Император Николай II. Тайны Российского Императорского двора (сборник)

Через несколько дней положение разъяснилось и адмирал Реуков получил извещение, что острый момент миновал, так как Англия согласилась на захват нами полуострова, и немедленно от английского крейсера отвалил вельбот с командиром, решившим сделать, наконец, традиционный визит. По входе на палубу командир английского крейсера был очень любезен, объяснив, что срочные дела помешали ему иметь удовольствие познакомиться немедленно с адмиралом, но теперь он освободился, и закончил свой визит приглашением устроить на этих днях увеселительный пикник на берегу, так как стоять на этом рейде очень уж тоскливо.

Через несколько дней англичане ушли и мы остались единственными хозяевами положения.

Вскоре в Порт-Артур подтянулась вся эскадра с начальником ее, который приказал крейсеру «Адмирал Нахимов» приготовиться к переходу в Россию, куда крейсер вызывали для капитального ремонта и перестройки.

Перед самым уходом крейсера, не запрашивая моего согласия, приказом начальника эскадры я был переведен снова на крейсер «Адмирал Нахимов», что означало скорое возвращение на родину.

После сурового адмиральского смотра, на котором начальник, не скрывая, высказал командиру нашему свое неудовольствие плохим состоянием крейсера во всех отношениях, мы ушли в Нагасаки за углем, а затем тронулись в дальний путь через Гонг-Конг, Сингапур, Коломбо, Аден и Суэц на родину.

По пути мы встречали несколько раз наши боевые корабли, подтягивающиеся на усиление Тихоокеанской эскадры, и в том числе и броненосец «Наварин». Таким образом, оправдалось мое пророчество. Плавание наше было отличное в смысле морском, так как шли мы почти все время при дивной погоде, что обыкновенно бывает ранней весной, но очень тяжелое в нравственном отношении, так как и командир и старший офицер, воспользовавшись дальностью расстояния до высшего начальства, перестали стесняться и на крейсере творились дивные дела, благодаря которым я твердо решил по приходе в Россию уйти из флота, где командиры могли заниматься хозяйственными оборотами, приносящими пользу их собственному карману, а в строевом отношении руководствоваться не уставами и положениями, а тем, «чего моя левая нога захочет».

В первых числах мая месяца 1898 г. мы, наконец, увидели родной Финский залив и, не доходя Кронштадта, свернули в Биоркэ-Зунд с целью простоять там несколько дней и привести крейсер в полный порядок к предстоящим смотрам.

Не успели мы, по постановке на якорь, начать чистку, мытье и окраску, как пришла телеграмма от Главного Морского штаба с приказанием следовать немедленно в Кронштадт, так как Главный Начальник флота Великий Князь Алексей Александрович собирается ехать на отдых за границу, а перед отъездом желает сделать смотр крейсеру.

На другой же день на рассвете мы снялись и к 9 часам утра стояли уже на якоре на Большом Кронштадтском рейде. Как только мы прошли входные бочки, к борту подошел катер Штаба Порта с адъютантом штаба, который, войдя на палубу, поздравил с приходом и сообщил, что Великий Князь вчера уехал за границу, а главный командир сейчас в Петербурге у Государя и неизвестно, когда вернется. Поэтому было условлено, что крейсер будет ожидать посещения главного командира вплоть до сигнала на мачте Штаба Порта с разрешением иметь сообщение с берегом, что будет означать о невозможности главному командиру посетить крейсер в этот же день.

Благодаря этому, по постановке на якорь крейсер спустил только паровой катер, на котором командир в полной парадной форме поехал на берег для явки по начальству, а мы все остались на крейсере в ожидании возможного смотра.

Около 5 часов вечера после бесплодного и нудного ожидания, когда у большинства офицеров на берегу были семьи, ожидавшие их по три и больше года, с вахты прислали сообщить радостную весть, что поднят сигнал с разрешением иметь сообщение с берегом, т. е., что означало, что смотр откладывается на другой день.

Немедленно было приказано снять парадную форму, а матросам первосрочное обмундирование, затем спустить второй паровой катер, на котором все свободные офицеры отправились на берег. В том числе был и я. Подходя к воротам гавани, мы встретили наш же катер с командиром, который по свойственной ему вежливости на наше отдание чести отвернул голову в другую сторону. Идя дальше, мы встретили катер с главным командиром генерал-адъютантом Казнаковым [256] и двумя дамами, направляющимися, по-видимому, на рейд. Это заставило нас остановиться и обсудить вопрос, что делать, но, приняв во внимание, что командир прошел мимо, ничего нам не передав, а главный командир идет с дамами, было решено, что последний просто делает частную поездку по рейду, где в это время собралось несколько кораблей из заграничного плавания. Таким образом, решили идти дальше и сойти на берег.

На другое утро мы узнали, что, рассуждая логично, мы оказались неправыми и что главный командир сделал смотр крейсеру, оставшись крайне недовольным отсутствием офицеров. Командир наш, вместо того, чтобы правдиво изложить начальнику, почему это произошло, взвалил всю вину на гг. офицеров, заявив, что большинство уехало самовольно. Кроме того, оказалось, что подход катера главного командира не был своевременно замечен вахтой, почему чуть-чуть не спустили на него баркаса, а, заметив ошибку, растерялись и бросили баркас в воду с большой высоты, почему переломалась стрела и чуть не убила гребца на баркасе. Главному командиру пришлось самому первому подать помощь раненому. Дамы на катере главного командира оказались женами наших офицеров, которые стояли на пристани в ожидании съезда мужей.

Главный командир, увидя их, предложил им проехаться с ним и раньше увидеть мужей своих, на что они, конечно, с радостью согласились. А мужья их шли на нашем катере и прошли мимо своих жен, не узнав их после трехлетней разлуки.

Та к встретила наша главная база корабль, проплававший около 7 лет за границей.

Начался ряд смотров всевозможных начальствующих лиц, перед окончательным смотром особо назначенной комиссии, производящей смотр по особой установленной программе.

С этой целью наш крейсер и еще три корабля, тоже возвратившиеся из заграничного плавания, перешли в Биоркэ-Зунд, имея на своем борту комиссию. На переходе от Кронштадта до Биоркэ был произведен ряд учений одновременно на всех кораблях, как, например, спуск шлюпки для спасения упавшего за борт человека и т. п. На якоре в Биоркэ всем кораблям то всей комиссией, то отдельными ее членами делался самый точный экзамен по всем отраслям. Закончился смотр боевой стрельбой в открытом море по плавающему щиту. Здесь наш крейсер отличился особенно, расстреляв три щита, которые адмирал не приказал даже подымать, настолько они были избиты.

Таким образом, только через 5 дней мы вернулись в Кронштадт, чтобы после последнего смотра Государя Императора ввести крейсер в гавань и там его разоружить.

Царский смотр состоялся в один день всем 4 судам, вернувшимся из заграничного плавания, и прошел обычным порядком. Больше часа пробыл у нас Государь [257] с Императрицей, осматривая корабль до мельчайших подробностей и произведя целый ряд учений.

После бессчетных смотров, Высочайший смотр показался самым легким, а Государь и Императрица были как всегда бесконечно милостивы и ласковы, благодаря личный состав за службу и долгое заграничное плавание.

На другой же день крейсер ввели в гавань, и началось разоружение и завоз всего инвентаря по магазинам, на что было дано определенное время.

IV.

Совершенно неожиданно для себя я получил срочное предписание Штаба Порта выехать в г. Либаву [258] для явки на учебное судно отряда Морского Кадетского Корпуса «Князь Пожарский», на котором я когда-то сам плавал кадетом.

Пришлось немедленно выехать в Либаву, где я и явился к своему новому месту службы.

Учебное судно «Князь Пожарский» когда-то было грозным бронированным крейсером, вооруженным 8 орудиями 8’’ калибра и 2–6’’. Теперь же орудия были сняты, судно давно не ремонтировано и плавало только 3 месяца в году специально для практики кадет Морского Корпуса.

Оказалось, что судно задержалось в Либаве специально ради меня, так как настолько был велик некомплект в офицерах, что затруднительно было плавать. Немедленно после моей явки мы снялись и вышли в море, направляясь в Финский залив.

Как ни был стар корабль, не имеющий даже электрического освещения, как ни было скучно плавание с кадетами после кругосветного плавания на одном из лучших судов русского флота, все же я почувствовал себя снова в нормальной морской обстановке, в товарищеской среде морских офицеров и под начальством достойных командиров, что и побудило меня переменить мое решение о выходе из морской службы.

Вернувшись осенью в Кронштадт и разоружив «Князь Пожарский», на котором я был уже ревизором, мне надлежало зиму служить в береговом экипаже. Но, ознакомившись с положением дела в экипажах и увидев всю кошмарную в них разруху и неразбериху, я испугался такой службы и на зиму прикомандировался к учебной команде унтер-офицеров, т. е. к школе, где воспитывались будущие унтер-офицеры флота. Можно смело сказать, что это была единственная часть в Кронштадте, находящаяся в большом порядке, где руководствовались строго уставами и приказами.

На следующий год я решил идти слушателем в минный офицерский класс, что я и исполнил, проплавав еще одну летнюю кампанию на «Князе Пожарском».

К концу плавания, когда весь отряд Морского Корпуса стоял на якоре в Балтийском порту, с моря совершенно для нас неожиданно показалась яхта Главного Начальника флота Великого Князя Алексея Александровича «Светлана» под брейд-вымпелом Великого Князя, направляющая свой путь явно к нам на рейд.

Действительно, через каких-нибудь полчаса яхта стала на якорь недалеко от отряда и начальник отряда, он же директор Морского Корпуса, контрадмирал Кригер [259] отбыл на яхту со строевым рапортом.

Через несколько минут после этого на яхте подняли сигнал: «Князю Пожарскому» ожидать немедленного посещения Генерал-Адмирала, после чего от яхты отвалил паровой катер с Великим Князем и Свитой Его. Вступив на палубу, приняв рапорт, поздоровавшись с личным составом, Великий Князь приказал распустить фронт и произвести кадетам парусное учение. Началось со спуска и подъема брам-рей и брам-стенег, а затем произвели смену марселя. Мне, как не принимающему непосредственного участия в учении на бизань-мачте [260] , удалось спокойно любоваться кошмарной картиной этого учения, во время которого произошло буквально все, что может видеть моряк в кошмарном сне. Обычно спуск или подъем брам-рей и стенег занимает 1 1/2–2 минуты и производится быстро, плавно и бесшумно. Слышны только слова команды начальника и трение снастей или топот ног. Здесь же меньше всего было слов команды, так как стояла сплошная ругань, от Великого Князя начиная и кончая последним кадетом.

После учения кадет поставили во фронт, и Великий Князь вместо обычной благодарности сказал: «Отвратительно, хуже быть не могло». Повернувшись затем к начальнику отряда контрадмиралу Кригеру, Великий Князь спросил: «А их сечь нельзя?» На отрицательный ответ Кригера Великий Князь сказал: «Жаль, очень жаль».

Та к неудачно закончился этот смотр кадетского отряда, который все же прошел бесследно для всех.

А это было еще только начало падения дисциплины во флоте, дошедшее потом до геркулесовых столбов, когда офицер не мог ходить по улицам в Кронштадте во избежание целого ряда инцидентов. Как известно, все это закончилось революцией 1905 г.

Поступив в октябре месяце слушателем в Минный Офицерский класс, я снова очутился в положении ученика. Занятия начинались в 8 часов утра и тянулись с небольшими перерывами до 8 часов вечера, когда, придя домой, приходилось немедленно садиться за лекции и заучивать объясненное. Необходимо пояснить, что в это время во флоте был уже острый недохват офицеров и нельзя было найти достаточного количества желающих поступить в Артиллерийский или Минный Офицерские классы. Поэтому принимались все без экзамена, а повторный экзамен производился в конце декабря месяца. Не выдержавшие экзамена отчислялись от класса в наличие своих экипажей. Вот к этому-то экзамену и приходилось готовиться с первых же дней, так как в 6 месяцев зимних занятий нам должны были прочесть курсы, которые проходят в специальных институтах в продолжение 4 лет. Много раз подымался вопрос о прохождении того же курса в двухгодичный срок, но высшее начальство не могло утвердить этой меры за крайним недохватом офицеров во флоте.

После успешной сдачи окончательных экзаменов перед специальной комиссией от флота мы, слушатели, были распределены по судам Минного Отряда, находящегося под командованием капитана 1 ранга Дабича [261] .

Отряд имел свою постоянную стоянку на Транзундском рейде, где и производились все стрельбы, опыты и т. д.

Каждый слушатель должен был сам лично собрать мину Уайтхеда и затем произвести ею же выстрел, а затем пробыть некоторое время в должности минного офицера своего учебного судна. Тут же попутно обучались и матросы на звание минера и минного унтер-офицера. Каждый слушатель имел свою группу слушателей-матросов, с которой и проходил все учения.

Что было очень трудно и неправильно – необходимость, ввиду недохвата офицеров, нести одновременно корабельную общую службу. Это сильно утомляло слушателей, занятых целый день всевозможными учениями, а затем ночью не досыпающих из-за вахт.

Осенью после 4-месячного плавания вновь был произведен экзамен особой комиссией от флота, после чего мы получили право на знак и звание минного офицера 2-го разряда.

Мне, как окончившему одним из первых, начальство предложило остаться при Минной школе для преподавания нижним чинам, на что я охотно согласился и был назначен минным офицером учебного судна «Европа».

Дальнейший план моей службы состоял в том, чтобы, пробыв немного при Минной школе, выбрать себе какой-нибудь вновь строящийся корабль и уйти на нем в заграничное плавание. Но человек предполагает, а Бог располагает. Та к случилось и со мной.

Совершенно независимо от меня флаг-капитан Его Величества генерал-адъютант вице-адмирал Ломен [262] категорично потребовал об учреждении должности минного офицера на Императорской яхте «Александрия» специально для заведования моторными катерами Государя и Великих Князей.

Оказалось, что три катера, находящиеся в Петергофе – летней резиденции Государя, не были в порядке и почти каждое плавание на них оканчивалось каким-либо инцидентом. Министерство отказывалось от утверждения такой должности; шел бесконечный спор, а тут наступило лето, и катерам нужно было быть готовыми. Тогда адмирал Ломен настоял на назначении на канонерскую лодку «Ерш» [263] , несшую ежегодно морскую охрану Петергофского рейда, минного офицера, которому и поручить заведование катерами. На канонерской лодке «Ерш» в штате офицеров по какому-то курьезному недоразумению полагался минный офицер, хотя на лодке по этой специальности был всего только один прожектор.

Совершенно случайно выбор начальства выпал на меня, и я попал на Петергофский рейд на все лето на стоянку прямо против собственного дворца Государя. Мне же были заодно поручены катера.

Работа была несложная, и катера, приведенные в несколько дней в полный порядок, начали ходить безукоризненно. По роду же службы на лодке «Ерш» мне приходилось в день дежурства неотлучно наблюдать за морем около дворца и за береговой чертой. Невольно приходилось наблюдать отчасти за жизнью всей Царской Семьи, проводившей часть времени на берегу около дворца. Государь почти ежедневно выезжал в море на байдарке и совершал довольно продолжительные морские прогулки. Тогда нам приходилось вызывать из гавани дежурный охранный катер и иметь наготове судовую шлюпку.

Государь свободно управлял капризной шлюпочкой, пренебрегая часто довольно свежей погодой. Часто Его Величество подходил очень близко к лодке «Ерш», здоровался с командой и с офицерами. Почти ежедневно Государь купался и подходил к купальне, поставленной довольно далеко по берегу от дворца, на байдарке, посадив на нее же свою любимую собаку. Возвращение во дворец совершалось таким же образом.

Как-то раз Государь выехал на большой байдарке, посадив на нее Великого Князя Михаила Александровича [264] и собаку. Не доходя до купальни, Великий Князь, раздевшись на байдарке, кинулся в воду, а за ним собака. Государь, привязав к купальне байдарку, тоже начал купаться, и я лично в бинокль наблюдал купанье двух Августейших Братьев, поражаясь их ловкостью и лихостью. Они и ныряли и кувыркались, боролись, брызгались и т. д.

В тот же день вечером после дежурства я был на музыке. Ко мне подошел один близко знакомый офицер полка, занимавшего это лето караул в Петергофе, и среди разговора о различных обычных светских пустяках сообщил, между прочим, под большим секретом сенсационную придворную новость, состоящую в том, что Государь окончательно поссорился с братом Великим Князем Михаилом Александровичем, на почве, как бы неправильного, его объявления Наследником Престола. Когда я невольно усомнился в правильности этой новости, мне было заявлено, что можно удивляться моему неверию, так как новость эту сообщило ему весьма влиятельное лицо, близко стоящее ко двору. Тогда пришлось мне рассказать ему то, что я видел сегодня лично во время купания. Моя новость была принята весьма сухо, скорее с большим неудовольствием, как явно опровергающая такую интересную вещь, как ссора двух Августейших Братьев… и думаю, что рассказчик продолжал верить в ссору и в этот вечер и в последующие дни многим поведал свою сенсационную новость, не отдавая себе отчета в своем проступке.

Описав этот случай, не могу умолчать о слухах вообще, пускаемых про Государя Императора, Императрицу и даже Августейших Детей. Все знают, как упорно держался слух о пьянстве Государя, говорили также о Его любовных связях, не пощадили и Государыню Императрицу, называя по именам Ее любовников, не щадили и Великих Княжон – очаровательных и скромнейших девушек, приписывая Им маловероятные вещи.

Лично я могу засвидетельствовать о ложности и злонамеренности таких рассказов, так как Государь пил иногда перед обедом одну или две рюмки водки и во время еды рюмку любимого портвейна или на парадных обедах один бокал шампанского. О любовных похождениях Государя не может быть и речи, так как трудно найти лучшего семьянина и мужа и человека, так глубоко любившего свою супругу. В тех немногих случаях, когда Государю приходилось говорить с дамами, всегда чувствовалось, что Он конфузится, стесняется и тяготится разговором.

Что касается Императрицы и ее отношений к Своему Супругу, можно сказать смело, что идеальнее отношений к мужу трудно было себе представить. Императрица не только глубоко любила Государя, но и глубоко Его уважала, дрожала за Него во время Его различных поездок, мучилась за Него, зная Его волнения, заботы и неприятности, и только и жила Им и для Него и своих детей. Все остальное было долгом, исполнением обязанностей Императрицы, а Государь и Семья были счастьем жизни.

Здесь кстати можно вспомнить о грязной клевете, пущенной в публику по поводу отношений Императрицы к генералу свиты Его Величества Александру Афиногеновичу Орлову [265] , бывшему командиру лейб-уланского Ее Величества полка [266] .

Государь Император познакомился близко с Орловым во время своей службы в лейб-гусарском [267] Его Величества полку, где последний командовал эскадроном и тогда уже был на особенно блестящем счету за свое знание службы и лихость. С тех пор отношения Государя к Орлову ни разу не изменялись, и можно утверждать, что это был единственный действительный друг Государя, с которым Его Величество весьма часто говорил наедине, высказывая свои мысли и предположения. Известно, что Государь просил генерала Орлова всегда жить где-либо поблизости резиденции Его, дабы можно было приглашать его во дворец в случайную свободную минуту.

Вполне понятно и естественно, что Императрица, будучи первейшим другом своего Августейшего Супруга, знала об этих отношениях и не могла не уважать такого человека, как А.А. Орлов. С физической красотой Господь соединил в нем и красоту душевную, редкую нравственность, огромную силу воли, редкие военные дарования, такт и молчаливость. Государь мог быть спокоен, что никто никогда не узнает ничего из Его разговоров с Орловым. Тайна эта ушла в могилу, так как генерал Орлов скончался в сорокалетнем возрасте от горловой скоротечной чахотки в расцвете своей карьеры и, к сожалению, не завершив того, к чему он как бы был призван от рождения, т. е. к командованию крупными войсковыми соединениями.

И вот, такого человека в обществе и вообще в России считали близким к Императрице, не считаясь даже с тем, что тогда уже Ее Величество была совершенно больной и только силой воли заставляла себя нести обязанности жены и матери. А упорные слухи о том, что Ее Величество назначает свидания на квартире Анны Александровны Вырубовой [268] , основанные на том, что Ее Величество, во избежание этикета, неизбежного при дворе, поручала иногда своему другу – Анне Александровне пригласить несколько лиц вечером, с которыми Государыне было приятно встретиться, не сознавая, что это вызывает нежелательные разговоры в обществе, в особенности высшем, где так ревниво относились к лицам, попадающим в небольшой кружок приближенных лиц ко Двору.

Лично мне неоднократно пришлось слышать и от Государя и от Императрицы ту же фразу, произносимую всегда с тоской: «Мы хорошо знаем, что стоит нам приблизить к себе кого-нибудь, кто нам так или иначе понравился, чтобы про этого человека начали бы говорить гадости».

Не буду ничего говорить о знаменитом Григории Распутине [269] , так много нашумевшем на весь мир, раз я задался целью писать только о том, чему был свидетелем сам. Ограничусь только одним и думаю, что беспристрастному читателю будет этого достаточно; подтверждаю, что с 1905 по 1914 г., в годы моей большой близости ко Двору, в чем читатель убедится из дальнейшего моего описания, я ни разу не слыхал при Дворе из уст Государя и Его Семьи имя Распутина и ни разу не видал его при Дворе, несмотря на то, что вся Россия говорила о его какой-то особой близости к Высочайшим Особам. Когда, пораженный этими упорными слухами и бесконечными рассказами в обществе, я спросил флигель-адъютанта полковника А.А. Дрентельн [270] , состоявшего в походной канцелярии Его Величества и сопровождавшего по роду службы всюду Государя, кто это такой Распутин и какая его роль при Дворе, последний ответил мне, что это какая-то загадочная личность, весьма подозрительная, что-то вроде странника или юродивого, с которым, к сожалению, познакомили у Анны Александровны Вырубовой Государыню Императрицу. По-видимому, человек этот произвел на Императрицу сильное впечатление, после чего Государь и пожелал его видеть. Свидание произошло также у Вырубовой. Вскоре Государь пожелал его видеть вторично, очевидно, не разобравшись в нем за первое свидание, но после второго Государь получил о Распутине отрицательное впечатление и больше о нем никогда не говорил и не вспоминал. Императрица же изредка продолжает его видеть у Вырубовой.

Повторяю, что это все, что я лично знал о положении Распутина при Дворе, и бывая там часто, я так никогда в жизни и не видал эту темную личность, выдвинутую вперед злонамеренными лицами, по-видимому, исключительно с целью иметь через него влияние на Императрицу, а, следовательно, и на Государя.

Толки о пьянстве Государя Императора возникли вскоре после Его посещения так называемых месячных обедов в некоторых полках гвардии [271] . Такие обеды традиционно устраивались полками приблизительно один раз в месяц, чтобы дать возможность бывшим офицерам полка, потерявшим связь со своим полком, в рядах которого прошла вся молодость, знакомиться с настоящим составом. На эти обеды приезжали почтенные старики, занимающие ответственные должности и находящиеся в отставке, и приезжали с радостью, чтобы провести время в давно знакомой обстановке, в стенах собрания, где каждая вещь была памятна по прежней службе в полку еще в молодые годы после выхода в офицеры.

Полки Царскосельского гарнизона [272] , в которых Его Величество числился, просили Государя оказать им счастье посещением таких обедов, на что Государь и дал Свое согласие. Таким образом, изредка Государь за несколько минут до 8 часов вечера уезжал из Дворца в один из полков, чтобы пообедать среди столь любимой Им военной обстановки в обществе старых, испытанных генералов [273] , с которыми зачастую связывали Его воспоминания прежней Своей службы в этом полку.

Сначала такие обеды тянулись недолго и по окончании их Государь, поговорив немного с различными лицами, отбывал во Дворец. Постепенно, как-то незаметно, под предлогом, что Государя необходимо немного повеселить, так как, мол, жизнь Его протекает слишком монотонно и почти как в монастыре, на такие обеды начались приглашаться артисты и артистки, которые после обеда выступали со своими лучшими номерами. Конечно, никто из них участия в самом обеде не принимал. Частенько такие представления затягивались далеко за полночь, и нужно отдать справедливость, что они очень развлекали Государя, ведшего всегда такой скромный образ жизни и всегда заваленного срочной работой.

Как-то раз, вступив в дежурство при Его Величестве, при первой утренней встрече с Государем мне пришлось услышать от Него сожаление и признание, что Ему было сегодня очень стыдно возвращаться в 7 часов утра, не помню теперь из какого полка, после месячного обеда. «Могли подумать еще, что я пьян», – добавил Государь.

Проводя время на таких обедах, Государь не менял Своей привычки почти никогда не пить и просиживал целые вечера, а несколько раз и ночь над одним бокалом шампанского, любуясь от души радостными лицами молодежи, которую Он так любил и которой так верил.

К сожалению, это-та молодежь, конечно, невинно рассказывая на другой день близким своим об обеде, невольно может быть, преувеличивала и выходило так, что Государь пьянствовал всю ночь. Считаю долгом добавить, что такие обеды начались очень незадолго до войны и в общем в год Государь бывал на них возможно раз 5–10, так как нужно вычеркнуть время пребывания Их Величеств в Крыму, все лето и Великий пост, когда Их Величества говели три раза (на 1, 4 и 7-й неделях) и, конечно, в это время ни о каких развлечениях не могло быть и речи.

V.

Лето 1902 г. я, как прикомандированный к Гвардейскому экипажу, плавал на Императорской яхте «Александрия», служащей для поездок Государя в Петербург и Кронштадт и стоявшей всегда в Петергофе в специально построенной маленькой гавани. Яхта была колесная и служила со времени царствования Императора Николая I. В этом году она праздновала свою 54-летнюю службу Царям. Одновременно я заведовал электрическими катерами, которые были тогда сравнительно новостью. До моего назначения катерами заведовали просто минеры унтер-офицерского звания, сменявшиеся почти ежегодно. Отсюда и происходили частые недочеты в исправном действии катеров, так как унтер-офицеры при своей малой опытности и развитии часто пренебрегали точным исполнением ухода за аккумуляторами и двигателями. При моем наблюдении они, понятно, подтянулись и катера легко и просто пришли в полную исправность. Таким образом, Высокие Хозяева катеров могли спокойно совершать на них прогулки, не рискуя как прежде попасть в неприятное положение.

В конце лета, на одном из переходов яхты с Государем в Петербург, Его Величество лично осчастливил меня милостивыми словами: «С тех пор, как вы заведуете катерами, я совершенно спокойно ими пользуюсь. Благодаря вас». Это была первая благодарность Его Величества мне.

За лето яхте пришлось 11 или 12 раз возить Своего Державного Хозяина в Петербург и в Кронштадт. Иногда Государя сопровождала Императрица.

Все мы искренно поражались и восхищались простотой и любезностью Их Величеств. Лица свиты держали себя гораздо важнее и были далеко не так любезны.

Как редкий пример исключительной доброты и снисходительности Государя, приведу следующий случай. Яхта «Александрия» идет полным ходом из Петергофа в Петербург. Не прошло 1/2 часа, как мы вышли из Петергофской гавани, когда я, стоя на вахте, почувствовал сильный запах гари. Осмотревшись, я увидел дым, идущий из кожуха левого колеса, о чем немедленно доложил командиру и сообщил старшему механику. Когда открыли дверцу кожуха, из него повалил вовсю дым. Стало ясно, что загорелся левый упорный подшипник. Пришлось [с. 59] остановить машину, после чего горение прекратилось. Подшипнику дали масла, и яхта пошла снова. Было ясно, что, приготовляясь к походу, просто забыли дать масла подшипнику, почему он и загорелся.

Государь присутствовал при открытии дверей кожуха и отлично понял причину горения. Когда бледный, как скатерть, пожилой офицер, старший механик яхты, доложил Государю о причине горения, сделав предположение, что, вероятно, случайно попал какой-нибудь мусор, Государь ласково сказал, что всяко бывает и, слава Богу, что кончилось пустяками. Та к никто и не пострадал за эту небрежность.

Осенью Государь уехал в Крым, а мы вернулись в Петербург для несения службы в казармах Гвардейского экипажа.

Гвардейский экипаж ведет свое начало от гребцов на шлюпках, имевших счастье возить Основателя русского флота Императора Петра I [274] . Когда появились первые Императорские яхты, то команды их зачислялись в команды гребцов. Постепенно такие команды превратились в отдельный экипаж, названный при Императоре Александре I [275] Гвардейским в отличие от других номерных экипажей.

Экипаж состоял из 4-х рот, которые составляли один батальон, входящий в зимнее время от конца плавания и до начала в состав Гвардейского корпуса. Личным составом Гвардейского экипажа укомплектовывались все Императорские яхты, катера, Царские пристани и загородные места, где были озера или пруды. Офицеры его никакими преимуществами или привилегиями в сравнении офицеров флота не пользовались и производились в чины наравне со своими сверстниками во флоте.

Для того чтобы офицеры не забывали строевой службы во флоте и не отставали, плавая только на яхтах, от своих сверстников в знаниях и морском опыте, в экипаж зачислялись и боевые суда, которые, таким образом, укомплектованные Гвардейским экипажем, плавали в составах боевых отрядов действующего флота.

Матросы набирались из общего набора новобранцев для флота за исключением 25 человек, которые специально, как гребцы Царской парадной баржи [276] , ежегодно брались от гвардейского набора.

Таким образом, в экипаже состояли: командир экипажа в чине контр-адмирала, все штаб-офицеры командиры и старшие офицеры с судов, состоящих в экипаже, и обер-офицеры, числящиеся все на каком-либо из судов.

В зимнее время, когда суда прекращали плавание и становились в резерв, офицеры и команды переходили в казармы и составляли батальон, несший всю службу наравне с полками гвардии.

Существуя свыше 200 лет, имея славное боевое прошлое и Георгиевское Знамя, пожалованное Императором Александром I за Кульмское сражение [277] , экипаж представлял из себя сплоченную воинскую часть с определенными славными традициями, дающими всегда прекрасные команды на корабли, зачисляемые в экипаж.

Можно смело сказать, что это был единственный экипаж во всем флоте, содержавшийся в порядке.

По необъяснимому курьезу еще в царствование Императора Александра II флот в виде особой милости испросил разрешение комплектовать яхту «Царевна» командами от флота, точно Гвардейский экипаж не был тем же флотом. А в начале царствования Императора Николая II на том же основании была укомплектована и новая большая морская яхта «Штандарт» [278] .

В 1906 г. эта аномалия прекратилась, и обе яхты были зачислены в состав Гвардейского экипажа.

Здесь считаю своим долгом вспомнить еще одно весьма странное обстоятельство, сопровождавшее службу офицера, пожелавшего проводить ее в рядах Гвардейского экипажа. Несмотря на то, что все суда, укомплектованные командами экипажа, состоя в боевых отрядах или эскадрах, были всегда без исключения в редком и в блестящем состоянии, все же на офицерах Гвардейского экипажа морским министерством [279] ставилось что-то в роде «крестика», т. е. секретная пометка о непригодности к службе в действующем флоте. Практически это не играло почти никакой роли, но, во всяком случае, в Русском Императорском флоте вопреки здравому смыслу плавания офицеров на Императорских яхтах не считались в выполнении ценза на повышение, а командиры яхт, согласно особого примечания к «Правилам прохождения службы офицерами флота», могли быть производимы в адмиралы без права на командование отрядами или эскадрами. Во всех же иностранных флотах служба на Императорских яхтах, а тем более командование ими уже само по себе было отличием и открывало широкую дорогу на движение по службе.

Таким образом, зимой, по мере окончания судами плаваний, назначенных им по ежегодно утвержденной программе плавания, последние ставились в резерв, имея на борту часть офицеров и команды, а остальные офицеры и матросы возвращались в свои роты в экипаж, где несли службу, обучая новобранцев, подготовляя унтер-офицеров и повторяя пройденное со старослужащими. Зимняя служба продолжалась до середины апреля, когда опять все возвращались на свои суда, укомплектованные еще новобранцами призыва этого года. Императорские яхты комплектовались на одинаковом основании со всеми судами флота, почему в большинстве случаев яхты в начале лета были не готовы к плаванию. Требовалось около двух месяцев, чтобы сплотить команду яхты и выучить молодых матросов, зачастую ранее никогда не видавших моря.

Английская яхта «Виктория и Альберт» [280] , подходящая по типу к яхтам «Полярная Звезда» и «Штандарт», укомплектовывались матросами, прослужившими уже в боевом флоте не менее 5 лет и имеющими лучшую аттестацию. Прослужив на яхте остальные 7 лет до контрактного срока 12 лет, большинство оставалось служить и дальше, почему яхта имела почти постоянный состав матросов. Наши же яхты имели ежегодно около 1/4 команды новой, совершенно неопытной. Узнав как-то от меня о таком комплектовании, командир королевской английской яхты, с которой мы встречались ежегодно в Копенгагене, долго расспрашивал меня, каким образом мы достигаем в таком случае возможности плавать и иметь вид не хуже его яхты.

В этом году я впервые был на Высочайшем выходе в Зимнем дворце, т. е. на большом балу, на котором бывало несколько тысяч приглашенных. Все приглашенные должны были собраться в определенном зале дворца к указанному времени, после чего дверь из покоев Их Величеств открывалась и начинался большой выход, повторяющийся 3 раза. Первый раз Государь шел с Императрицею Матерью, за ним в следующей паре Императрица Александра Федоровна с Великим Князем Михаилом Александровичем, а потом все Великие Князья по своему старшинству в паре с Великими Княгинями. Государь, Императрицы и Высочайшие Особы, делая круг по залу, раскланивались с гостями, которые приветствовали шествие низкими поклонами. Второй и третий выход совершался таким же порядком.

После этого музыка начинала играть по расписанию вальсы и контр-дансы. Танцевали, главным образом, Великие Князья и Великие Княгини и самое высшее общество, причем Императрицы и Великие Княгини сами выбирали себе кавалеров, посылая с приглашением церемониймейстеров. Ее Величество танцевала только контр-дансы, приглашая обыкновенно кого-либо из посланников.

После танцев гости приглашались к ужину, накрытому в нескольких залах. Места не указывались и можно было садиться небольшими группами, что придавало еще больший интерес ужину, так как он проходил среди знакомых людей.

Во время балов Государь никогда не танцевал, проводя время в разговорах с высшими чинами Империи или с чинами дипломатического корпуса, а за ужином все время обходил залы, следя, чтобы гости Его все были правильно обслужены.

После ужина Государь прощался с приближенными, а остальным делал общий поклон, и все Высочайшие Особы снова уходили в покои Их Величеств. Начинался разъезд.

До сих пор не могу забыть, как на одном из таких балов Государь вошел в зал, где ужинал я среди обер-офицеров. Мы все, конечно, при входе Государя встали, и вдруг лучистые глаза Его Величества остановились на мне. Трудно сказать, сколько времени взор Государя был почему-то притянут мною, но у меня было впечатление, что это тянулось очень долго, и я испытал какое-то особенное чувство не то радости, не то предчувствия.

Лето 1903 г. я снова плавал на яхте «Александрия». Это был год визитов чужестранных королей. Приходили морем Император Германский и президент Французской Республики, а сухим путем приезжали короли Итальянский, Сербский и Болгарский.

Осенью я был назначен временно минным офицером эскадренного броненосца «Император Александр III» [281] , зачисленного при спуске в Гвардейский экипаж, а в декабре месяце меня назначили на такую же должность на Императорскую яхту «Полярная Звезда» [282] , которая как бы находилась пожизненно в распоряжении Императрицы Марии Федоровны. Государевой же морской яхтой был «Штандарт».

Яхта «Полярная Звезда» была построена, для замены старой колесной яхты «Держава» [283] , в царствование Императора Александра III на Балтийском судостроительном заводе [284] . Говорят, что заводу было дано сначала задание построить яхту так, чтобы в случае войны ее легко можно было превратить в быстроходный крейсер, и что поэтому яхта не отличалась хорошими морскими качествами. Во всяком случае, яхта была крепко построена, обладала прекрасными котлами и машинами, дающими свободно до последнего дня 18 узлов [285] хода. Отделана яхта была очень красиво, хоть и просто, согласно вкусам Ее Державного Хозяина. В особенности хороша была столовая, где по надобности столы раздвигались «покоем» и можно было накрыть на 80 человек.

Мое вступление на яхту совпало с началом Японской войны, когда экипаж дал возможно больше своего личного состава на укомплектование различных боевых судов, укомплектовав одновременно полностью линейный корабль «Император Александр III» и крейсер «Адмирал Нахимов». Поэтому летом 1904 г. команда яхты была пополнена не только новобранцами, но и запасными, призванными в начале войны. Офицеров тоже состав был уменьшенный, что сказывалось на успешном обучении команды.

Выйдя из Петербурга и сделав пробный пробег для испытания машин, яхта стала на свою бочку на Малом Кронштадтском рейде, и мы предчувствовали, судя по тяжелым известиям с театра войны, бесконечно скучное плавание в этом году. Та к оно и оказалось, так как Государыня Императрица не пожелала выполнить свою ежегодную поездку в Копенгаген, и мы, простояв все лето на бочке, осенью вернулись в Петербург и в экипаж, где несли обычную свою зимнюю службу.

С начала лета 1905 г. яхта снова перешла на свою бочку в Кронштадт. Начало не предвещало ничего хорошего, так как вести с театра войны были тяжелые, если не сказать безотрадные. А тут и в самой стране началось брожение, очень похожее на пробную революцию.

Среди морских команд в Кронштадте, где находилось много призванных из запаса, начались беспорядки, весьма мягко подавляемые начальством.