Помоги проекту - поделись книгой:
Пока кашалот шумно дышал в течение нескольких очень долгих минут, вентилируя усталые лёгкие, судно-охотник неспешно подходило к обречённой добыче. Выстрел в упор — и всё…
Хвала небесам, кровавое безумие китобойного промысла прекратилось в семидесятых. Человечество не добавило к своим многочисленным ошибкам ещё одну — китов не перебили всех до единого и не извели под корень.
В 1976 году наконец-то была подписана международная конвенция, запрещавшая широкомасштабный промысел всех без исключения пород китов с целью их промышленной переработки; и многочисленные китобойные флотилии застыли у причалов Калининграда, Одессы и Владивостока, тихо-мирно превращаясь в безобидный ржавый металлолом. Однако в той же конвенции была сделана оговорка — исключение: разрешался отстрел определённых видов китов в строго ограниченных количествах и только в тех местах, где они, киты, служили национальной пищей местного населения. Под этим соусом американцы добывали ежегодно пятьдесят девять гренландских китов (кстати, именно эти киты — самые увесистые из всего китового племени, до двухсот тонн, — и изображаются на стилизованных детских картинках про чудо-юдо-рыбу-кит) для своих алеутов-эскимосов, а мы выбивали сто шестьдесят девять серых китов для наших родных чукчей. Серый кит не такой исполин, как, например, тридцатитрёхметровый стотонный синий кит или двадцатипятиметровый стопятидесятитонный гренландский, но тоже рыбка впечатляющая: до пятнадцати метров в длину и до тридцати пяти тонн живого веса.
Не знаю, как уж там штатники кормили свои северные народы, а у нас мясо добытых китов (и моржей с тюленями тоже) в основном шло на песцовые зверофермы на Чукотке, включаясь таким образом в круговорот мяса, шкур и меха в природе. И сама охота совсем не походила на ту, что показывали в старых фильмах про китобоев.
«Звёздный» с вечера получал заказ на несколько голов китов, которых надо было завтра доставить в тот или иной береговой колхоз на Чукотке — в Нунямо или в Эгвекинот. Охотиться начинали с первыми лучами солнца, часов в пять утра, а после обеда, в час-два дня мы уже доставляли притороченных к борту двух-трёх (реже четырёх) китов к берегу. Оттуда подлетали шустрые мотоботы с подвесными моторами, установленными внутри корпуса бота в специальных выгородках (чтобы не повредить винты о лёд), цепляли надутые воздухом от бортового компрессора (чтобы не тонули) китовые туши тросами, продетыми через вырезанные в хвостовых плавниках отверстия, и волокли китов к берегу.
А на пологом берегу уже пыхтел от нетерпения и от скверной солярки трактор, и собирался местный чукотский люд. Трактор, упираясь разлапистыми гусеницами, выволакивал многотонную тушу на береговую гальку; и народ по команде облеплял кита со всех сторон, словно муравьи дохлую гусеницу. Работали аборигены всей толпой, споро и скоро, срезая широкими, чуть изогнутыми лезвиями специальных флейшерных ножей на полутораметровых рукоятках длинные пласты китового жира и мяса. Тут же стоял вездеход (а иногда два) с открытым кузовом, куда мясо-жир и метали. Загрузившись до верха бортов, транспортное средство отъезжало к недалёкому складу, скидывало там привезённое и возвращалось — трудяги-туземцы тем временем продолжали кромсать тушу. В итоге к концу дня от кита оставался голый костяк и груда потрохов, над которыми с пронзительными воплями носились чайки.
Казалось, что время в этих холодных краях остановилось и замерло — ведь точно так же чукчи разделывали китов ещё во времена неолита. Не было, понятное дело, мотоботов и тракторов с вездеходами, но в остальном всё выглядело, как сотни и тысячи лет назад. Для полноты исторического антуража не хватало только костяных орудий разделочного труда вместо железных, национальных меховых одежд вместо ватников, да экзотической пляски увешанного амулетами шамана с бубном, умиротворяющего дух убитого кита.
Малую толику мяса местные жители действительно забирали для собственной трапезы — оговорка в китобойной конвенции основывалась на существовавших (и существующих) гастрономических пристрастиях северных охотников за морским зверем. А кусочки упругой свежей китовой кожи аборигены использовали вместо жевательной резинки, очищая зубы после еды и восстанавливая кислотно-щелочной баланс.
В сентябре-октябре погода в Беринговом море ещё вполне сносная: не штормит, лёд ещё только-только подползает, метелей-снегов не бывает, светает рано, темнеет поздно. И не так холодно — даже выше нуля. По северным меркам — курорт, можно сказать.
Как раз в это время года стада серых китов и приходят сюда, в Берингово и Чукотское моря, нагуливать подкожный жирок, и как раз в это время здесь на них (согласно всё той же китобойной конвенции от семьдесят шестого года) разрешена охота. Сто шестьдесят девять голов — и ни хвостом больше! Если загарпуненный кит ушёл с линя и утонул — всё, из квоты на отстрел эта мертвая (то бишь утонувшая) душа вычитается.
«Звёздный» снялся с якоря около пяти часов утра. Видимость была прекрасной, и заметить на горизонте фонтаны с открытого верхнего мостика китобойца сложным делом не представлялось (и на мачту лезть не надо). И действительно, через полчаса слева по курсу появились над водой туманные облачка пара.
У каждой породы китов форма фонтана своя — по ней можно уже издалека определить, кто же из китов есть who. Серые киты не выбрасывают высоченную струю воды вверх (до знаменитого «Самсона» в Петродворце им далеко), но и такие не слишком грандиозные фонтаны заметны с расстояния в несколько миль — особенно когда под рукой бинокль.
Китобоец развернулся на фонтаны и добавил прыти. Дрожь стального корпуса сделалась ощутимой, и вода за бортом (а до её поверхности с палубы в средней части охотника рукой подать в буквальном смысле слова — метр-полтора, не больше) обрела стремительность горного потока. Шестнадцать-семнадцать узлов (тридцать километров в час) — это вполне прилично, особенно если учесть, что серые киты куда более медлительны, при желании вокруг них хоть круги описывай.
Фонтаны взлетали над серо-синей с серебристым отливом водой каждые три-четыре минуты. Серые киты — это вам не кашалоты, больше пяти минут под водой они, как правило, не держатся. Уже было ясно — мы гоним пару китов, они держатся рядышком и даже ныряют и выныривают чуть ли не синхронно. Расстояние до них быстро сокращалось, и гарпунёр Петрович на баке уже повернул ствол пушки, слегка пригнулся и расставил ноги. Гарпунёр — фигура ключевая, и во время охоты именно он, а вовсе не капитан командует судном.
Наш Петрович — охотник бывалый. Он промышляет китов лет двадцать, ходил ещё на китобойцах с паровыми машинами. Испив по окончании промысла «огненной воды», он любит вспоминать былое — это когда всё было гораздо интереснее, нежели сейчас: «Вот тогда была охота, так это охота! А сейчас что — тьфу, а не охота…» И он всегда надевает под капюшон рокана-штормовки не какую-нибудь легкомысленную вязаную шапочку, но солидную шапку-ушанку. Этому есть своя веская причина, и весь экипаж «Звёздного» о ней знает. Когда-то давно, когда Петрович был ещё помощником гарпунёра, гарпун скользнул по крутой спине нырнувшего в момент выстрела кита и ушёл рикошетом вверх. Через пять секунд граната, как ей и положено, взорвалась и щедро разбросала вокруг железные осколки, словно шрапнель. И надо же беде случиться — один из этих осколков и угодил Петровичу прямёхонько в лоб. Хорошо ещё, что плашмя, и хорошо, что на излёте, а то стоял бы сейчас за пушкой на баке нашего «Звёздного» вместо Петровича кто-нибудь другой. Вот с тех пор и надевал наш гарпунёр толстую ушанку, да ещё надвигал поглубже, оберегая свой бедный лоб.
Травма не отразилась на умственных способностях Петровича. Он рассчитал точно — две блестящие спины появились чуть ли не под самым форштевнем китобойца. Выстрела ждали, и всё-таки пушка ахнула почти что внезапно. Линь гибкой змеёй мелькнул в воздухе, и гарпун вошёл под плавник одному из китов. Система амортизаторов спружинила, гася рывок раненого животного. Глухо бухнула разорвавшаяся гарпунная граната — звук от её взрыва в теле кита негромкий.
— Хорошо попал… — прокомментировал старпом, не отрываясь от бинокля. — И добойного не понадобится…
И действительно, раненый морской зверь дёргался недолго. Заурчала лебёдка, подтягивая тушу с бессильно свесившимися грудными плавниками к борту охотника.
— Ещё одного возьмём — и всё на сегодня. Можно будет пораньше…
Старпом не договорил. Возле самого борта с каким-то хрюкающим звуком вынырнул кит — тот, второй. Серое тело прошлось по стальной обшивке охотника впритирку, сдирая со своей кожи обильно усеявшие её ракушки морских паразитов. Кит ткнулся рылом в почти уже подтянутое к борту мёртвое тело сотоварища, словно желая оттолкнуть его прочь от железной стенки. Ещё раз… И ещё…
— Вот это да… Самку взяли, что ли?
Да, такое порой случается. Если из пары китов на гарпун попадает самка, то самец, если он рядом, никуда уже не уйдёт. Он ничего уже не может сделать, он абсолютно бессилен перед сталью корабельного корпуса, перед мощью машин и перед хитроумным убойным механизмом гарпунной пушки, но он уже не уйдёт.
— Если беременная, то засчитают за двух… — вслух рассуждал старпом. — Это мы тогда потеряем рублей эдак…
На промысле заработок китобоев (как и рыбаков, и зверобоев) сдельный — от пая. А пай — это производная от общего веса сданных на берег китов. Если учесть, что квоту (те самые сто шестьдесят девять голов) превысить ни в коем случае нельзя, — за этим бдительно следит находящийся на борту китобойца инспектор, — то понятно, что засчитанный за полновесного взрослого кита ещё не рождённый детёныш-китёнок — это явный убыток. Никакие другие мысли, похоже, светлую голову нашего старпома в данный момент не посещали.
А кит тем временем продолжал тщетные попытки вызволить подругу. Вот только попытки эти вряд ли вызывали чувство умиления у кого-нибудь из команды «Звёздного». Хотя — кто знает! Китобои не очень любят выражать свои эмоции вслух, сентиментальность — это не их профессия…
— Петрович! Ну чего ты там, бери этого! — рыкнул в микрофон наш словоохотливый и неугомонный старпом.
Советы гарпунёру на охоте вообще-то не подают — с этим строго, — однако на сей раз Петрович смолчал. Безутешный кит-вдовец обречён — это ясно, как полярный день. Он так и будет крутиться у судна, напрашиваясь на гарпун. Так зачем попусту жечь топливо и тратить время, гоняясь ещё за кем-то?
Помощник гарпунёра уже перезарядил пушку. Парень он здоровенный, и снаряжённые пятипудовые гарпуны таскает, как перышки. Петрович чуть помедлил и решительно взялся за рукоять своего промыслового инструмента…
В упор промахнуться трудно. Гарпун вонзился на всю длину — так, что линь торчал прямо из тела кита, словно неправдоподобно толстенная нитка. Вот и всё, Ромео ты наш морской млекопитающий…
Законы природы есть законы природы. В видовой памяти серых китов записана информация о куда более высокой ценности самки для выживаемости всего китового племени. Она вынашивает своего одного-единственного детёныша восемнадцать месяцев, а потом кормит его молоком и оберегает от всех мыслимых и немыслимых опасностей огромного и жестокого мира, пока китёнок не подрастёт. Так что роль самца — с этой точки зрения — совсем невелика.
Отмечены случаи, когда из пары загарпунивали кита-мужика. Китиха в этих случаях отнюдь не изображала рязанскую княгиню Евпраксию, которая после гибели в ставке Батыя мужа своего, князя Фёдора, выбросилась из окна высокого терема с ребёнком на руках. Самка кита резво прибавляла оборотов и уходила, пока китобои возились с её супругом. Всё правильно — она спасала новую жизнь, которой ещё только предстоит явиться.
Киты — не люди, и подходить к ним с человеческими мерками нельзя.
Как становились «бичами»
Считается, что термин «бич» происходит от английского слова «beach» — пляж (берег в широком смысле слова). «Бичами» или, точнее, «бичкомерами» (от английского выражения «beach comer» — «приходящий на берег») называли безработных моряков, списанных с корабля на берег и ожидающих места на каком-нибудь судне, где их труд будет востребован.
У нас бичами тоже называли моряков, но не безработных в полном смысле слова (как известно, безработицы в Советском Союзе не было), а находящихся в резерве в ожидании направления на пароход. Ожидание это, как правило, слишком долгим не бывало, да и кое-какие деньги за время пребывания в резерве платили. Поэтому определение «бич» в этом случае носило скорее ироничный характер. Однако существовали и другие, настоящие бичи, подпадавшие под печально известные аббревиатуры «бомж» и «боз» («без определённого места жительства» и «без определённых занятий»). Местами обитания бичей являлись в основном портовые города Севера и особенно Дальнего Востока, так как бич — это тот же бомж, только бомж с водоплавающим прошлым. А механизм превращения человека в бича был предельно прост.
На Крайний Север и на Дальний Восток завербовывались по контракту — как минимум на три года. Своей рабочей силы в этих местах с суровым климатом и тяжёлыми условиями жизни и быта никогда не хватало, а флот — особенно рыбопромысловый — остро нуждался в кадрах. Вот и ехали лёгкие на подъём люди со всех концов Советского Союза на край света, наслушавшись воспевавших длинный рыбацкий рубль сладкоречивых вербовщиков.
Рубль этот и в самом деле имел солидную длину, однако доставался совсем не просто. Многомесячная тяжёлая и однообразно-отупляющая работа в холодном штормовом море на борту малокомфортабельной (а зачастую и малоразмерной) железной коробки требовала сил, здоровья и нервов. Усталость накапливалась, и людям требовалась разрядка. И по окончании промыслового рейса, получив в кассе какой-нибудь сахалинской или магаданской рыбкиной конторы немалые деньги, вернувшийся с моря народ пускался в разгул. У подавляющего большинства моряков семьи жили за тридевять земель, и попасть в пограничные зоны на окраинах страны жёнам было не так просто. И самим морякам далеко не всегда удавалось побывать дома — промежутки между рейсами были недолгими, и лететь туда-обратно через весь Союз ради нескольких дней представлялось не слишком разумным (не говоря уже о стоимости такого путешествия).
Праздник жизни обычно начинался в ресторанах, а продолжался (и заканчивался) по квартирам, убогим домикам, а то и вовсе по многокомнатным (точнее, многокаморочным) баракам. Хозяйки подобных злачных мест прилагали все усилия, чтобы выдоить угодившего в их тенёта до последней копейки: ублажали, кормили (естественно, за его же деньги) и бегали в ближайший магазин за спиртным, как только запасы горячительных напитков начинали иссякать.
Конечно, далеко не все отдыхали именно так, но многие — сладкая трясина затягивала. А потом подобное межрейсовое времяпровождение входило в привычку. Поначалу люди занимались самообманом: ну ещё рейс, закончится контракт, заработаю, наконец, деньжат — и домой! Но один рейс сменялся другим, а деньги уходили гораздо быстрее, чем приходили, и всё начиналось сначала.
И кроме того, начинались проблемы на работе. На рыболовецких судах на пьянку смотрели сквозь пальцы, но до определённого предела. Когда же привычка к водке начинала мешать работе, к виновным применяли карательные меры — лишали премий, понижали в должности, посылали на ремонтирующиеся суда, где заработок был на порядок меньше. И в итоге — списывали подчистую и увольняли. Понятно, что человек сам хозяин своей судьбы, и что силком алкоголь ему в рот лить никто не лил, но общая атмосфера «Дикого Востока» уж очень располагала к развитию подобных сюжетов.
Потеряв работу, человек начинал катиться вниз. Устраивались на временные работы, — кочегарами в котельные или грузчиками в магазины — перебивались редкими случайными заработками. Получался замкнутый круг — денег на авиабилет домой никак не удавалось заработать до того, как уже почти сформировавшегося бича выгоняли с очередного места работы. И из дома такому человеку редко когда помогали — за несколько лет отсутствия кормильца, отправившегося за золотым руном, семьи (у тех, у кого они вообще были) обычно разваливались, и прежний муж при наличии нового уже никому не был нужен. А завести семью на новом месте было практически невозможно — в портовых городах на берегах Тихого океана мужское население в те времена существенно превышало по численности население женское. Из-за этого обстоятельства дальневосточные невесты были очень разборчивы, и у спивающейся личности не имелось никаких шансов обратить на себя их благосклонное внимание.
И, наконец, итог — без работы, без денег, без крыши над головой и без иного статуса, кроме такого, который определяется коротким словом «бич». Дальнейшее комментариев не требует — образ существования экзотического бича ничем не отличается от бытия заурядного и хорошо всем знакомого бомжа европейской части России. Они точно также питались, чем придётся, и ночевали там, где их застанет ночь. Некоторые коррективы вносил только далеко не тропический климат отдалённых уголков страны. Там, где потеплее, — в Находке или во Владивостоке, — можно хоть укрыться от холода в традиционном убежище бомжей всех времён и народов — в канализационных люках, а в Петропавловске-Камчатском или в Магадане каждая зима сокращала число бичей: они попросту замерзали.
На самое дно опускались немногие — инстинкт самосохранения помогал удержаться на промежуточных ступеньках ведущей вниз лестницы и избежать печального финала. Слово «бич» иногда считают аббревиатурой и расшифровывают как «бывший интеллигентный человек». Но это не более чем шутка — по-настоящему интеллигентных людей среди бичей (как, впрочем, и в любом другом слое человеческого общества) единицы.
Наваждение
Самое противное в длинном рейсе — долгие переходы: это когда судно занудливо наматывает мили на гребной винт, неспешно топая от одного порта до другого в течение трёх-четырёх недель. За всё это время ничего, как правило, не происходит: время на борту течёт себе тихой речкой в замшелых берегах распорядка дня «сон-еда-работа»; и сутки сменяются, похожие друг на друга, словно заклёпки в переборке. Тоскливости добавляется, если пересекаешь штормовые широты, где постоянно качает, и где толком ни поесть (потому как суп норовит выплеснуться из тарелки прямо в физиономию), ни поспать (если предварительно не расклинишься руками-ногами — иначе так и будешь ползать по койке взад-вперёд вслед за валкими размахами своего плавучего жилища). И ещё хуже, когда настроение у тебя паршивое по каким-либо веским причинам.
Балкер[3] «Профессор Бехтерев» шёл из Австралии на Бразилию с грузом руды, засыпанной во все его пять объёмистых трюмов. По расчётам штурманов, от Аделаиды до Сантуса ходу двадцать четыре дня, а за кормой осталась только половина дороги. Теплоход ещё не добрался до траверза мыса Доброй Надежды, за которым до берегов Южной Америки простиралась Атлантика. А качать начало прямо после выхода из Аделаиды, в Большом Австралийском заливе, и завершения болтанки не предвиделось вплоть до порта назначения. Сороковые широты есть те самые ревущие сороковые — моряки минувших эпох ничуть не преувеличивали их мерзкий нрав.
Виктор просыпался в половине восьмого (привычно, до будящего звонка из центрального поста), мылся-брился и спускался в кают-компанию. Там он так же привычно и без особого аппетита поедал завтрак (кофе или чай, яичница или бутерброд, иногда какая-нибудь каша), потом переодевался в робу и выходил на открытую палубу, на корму, где не так задувало. Используя оставшиеся до начала рабочего дня минуты курил, глядя на катящиеся вровень с высоченным бортом серые — аккурат под цвет его настроения — глыбы волн, прошитые извилистыми нитями пены. Докурив и выкинув окурок, он вызывал лифт и съезжал в дышащие теплом и наполненные запахом машинного масла и дизельного топлива корабельные внутренности, встречавшие его деловитым урчанием работающих механизмов. В центральном посту собиралась к восьми утра вся машинная команда, и свершался ежедневный ритуал: сменялась вахта, а рабочая бригада получала ценные указания — кому чего разбирать-чинить-ремонтировать. Всё как всегда…
Проблем по работе у Виктора не было, — дел своё он знал — но основания для душевного дискомфорта имелись. Считая себя человек неглупым, Виктор прекрасно понимал, что он сам во всём виноват, но когда это и кому подобное понимание так уж здорово помогало?
В Австралии они расслабились, мягко говоря, не слабо. Вечер в баре неподалеку от порта закончился дракой, оставившей кое-кому из экипажа (в качестве австралийских сувениров) синяки и ссадины, — хорошо ещё, что близкого знакомства с местной полицией удалось избежать. И всё бы ничего, если бы Виктор, следуя некоторым особенностям широкой русской души, не решил продолжить праздник жизни уже на борту. В результате он на следующий день не вышел на работу, а на третий хоть и появился в машине, однако ползал там в сомнамбулическом состоянии. Естественно, подобное поведение одного из офицеров не вызвало повышенного восторга у капитана, и тучи над головой грешника сгустились. Ситуация усугублялась тем, что Виктор уже пребывал в «чёрном списке» из-за того, что ещё на перелёте до Сингапура начал интенсивно отмечать начало контракта и несколько злоупотребил халявным спиртным на борту авиалайнера. А теперь, после очередного прокола, ему наверняка светил очень серьёзный разбор полётов в офисе судоходной компании — с вполне прогнозируемыми последствиями. Так что основания для пессимизма наличествовали…
И кому какое дело до того, что Корнеев Виктор, сорока двух лет от роду, ещё в ранней юности сознательно — наперекор желанию родителей, кстати, — выбравший профессию моряка и проплававший после окончания мореходки и до настоящего времени двадцать лет на самых разных судах, вдруг понял, что внутри у него словно что-то сломалось. Ему стало
Но это всё лирика, а суровая правда жизни такова, что уж если ты пришёл сюда работать, то работай, а не занимайся самокопаниями, от которых никому нет никакой пользы. Экипаж теплохода состоял из прагматиков, строго придерживавшихся незатейливой истины: а попробуй-ка где-нибудь ещё заработать такие деньги, которые тебе платят здесь! Вот отработаешь свои шесть месяцев, положишь в карман греющую душу приличную пачку «зелёных», вернёшься домой, а там — хочешь спать ложись, хочешь песни пой, как говорится.
И капитан, конечно, прав — на его месте сам Виктор наверняка поступил бы точно так же: не хватало ещё в довесок ко всем капитанским заботам грузить себе голову беспокойством о пьянках команды! Да, действия капитана по отношению к проштрафившемуся подчинённому оправданны, и строить из себя незаслуженно обиженного нечего. Однако имелось одно «но»…
Отец-командир вызывал у Виктора чувство глухой неприязни вовсе не из-за своих карательных действий по отношению к нему, Виктору Корнееву. Дело в том, что капитан принадлежал к категории людей старой социалистической закваски, которых в изобилии штамповал конвейер по производству «человека нового типа», а подобных персонажей Виктор не переваривал органически. Кэп неплохо вписался в новые условия, оставив служение былым светлым идеалам, но прежних благоприобретённых привычек не бросил. И ярче всего это проявлялось в мухлёжке с питанием команды.
Вкусная еда в рейсе — это одно из немногих удовольствий, коих люди в море лишаться не должны. А когда четыре с лишним месяца питаешься одной бараниной с рисом, да при этом постоянно выслушиваешь жалобы прячущего хитрые глазки кока на дороговизну продуктов на берегу…
Вот только не надо тарахтеть as а prick in empty canister![4] Рассказывайте эти душещипательные истории кому другому, а не опытным морякам, видевшим на своём веку не один пароход, не одного капитана и не одного кока! На прошлом контракте, на контейнеровозе той же самой компании, кормёжка была на порядок лучше: на столах были и виноград, и мороженое, и даже креветки. У шипшандлеров в том же Сингапуре или в Индии всё можно купить, не выходя за пределы отпущенных на питание сумм — если, конечно, суммы эти не ужимать с вполне определённой целью, слегка прикрытой удобным словечком «экономия». Знаем мы, откуда ноги растут — в данном случае бараньи…
На пятом месяце рейса у людей многое может вызвать раздражение, а уж что касается еды… Тем более, что поделать с этой паскудной ситуацией ничего было нельзя, даже не рекомендовалось — во избежание нежелательных оргвыводов — чересчур громко распространяться на эту тему: служба внутренней информации начальства на судах с русскими экипажами (пусть даже под либерийским флагом) сохранилась нетленной с советских времён. И действовала эта информационная служба по принципу «на баке пукнул, на корме сказали: обкакался», так что… А если у тебя у самого рыльце в пушку…
В последнее время Виктор избегал появляться в кают-компании, когда там ел капитан. Но на этот раз они обедали вместе, хоть и за разными столами, строго следуя субординации. Виктор дохлёбывал суп, удерживая так и норовящую спрыгнуть на палубу тарелку, когда услышал голос смаковавшего второе блюдо капитана:
— Эх, и хороша же баранинка! Удачно мы закупились в Австралии…
В глазах потемнело. Виктор осторожно разжал пальцы, стиснувшие вилку, — ни в чём не повинный столовый прибор жалобно звякнул о столешницу — и опустил веки. И тут перед глазами моряка возникла странная
В груди у Виктора вспух горячий ком, лопнул и покатился вверх, к горлу. Корнеев резко встал, оставив нетронутой
Собственно говоря, этот порт и портом-то назвать было нельзя — так, портопункт. Метров на триста пятьдесят в море вытянулся хлипкий Т-образный причал, оборудованный ленточным транспортёром. У поперечной перекладины этого громадного «Т» едва хватило места для тридцатишеститысячетонной туши «Бехтерева», а по транспортёру на берег бесконечным потоком шла и шла руда из бездонных трюмов балкера, ссыпаемая в приёмные бункера грейферами его палубных кранов. Не порт, а недоразумение…
На берегу тоже ничего примечательного не наблюдалось — до города как такового отсюда километров тридцать. Кособокая будка с сонным охранником, поставленная тут просто ради приличия, а дальше начинался самый настоящий «шанхай» — скопление каких-то убогих жилых строений, сооружённых, похоже, из всего мало-мальски пригодного для строительных целей материала. И всё-таки это был берег, которого моряки не видели чуть ли не месяц. До города на такси можно добраться за каких-то полчаса, а там всё, что твоей душеньке угодно: и кабачки, и дискотека, и не слишком неприступные девушки — продукт латиноамериканского темперамента, помноженного на дикую местную нищету. Правда, в здешних злачных местах можно и на неприятность нарваться — вроде кастета в лоб или ножа в бок, — но не заметно, чтобы это обстоятельство сильно влияло на энтузиазм матросов. Русским, конечно, далеко до филиппинцев — те вообще разделяют все порты захода на плохие и хорошие исключительно по уровню цен на интимные услуги аборигенок, — однако россияне ведь тоже люди-человеки со всеми присущими этим существам слабостями…
Виктор на берег не ходил вполне сознательно: зачем усугублять своё и без того шаткое положение? Случись что — всё, кранты, приговор окончательный и обжалованью не подлежит. Да и не так долго осталось до окончания контракта: выгрузимся здесь, в следующем бразильском порту (кажется, в Витории) возьмём сою на Штаты, а там на крыло — и домой. И в этот последний вечер — выгрузка заканчивалась, и на утро намечался отход — он остался верен себе. Но к третьему механику на огонёк всё-таки заглянул — не сидеть же в четырёх стенах своей уже осточертевшей за пять месяцев рейса каюты. Выпили, но в меру, — бутылку бренди-бокарди на троих — поболтали и разошлись по койкам. Виктор защёлкнул за собой дверь каюты (на стоянке так всегда поступали по ставшей автоматической привычке) и лёг спать.
Первым чувством, посетившим его поутру, было чувство некоторого удивления: пароход по-прежнему стоял у причала, и ночью на отход Корнеева никто не будил. Странно…
Спустившись в машинное отделение и взглянув на белые, неестественно напряжённый лица соплавателей, он сразу понял: что-то стряслось.
— В чём дело? Чего стоим? Погода нелётная?
— А ты что, ни хрена не знаешь? — вот ведь дивная привычка отвечать вопросом на вопрос!
— Я вообще-то тихо-мирно спал и никого не трогал, — пояснил Виктор.
— Зато вот нас тронули! — ядовито ответили ему. — Да ещё как: на семнадцать тысяч баксов!
Тут-то всё и прояснилось: вчера вечером (точнее, уже ночью, когда разгрузка завершилась, и на борту закрыли трюма и уже ждали портового чиновника для оформления документов) пароход атаковали. История, весьма типичная для бразильских вод, где бандитские шайки нападают на торговые суда и на ходу, и особенно на стоянках в не слишком охраняемых местах.
Часом позже, в курилке второго штурмана, как непосредственного свидетеля ночного инцидента, слушали так, как, наверно, никогда не слушали ни одного пророка ни одной из существующих ныне религий.
— А я слышу — шум! — вдохновенно повествовал помощник. — Ясен хрен, выскакиваю на палубу, а там — картина Репина «Не ждали». Пятеро дюжих чёрных хлопчиков — то ли негры, то ли мулаты, — и все с вот такими мачете! Вахтенного матроса прижали к фальшборту — а тот только рот открывает, но молча, как рыба об лёд. Меня увидели — и ко мне, вот он я, тут как тут, ешьте с маслом! Пушку в лоб — веди, мол, к капитану, а то башку продырявим…
— По-английски? — зачем-то спросил кто-то.
— По-китайски! — огрызнулся рассказчик. — Тебе бы ствол приставили, враз бы полиглотом заделался. Залезли в лифт, поехали. Заходим всей делегацией в капитанский офис, ну и… В общем, эти проворные ребятишки предельно доходчиво разъяснили мастеру: гони money, fuck you.
— А он?
— А что он? — пожал плечами штурман. — Начал было изображать из себя несгибаемого коммуниста, грудью вставшего на защиту расхищаемой социалистической собственности, — не дам ключа от сейфа, и всё тут! Пришлось выдать ему открытым текстом: ты чего, старый мудень, они же тебя пришьют и не чихнут, тут у них шкура человечья дешевле банановой кожуры… Ну и они от себя тоже веский аргумент добавили — рукояткой пистолета по репе… Подействовало… Выгребли из сейфа всю наличку — и ходу, ноги-ноги, несите мою задницу… Вот теперь стоим, ждём, пока полицейские власти прибудут: протокол, то да сё…
— Искать будут?
— Кого? — не понял помощник.
— Да пиратов этих…
— Счаз! Уже по горячим следам так и побежали! Они же тут все одним миром мазаны: кроме Бразилии, такого бардака больше нигде нет, ни в одной южноамериканской стране. Ясен хрен, бандюки с властями повязаны — все в доле! Хорошо ещё, по каютам не пошли шерстить, торопились… Вот с радиста обручальное кольцо сняли, он им под руку подвернулся, а так никого не…
Второй помощник неожиданно замолчал, и тут же всем стало ясно, почему: с ведущего на верхние жилые палубы внутреннего трапа спускался капитан, и взгляды всех собравшихся в курилке тут же сошлись на нём, как будто притянутые магнитом. Когда же капитан подошёл к ожидавшим его слов людям, Корнеев вздрогнул.
На левой стороне лысоватой капитанской головы красовался солидный набухший кровоподтёк — надо полагать, след того самого весомого аргумента налётчиков. И выглядел этот кровоподтёк — несмотря на то, что был густо замазан йодом, — ну точь-в-точь как в том
Зверобои залива Анива
Охота — это древнейшее занятие человечества. Были времена, когда от удачной охоты зависело выживание всего рода-племени. С тех пор много воды утекло, и многое изменилось. В основном охота превратилась в спорт и в развлечение, но ещё совсем недавно кое-где охота велась в промышленных масштабах — на широкую ногу.
Город-порт на рыбьем плавнике и его флот
Поделиться книгой: