Помоги проекту - поделись книгой:
— Экзамены сдашь, курсант? — сурово спросил он.
— Так точно! — ответил я.
Вопрос был решён. Я занялся «свободной охотой» на преподавателей и когда мои сокурсники вернулись со стажировки, я уже подобрал все «хвосты», в том числе и военно-морские, и защищал диплом вместе со всеми.
Я был искренне благодарен Сергею Прокофьевичу за помощь, но, каюсь, редко его вспоминал. Молодость торопится жить, спешит вперёд и не оглядывается назад. А зря…
Умер Сергей Прокофьевич Лисин 5 января 1992 года, успев пережить развал страны, которой он служил всю жизнь.
Мир его праху…
Ведьма, летевшая над волнами
…Ветер, ветер, ветер — густой, тугой, солёный ветер нёсся над морем; весело играл, похохатывал, умывая буйное лицо своё пригоршнями пены, сорванной с круто выгнутых спин тяжёлых океанских валов, катящихся к горизонту за ответом на вечный вопрос: «А что там, на краю земли? И есть ли он, этот край?».
Сквозь бурю шёл прекрасный парусный корабль — лучший из всех созданных людьми за века парусного флота. Корабль этот был невелик — двести шестнадцать футов длины и меньше тысячи тонн водоизмещения, — но он был совершенен, как может быть совершенным только творение природы и лишь изредка — рук человеческих. Потомок тысяч неуклюжих предков, бороздивших моря и похороненных на дне, он, в отличие от них, не боялся шторма, как не боится его белокрылый альбатрос, для которого ветер над океаном — родная стихия. Корабль танцевал на волнах, играя с их чудовищной силой; корабль скользил и нежился в объятьях ветра, как женщина, отдающаяся любимому: ведь корабль по-английски — «она». Корабль не превозмогал и не покорял — он сливался со стихией в единое целое, и стихия принимала его, а не отторгала, как принимает мать своё родное дитя.
Люди на борту дивного корабля горланили старинный пиратский напев, ощущая себя в полной безопасности и наслаждаясь океаном, ветром и стремительным бегом своего судна — клипера, «стригущего волны», лучшего из всех клиперов мира. И капитан Вуджет разделял чувства своих матросов. «Разве это не счастье, — думал он, стоя на кормовой палубе и глядя на бушующий океан, — плыть, нет, лететь на таком корабле — на всех парусах! — к горизонту, навстречу восходу, оставив позади все мелочные заботы, кажущиеся людям такими важными там, на берегу? Да, это — счастье…».
А вместе с людьми на корабле плыла ведьма — она появилась на его борту с самого его рождения, с двадцать третьего ноября тысяча восемьсот шестьдесят девятого года, когда новорождённый клипер приняли воды реки Клайд. Прослышав, что новый корабль назван её именем, ведьма пробралась на него и поселилась здесь, на судне, незримая для людских глаз — это совсем не сложно для существа, владеющего древней магией, неведомой расе людей.
Ведьму переполнял ликующий восторг — ведьма тоже была счастлива. Забравшись в носовую фигуру чудесного корабля, она купалась в потоках воды и смеялась — только смех её, заглушаемый свистом ветра, не был слышен людям. Она беззаботно болтала со своими сёстрами — ведьмами моря и неба, которых в разные времена разные народы называли по-разному, — приветствуя их взмахом руки: левая рука деревянной статуи, украшавшей нос клипера, была вытянута вперёд и вверх и сжата в кулак. Водяные и воздушные ведьмы удивлялись, увидев соплеменницу: «Как ты здесь очутилась, дочь земли?», а некоторые даже сердились: «Зачем ты живёшь среди людей? Ведьме тут не место!». И тогда ведьма земли отвечала: удивлённым — «Захотела — и очутилась! Мне нравится этот корабль — посмотрите, как он прекрасен!», сердитым — «Настоящей ведьме везде есть место! Ещё неизвестно, кому принадлежит этот мир — людям или нам!». И снова смеялась.
Ведьму звали Нэн.
Корабль назывался «Катти Сарк».
Костёр догорал. Товарищи Джона, с которыми молодой Уиллис отправился на охоту, давно уже спали, утомлённые трудным днём и вечерней беседой у костра, а он всё сидел, завернувшись в тёплый плед, и смотрел на рдеющие багряные угли, подёрнутые сизой золой. По лощинам между холмов, густо поросших можжевельником и вереском, беззвучно ползли широкие змеи белого тумана, где-то ухал филин, нарушая первобытную тишину кельтских предгорий. Тёмный полог облаков раздёрнулся, и на небе ярко светила полная луна, заливая таинственным светом холмы Шотландии.
Джону почему-то не хотелось спать, несмотря на усталость и на изрядное количество выпитого эля и вина. «Полнолуние, — подумал он, глянув в небо, — время ведьм. В такие ночи по холмам и болотам бегут они, торопясь на шабаш… И среди них — она: Нэн, Нэн Короткая Рубашка…».
…Мысли о вечно юной ведьме не случайно бродили в голове юноши, уже вошедшего в пору пробуждения желаний и осознания влекущей силы женщины. Вечером, после охоты, его приятели, молодые шотландцы, поминали прекрасную и обольстительную Нэн, героиню народных преданий и поэмы Бёрнса.
— Она распутница, — говорил один из них, — и горе тому парню, который встретит её ночью, особенно в полнолуние. Нэн заставит несчастного бежать за ней, сломя голову, до тех пор, пока он не рухнет без сил, не завязнет в болоте или не сойдёт с ума. А парень всё равно бежит, надеясь поймать её за рубашку, да только ещё никому это не удавалось. Бывает и наоборот — ведьма сама гонится за мужчиной, и бежит так быстро, что догонит любого. Тэм О'Шентер удрал от неё только потому, что скакал верхом на своей серой кобыле Мэг, и то ведьма Нэн умудрилась вырвать пучок волос из хвоста его лошади.
— Ещё бы ей не бежать быстро, — сказал другой, — ведь из всей одежды на ней одна лишь короткая девчоночья сорочка! Да и сложена Нэн так, словно создана для быстрого бега, — она стройная и гибкая, как молодая ивовая ветвь.
— Её никому не догнать, — подхватил третий, — это верно. А вот она — догоняла, если, конечно, хотела. И тогда… — он понизил голос и огляделся по сторонам. — Старина Тэм не зря от неё удирал — мужчины умирают в её объятьях! Но умирают счастливыми — говорят, на их лицах видели улыбки…
— Сказки всё это, — иронично процедил четвёртый юноша, — выдумки простонародья.
Пятый из молодых людей, Джон Уиллис, молчал — он слушал.
— Нет, это не сказки.
Юноши удивлённо посмотрели на старого егеря Робина, сопровождавшего их на охоте. До сих пор он молчал, поддерживал огонь и следил, чтобы кружки молодых господ не пустовали, а тут вдруг заговорил.
— Простите, что я вмешиваюсь в ваш разговор, — егерь прокашлялся, — но только это, про Нэн, чистая правда.
— Откуда ты знаешь?
— А я видел её — вот так, как вижу вас. — Робин произнёс эти слова просто и буднично, но так, что все, включая даже скептика, ему поверили.
— Тогда расскажи!
— Я видел Нэн, — повторил старик. — Это было давно, когда я был молод, как молоды сейчас вы. Молодость проходит — память остаётся. На континенте шла тогда долгая война с французами. Я записался в полк шотландских стрелков и уходил на войну. В мой последний вечер дома я поругался со своей подружкой, послал её ко всем чертям и отправился в холмы — мне захотелось побыть одному. Я шёл и ругался, поминая всех святых и проклиная всех женщин на свете, особенно мою подружку, посмевшую отказать в ласке воину, уходящему на войну, — Робин грустно улыбнулся.
Юноши молчали, ожидая продолжения рассказа.
— Это было в этих самых местах, в такое же полнолуние, — с этими словами старый егерь, смотревший на костёр, поднял голову, и в глазах его отразился лунный свет. — Я шёл и ругался, как вдруг услышал женский смех — серебристый, как звон колокольчиков эльфов. Я обернулся на этот дивный смех, и…
— Это была… Нэн? — не выдержал кто-то.
— Да, это была она, ведьма Нэн, — я сразу её узнал. Она стояла от меня в десяти шагах и гладила ладонью вереск. На ней была светлая тонкая рубашка, не доходившая до колен, и ноги её утопали в траве — я не видел её ступней. Зато я видел её лицо, и волосы, и глаза, и кое-что ещё. Она была прекрасна, как только может быть прекрасна женщина, и мне не было страшно — совсем. «Нэнни…» — прошептал я. «За что ты так костеришь весь женский род?» — спросила она со смехом, а я стоял и молчал, как деревянный чурбан, только смотрел на неё. «Впрочем, можешь не отвечать, — сказала тогда ведьма, — я уже знаю. Тебя обделили лаской, бравый шотландский стрелок! Не беда, это поправимо». Сказала так — и скользнула ко мне по траве порывом ветра, не пригибая стеблей. «Вот она я, распутница Нэн, — возьми меня! Тебе нужна женщина — хочешь меня?». «Я люблю тебя…» — ответил я тогда, а почему — я и сам не знаю. И даже не шевельнулся, хотя Нэн стояла рядом — только руку протяни. А она была живая — он неё веяло теплом, а не могильным холодом.
Молодые люди слушали, затаив дыхание.
— И тогда её лицо переменилось, — продолжал Робин, — оно стало грустным. «А ведь ты не врёшь, шотландец, — сказала Нэн, чуть склонив голову набок и внимательно глядя на меня, — ты действительно в меня влюбился. Вот только тут я уже не могу тебе помочь, — она вздохнула, да так, что у меня защемило сердце, — ты человек, а я вересковая ведьма. Разные у нас с тобой дороги, парень. В таких случаях — когда в меня влюбляются по-настоящему — я иногда вселяюсь в девушек из рода людей. Но в Шотландии, не говоря уже обо всей Англии, очень много девушек — сумеешь ли ты меня найти?». «Я найду тебя, Нэн» — ответил я. «Ну, что ж, попробуй. Только знай — если ты не найдёшь меня, быть тебе одиноким холостяком». Сказала так — и пропала. А я побежал обратно и пил дома до утра, стараясь заглушить боль в сердце…
— И много ты тогда выпил, Робин? — оживился скептик. — А может, ты начал пить ещё раньше — до того, как ты якобы ушёл гулять в холмы? Может, твоя подружка выгнала тебя, потому что ты был уже ни на что не годен; ты продрых до утра в какой-нибудь канаве, и тебе всё это приснилось, а?
Он громко расхохотался, однако его никто не поддержал.
— Я шотландец, сэр, — вежливо, но с достоинством ответил егерь. — Я могу осушить не одну пинту эля, я могу прихвастнуть, но сейчас я рассказал вам правду — чистую правду. Я воевал с Наполеоном пятнадцать лет, побывал во многих боях, дрался в страшной битве при Ватерлоо, но пули меня миновали. Это сделала Нэн — она хотела, чтобы я нашёл ту девушку, в которую она для меня вселилась. Но я так и не смог её найти, и теперь доживаю старость в одиночестве — как она мне и обещала. Она не злая, ведьма Нэн, но человеку лучше с ней не встречаться…
Старый егерь замолчал и опять стал смотреть в огонь, окрасивший в багровый цвет его кустистые седые брови…
— Послушайте, мистер Линтон, — Джон Уиллис раздражённо чуть сдвинул назад свой излюбленный белый цилиндр, за привычку к которому его прозвали «Белой Шляпой», — я хочу, чтобы мой новый клипер был лучшим в мире, понимаете? А вы мне говорите, что он не будет самым быстрым!
— Послушайте, мистер Уиллис, — Херкьюлес Линтон, молодой, но уже известный инженер-кораблестроитель, опёрся локтями о стол, заваленный справочниками, таблицами и чертежами, и хрустнул пальцами, — самый быстрый не значит самый лучший.
— Да что вы говорите! — в голосе судовладельца отчётливо прозвучало ехидство. — А я и не знал!
— Да, именно так, — спокойно повторил судостроитель компании «Скотт и Линтон», — ваш клипер будет лучшим в мире, но не самым быстрым.
Уиллис сердито засопел. Это было верным признаком того, что раздражение Белой Шляпы нарастает, однако Линтон остался невозмутим.
— Рекорд скорости установлен американцами, — терпеливо пояснил он, — их клипера «Флайинг Клауд», «Лайтнинг» и «Джеймс Бэйнс» выжимали при попутном ветре и двадцать, и даже двадцать один узёл, лёгко покрывая четыреста миль в сутки. Но какой ценой? Эти их винд-джаммеры — выжиматели ветра — это уже не корабли: это ветряные мельницы, бешено машущие крыльями. Парусность чудовищная, рангоут непомерно велик. Грот-рей «Джеймса Бэйнса» вдвое больше ширины корабля — сто футов длины! Он сборный — в лесах нет таких деревьев. А водоизмещение? Две-две с половиной тысячи тонн — это слишком много, мистер Уиллис, да ещё при таком хиленьком наборе корпуса, какой был у этих заносчивых янки. Гнать такую махину с такой скоростью — это безумие. Они, эти рекордсмены, служили всего несколько лет, а потом разваливались, надорвавшись, словно негр на плантации под бичом — под бичом океанских ветров. А море нельзя покорить — с ним нужно жить в гармонии.
— Эти американцы всегда и везде прут напролом, — буркнул Уиллис. — Покорять — это у них в крови… Я видел «Джеймса Бэйнса» одиннадцать лет назад, когда шёл из Кейптауна в Сидней, — он продирался сквозь волны вепрем, давя их и топча. Мерзкое зрелище, мистер Линтон.
— Вот-вот, — судостроитель кивнул в знак согласия со словами Белой Шляпы. — А наш клипер будет играть с волнами — он будет не кабаном, а лисицей, ловко скользящей в кустах. Когда-то люди восхищались подвигами моего тёзки Геракла, — судостроитель усмехнулся, — ах, герой поднял такой большой камень! А ведь поднять тяжёлый камень, чуть подержать его и бросить — это ещё не всё. Камень ещё надо отнести и уложить в стену Храма Красоты, а это не получится, если он будет слишком тяжёлым. Нужен вам минутный рекорд, о котором через год все забудут? Нет, мистер Уиллис, мой — ваш — корабль будет другим. Наш клипер будет верхом совершенства и проживёт долгую и красивую, — Линтон подчеркнул это слово, — жизнь. Этот клипер станет легендой… — глаза молодого инженера слегка затуманились. — А скорость, — добавил он, возвращаясь с небес на грешную землю, — скорость будет. Не двадцать узлов, конечно, но семнадцать-восемнадцать — наверняка, причём постоянно и без всякого вреда для здоровья нашей будущей красавицы. Всё равно быстрее него не будет никого — разве что тот клипер, который строит Худ в Абердине. Я видел его данные — они почти такие же, что и у нашего с вами корабля. Но это даже и хорошо — у нашего клипера будет достойный соперник. Кажется, он называется «Фермопилы».
— Да, я знаю, — проворчал Джон Уиллис. — Идиотское название… Хорошо, мистер Линтон, вы меня убедили. Используйте лучшие материалы: отличный чугун, выдержанное дерево — отборный ильм, тик, красную сосну, — мюнц-металл для обшивки. Это дорого, но я хочу, чтобы мой корабль стал истинным шедевром — легендой, как вы сказали.
— Он будет легендой, — заверил судостроитель. — Да, а что насчёт названия? Вы уже решили, как будет называть ваш новый корабль? Мне нужно название — мы заложим клипер на днях.
— Название? — судовладелец на секунду задумался. — Будет вам название, мистер античный герой.
Где-то неподалёку снова ухнул филин, и Джон Уиллис поёжился. «Пора идти спать, — вяло подумал он, — становится холодно, да и поздно уже». И тут он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Молодой Уиллис медленно повернул голову, догадываясь, — нет, уже зная! —
Нэн стояла в дюжине шагов от потухшего костра, и выглядела она точь-в-точь так, как описывал её старый Робин, — что для вечно юной ведьмы тридцать пять лет человеческой жизни. Лунный свет падал на неё сбоку и чуть спереди, и под тонкой светлой рубашкой Нэн отчётливо были видны изгибы её прекрасного тела: крутое бедро и молодая грудь, упругая даже на взгляд и увенчанная тёмными горошинами сосков. Стройные ноги, руки, открытые плечи и шея казались облитыми слабо светившимся слоем серебра, а чёрные волосы Нэн были теми нитями, из которых соткано колдовское полотно ночи. Однако она не выглядела статуей — от красавицы-ведьмы веяло теплом жизни, молодости и любви. «Так вот ты какая, Нэн Короткая Рубашка…» — растерянно подумал Джон, не в силах шевельнуться.
— Да, я такая, — весело сказала Нэн и звонко рассмеялась. — Я тебе нравлюсь?
«Серебряные колокольчики эльфов… — вспомнил Уиллис, услышав её смех. — Всё, как рассказывал Робин. А собаки не слышат этот смех — спят, и ни одна даже не тявкнула».
— А зачем собакам слышать мой смех? Собаки мне не интересны, а вот ты…
Легко ступая босыми ногами, Нэн приблизилась — бесшумно, словно клочок тумана, гонимый ветром, — и остановилась от Джона на расстоянии протянутой руки. Теперь ведьма стояла так, что свет луны падал на неё спереди и освещал всю её фигуру. Уиллис видел Нэн всю — он видел плавные линии её груди и живота, перетекавшие в лоно, притаившееся между бёдер, и видел лукавые и зовущие глаза ведьмы.
— Я тебе нравлюсь? — тихо повторила Нэн. — Твои сны уже тревожат женщины, а я — я твой воплощённый сон. Ты хочешь меня? Я распутница — возьми меня… Возьми…
Уиллис почувствовал, как у него кружится голова. Он готов был схватить Нэн, но его что-то удерживало, и это был отнюдь не страх умереть в объятьях прекрасной ведьмы.
— Ты не распутница, Нэн, — проговорил он, с трудом разжав стиснутые зубы. — Ты — красота, ты само совершенство, и я люблю тебя…
Ведьма отпрянула.
— А ведь ты не врёшь, — задумчиво произнесла она, — как не врал тот, другой, — Нэн повела взглядом в сторону палаток, где вместе с остальными спал и старый егерь, — которого я встретила здесь, в этих местах, тридцать пять лет назад… Ты действительно любишь… Да, дурные примеры заразительны… Что же мне делать с вами, люди, ищущие свою мечту? С теми, кого обуревает только похоть, мне всё ясно, а вот с тобой и с тебе подобными…
— Я знаю, Нэн, что ты можешь вселяться в девушек из рода людей, — сказал Джон, еле ворочая языком. — Сделай это для меня! Я буду тебя искать, и я тебя найду!
— А если не найдёшь? — ведьма прищурилась. — Или, хуже того, найдёшь, а я, твоя любовь, окажусь не аристократкой, а простолюдинкой? Я ведь выбираю девушек по чистоте души, а не по знатности происхождения и не по богатству — для нас, ведьм, ни первое, ни второе не имеет никакого значения. Ты не сможешь на мне жениться — тебе не позволят это сделать правила твоего круга и твои собственные родители. Возьмёшь меня в содержанки? А если девушка, в которую я вселюсь, откажется от такой незавидной для неё участи? Тебе грозит одинокая старость, молодой Джон Уиллис! Подумай хорошенько!
— Я люблю тебя, — упрямо повторил юноша, — и я готов на всё!
— Будь по-твоему, — Нэн вздохнула и грустно покачала головой. — Только потом не жалей о сказанном тобой и не проклинай меня, Джон. Прощай, и попробуй меня найти.
— Подожди! — выкрикнул Уиллис, но крик его получился похожим на задавленный хрип. Он потянулся к ускользавшей ведьме — нет, нет, без всякого дурного умысла, он просто хотелось дотронуться до неё и убедиться в том, что Нэн, его Нэн, и в самом деле живая! — дёрнулся, и… проснулся.
Костёр давно потух. Светало, на траве блестели капли росы. Лагерь спал, а вокруг на многие мили не было видно ни единой живой души…
С тех пор минуло сорок лет. Джон Уиллис давно стал полновластным хозяином дома Уиллисов, давно к его прозвищу «Белая Шляпа» добавляли прилагательное «старая», а он так и остался холостяком, теперь уже тоже с добавлением «старый» — у судовладельца Джона Уиллиса не было ни жены, ни детей. Поговаривали, что в юности он страстно любил какую-то сельскую девчонку — называли даже её имя: её звали то ли Джэн, то ли Нэнси, — но его чопорные родители и слышать не хотели о таком неравном браке, и любовь юного Джона растаяла вешним снегом. Ходили также сплетни, что молодой Джон Уиллис отверг не одну выгодную партию с девушками «своего круга», но ни первый слух, ни второй никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть — угрюмый судовладелец Джон Уиллис умел хранить свои семейные тайны.
…Вернувшись от Линтона, Уиллис сидел в своём кабинете, потягивал горячий грог и вспоминал встречу сорокалетней давности — встречу с ведьмой на вересковой пустоши. «Ты была права, Нэн, — думал он, — я не смог на тебе жениться: у меня не хватило духу пойти наперекор всем. Но я всё ещё люблю тебя, Нэн, и поэтому у меня будет корабль, носящий твоё имя. Линтон честен — он построит замечательный клипер, который будет пенить моря даже тогда, когда меня уже не будет. А это значит, Нэн, что моя к тебе любовь переживёт меня самого. Итак, решено: мой новый клипер будет называться «Нэн Катти Сарк» — Нэн Короткая Рубашка».
Джону Уиллису не удалось выполнить своё намерение полностью. «Моряки — народ суеверный, — говорили ему. — Как вы будете набирать команду на клипер, названный именем ведьмы?». И судовладелец уступил — убрал из названия «Нэн». «Пусть будет просто «Катти Сарк», — подумал упрямый шотландец. — Всё равно в подлунном мире нет другой Короткой Рубашки — есть только Нэн, ведьма вересковых холмов: моя Нэн…».
Новый клипер был великолепен. Его корпус блестел черной краской; седловатость — изгиб палубы — подчеркивалась двумя наложенными на борта линиями из тонкого листового золота. Золотом были покрыты буквы названия клипера и порта приписки, а также узор — переплетение гирлянд из лавровых листьев. На его корме красовались вырезанные из дерева рыцарский орден «Звезда Индии» с круговой надписью «Небесный свет указует нам путь» и знак судовладельца, фирмы Джона Уиллиса: буква «W» в лучах восходящего солнца.
«Хороша, — думал старый Уиллис, глядя на женскую резную фигуру, украшавшую нос клипера, — мастер Хельер постарался. Складки одежды плавно перетекают в волнорез, и она выглядит не ведьмой, а древней богиней. Здравствуй, Нэн…».
«Здравствуй, Джон, — тихонько отозвалась ведьма, устроившаяся внутри деревянной носовой фигуры, — вот мы и снова встретились…»
В начале тысяча восемьсот семидесятого года «Катти Сарк» под командой капитана Джорджа Мьюди вышла в свой первый — «девичий», как говорят англичане, — рейс. Клипер ждали шестнадцать тысяч миль пути до Шанхая.
Ему предстояло пересечь «вдоль» почти весь Атлантический океан, обогнуть мыс Доброй Надежды, не случайно именуемый ещё и мысом Бурь, перечеркнуть «поперёк» океан Индийский, пройти сквозь тайфуны юго-восточных морей и не позднее мая прибыть в Китай, чтобы принять в свои трюмы чай нового урожая, и желательно первым. А потом — в обратный безостановочный путь к причалам Лондона. Один виток туда и обратно длился около восьми месяцев — очень долго для века двадцать первого и очень быстро для века девятнадцатого.
В «чайных гонках» участвовало множество клиперов, а лучшим среди них считался «Фермопилы», появившийся на этой линии всего год назад, однако сразу же прославившийся и ставший непревзойдённым. Но «Катти Сарк», как истинная ведьма, настигла клипер Худа, вышедший в очередной рейс незадолго до неё, и пришла в Шанхай вместе с ним. С этого и началось состязание между двумя лучшими парусниками мира, длившееся четверть века.
Нэн была счастлива — она летела над волнами, навстречу солнцу и горизонту, слушая песню ветра в снастях. Под бушпритом кипела жемчужная пена, скользила по бортам, лаская стройное тело «Катти», и оставался за кормой длинный след, светящийся в ночи. Ведьма не боялась океана — она нашла с ним общий язык. Клиперу всё было нипочём — его не страшили ни внезапные шквалы, ни бешеные тайфуны китайских морей, ни тяжёлая ярость «ревущих сороковых». И даже в штиль Нэн умудрялась ловить слабый ветерок верхушками парусов и резала зеркальную океанскую гладь шестиузловым ходом, изумляя бывалых моряков.
Но счастье было недолгим. Суэцкий канал, разрубивший тонкую перемычку между Африкой и Азией, открыл дорогу пароходам, и чадящие железные чудища, принимавшие в свои вместительные утробы тысячи тонн груза, пошли на восток косяками. Покупатели-эстеты ещё брезгливо принюхивались к выгруженному с них чаю — мол, пахнет антрацитом и железом, — но официальные эксперты не смогли отличить чай, привезенный пароходами, от чая, доставленного клиперами. И прозвучало магическое слово «невыгодно», означавшее конец для всех клиперов «чайного флота».
Старая Белая Шляпа ещё боролся, изыскивая для своей «Катти» небольшие партии груза в укромных уголках Китая, но борьба эта была уже безнадёжной — паруса проиграли. И тогда клипер перешёл на австралийскую «шерстяную» линию, где уже работал его вечный соперник «Фермопилы». На этой линии пароходам пока приходилось туго: на всём пути от Дурбана до Фримантла не было ни одной точки, где они могли бы принять уголь — корм для своих прожорливых котлов. Пароходы были вынуждены неуклюже ползти под парусами, и тут уж быстроногая ведьма играючи брала над ними верх, скользя мимо них стремительной белой птицей. И это время стало временем славы, «звёздным часом» «Катти Сарк».
На шерстяной линии клипер под командой капитана Вуджета не знал себя равных — в офисе Ллойда регистрировали всё новые и новые его рекорды. На этой кругосветной линии был побеждён единственный достойный соперник «Катти» — «Фермопилы»: побеждён и раз, и другой, и третий. Слава о «суперклипере» гремела по всему миру, и старый Джон Уиллис был счастлив: его мечта сбылась. Была счастлива и Нэн — оттого, что был счастлив он, её Джон.
Живя среди людей, ведьма с удивлением обнаружила, что многие сыны человеческой расы, презираемой племенем ведьм, не так уж и плохи. И Нэн, разглядев в душах капитана Вуджета и его матросов светлые нити, помогала им, как могла. Она знала: её корабль должен прибыть в порт назначения как можно раньше, опередив всех — это был для клипера вопрос жизни и смерти. Нэн узнала значение слова «бизнес», выучила его законы и поняла, что её корабль будет жить только до тех пор, пока Бизнес — он казался ведьме угрюмым и жестоким богом — будет им доволен. Нэн не понимала, почему красота — это ещё недостаточно само по себе, почему должно быть что-то ещё, но она не собиралась переделывать мир людей. Да она и не сумела бы этого сделать — даже если бы захотела. Ведь Нэн была всего лишь вересковой ведьмой, а не могучей древней богиней.
Она понимала моряков своего корабля — ведь она читала их простые и честные души. Но многие из ведьм моря и ветра не понимали Нэн. «Зачем ты помогаешь людям? — кричали они ей и били её по щекам волнами. — Люди жестоки, алчны, им не нужна красота! Люди уродуют этот мир — пройдёт каких-нибудь сто лет, и ты увидишь, во что он превратится!». «Не все люди такие! — кричала в ответ Нэн, принимая удары. — Посмотрите, как красив мой корабль, созданный людьми! Людям, построившим его, нужна красота!». Но ведьмы океана не слушали Нэн и трепали её, пока не вмешивались их более добрые сёстры и не прекращали драку. Деревянная статуя на носу клипера не раз теряла в этих сварах вытянутую руку и даже голову, но люди всякий раз восстанавливали повреждённую скульптуру, и ведьма снова летела над волнами вокруг мыса Горн. И старый Джон Уиллис гордился своим кораблём, а Нэн была рада за своего Джона.
В тысяча восемьсот восемьдесят девятом газеты сообщили о новом триумфе клипера: «Катти Сарк» по пути в Сидней обогнала «Британию» — один из лучших почтовых пароходов того времени. Поначалу крутой бейдевинд не позволил клиперу развить больше двенадцати узлов, и пароход оставил «Катти» позади — железные суставы паровой машины исправно выдавали четырнадцать миль в час. Но затем ветер стал попутным, ладони воздушных ведьм расправили паруса, и через трое суток суперклипер настиг «Британию». Все пассажиры и команда «Британии» восторженно приветствовали Нэн, когда она в шипении пены и гудении снастей пролетела восемнадцатиузловым ходом в двух кабельтовых от натужно пыхтящего парохода и унеслась вперёд, к горизонту, чтобы придти в Сидней раньше «Британии».
Но старый Джон Уиллис уже не порадовался очередной — и последней — победе своей мечты над ненавистными пароходами: он уже упокоился под гранитной могильной плитой. И тогда летящая ведьма Нэн поклялась сохранить для людей «Катти Сарк» — это было всё, что осталось у неё от человека, который любил её, и которого любила она.
Мир менялся.
Кончилось время отважных первопроходцев и свирепых конкистадоров — наступило время беспринципных дельцов. «Весёлый Роджер» покинул морские просторы, перекочевав на страницы романов о благородных пиратах. Гордые индейские вожди, загнанные вместе с остатками своих племён в резервации, отложили томагавки и сняли головные уборы из орлиных перьев. Колониальные империи перешли от прямого вооружённого грабежа целых континентов к неспешному и деловитому высасыванию соков из покорённых народов Азии и Африки. И разбухали банки, впитывая в себя богатства мира, превращённые в денежные купюры и в акции синдикатов и концернов.
Люди осваивали планету, гордясь безмерно своими «победами над природой» и всё новыми и новыми достижениями науки и техники. Вырубались леса, и на их месте строились города, стальные змеи железных дорог ползли всё дальше и дальше, шахты вгрызались в землю, выбрасывая на поверхность уголь и металл, трубы заводов извергали в небо клубы чёрного дыма. Люди овладели электричеством, подбирались к тайнам атома, и выражение «Переделаем мир под себя!» обретало осязаемый смысл. Ускорялся темп жизни: автомобили начали вытеснять кареты-дилижансы, на смену воздушным шарам в небо поднялись первые аэропланы, а трансатлантические лайнеры мчались всё быстрее, сокращая и сокращая время плавания от Лондона до Нью-Йорка.
Энергичные люди, не слишком отягощённые человеколюбием, вцеплялись зубами в самые жирные куски, подхлёстывая ленивых и будоража щепетильных, и вовлекая и тех, и других в безумную гонку за лидером, за успехом и просто в борьбу за выживание. Шедевры живописи оценивались в звонкой монете, и тускнеющее слово «романтизм» уступало место шершавому слову «прагматизм».
Мир щетинился оружием — молодые хищники точили зубы и когти, присматриваясь к сокровищам, накопленным в берлогах хищников старых, и уже взрыкивали, требуя нового дележа добычи. Германия, объединённая жёсткой дланью «железного канцлера» Бисмарка, быстро наращивала мощь, угрожая соседям тевтонским мечом — Седан показал, что меч этот может наносить глубокие раны. Япония, вырванная пушками американских фрегатов из дремотного средневековья, изумляла мир — самураи, сменив катаны на скорострельные орудия, шли от победы к победе. И разминала крепкие мышцы Америка, походя вырвавшая из хилых рук одряхлевшей Испании Кубу и Филиппины и уже строившая далеко идущие планы. Но зорко, в оба глаза, следила за происходящим «добрая старая Англия», беспощадно подавляя сопротивление вольнолюбивых буров и поддерживая броненосными эскадрами звучный девиз «Правь, Британия, морями!».
И маячил над всей этой жадной суетой призрак грядущей мировой бойни.
Поделиться книгой: