшим на несколько сантиметров и загорелым, как негр. Мы встретились с Ленькой перед домом, когда я вышел на улицу. Потусовавшись в соседних дворах, заглянули к дяде Васе. Он что-то строгал на балконе, в квартире стоял приятный запах древесины. На плите закипал чайник, будто дожидаясь нас. Дядя Вася отложил работу и усадил нас за стол. И снова стал рассказывать свои истории. Ему, наверно, было скучно без нас, никто, кроме меня и Леньки, к старику не заходил. Рассказав нам пару историй про Жанну Д\'Арк, он снова начал философствовать.
– Я ведь уже говорил вам, что время никогда не заканчивается? К тому же оно никогда и не начинается.
Поделиться книгой: