Помоги проекту - поделись книгой:
«На днях, Валюша, в моей батарее произошло ЧП. Встречаю двух омичей из новобранцев. Физиономии опухшие, обильно лезет щетина, будто неделю не брились, хотя по возрасту молодые совсем.
— Что с вами?
— Сами не знаем, товарищ политрук, — ответил один из них.
— Все время есть хочется, — сказал другой. — А есть нечего.
Подобное в жизни мне встречать не приходилось. Не инфекция ли какая напала на них? Сопроводил в санчасть полка. Военврач с ходу спросил:
— Что-нибудь съели, что вас так разнесло?
Парни путались с ответом, переминались с ноги на ногу.
— Тогда я вам скажу, друзья мои, — продолжил медик. — Так бывает только в одном случае: от чрезмерного употребления соли. Соль и вода. Концентрированный раствор поваренной соли — вот и вызвал, должно быть, искусственное голодание. А от голода и мухи дохнут.
— А если хочется солененького… Нам ведь пресную пищу дают.
— Мой диагноз вам обоим — членовредительство с целью уклонения от службы в армии. А этим занимается военный трибунал. Он и военно-медицинскую экспертизу осуществляет. Так что, политрук, привели вы этих членовредителей ко мне не по адресу.
Парни пали к ногам военврача. Умоляли не отправлять их в трибунал. Но тот был тверд в своем решении.
Осуждены они были к расстрелу. Приговор был оглашен во всех подразделениях бригады.
Но до чего же мерзкая эта история. Отечество в опасности, чужестранцы топчут коваными сапогами наши земли, а они о себе пекутся. Лишь бы на фронт не отправили. Пусть другие воюют… Ничего патриотического! Зла на них не хватает, Валюша. Но, с другой стороны, мне жаль этих парней. Откровенно, я думал, их на гауптвахту посадят, а их к стенке поставили. Преступления всегда были и будут и в обществе, и в армии. Казнить же надо убийц, изменников, предателей. Остальные воины должны искупать свою вину в честном бою.
Завершающим в боевой подготовке батареи был марш-бросок. За сутки с полной выкладкой прошли аж семьдесят шесть километров! Это не те тридцать, которые отмахивал с зеками. Напряжение физических сил колоссальное. Усталость неимоверная. Ночью заночевали в лесу. Лейтенант Кракович объявил трехчасовой сон. Представляешь, Валюша: кто где остановился, там и заснул на снегу. Наверное, было холодно, но я этого не почувствовал. Спал как убитый, свалившись в сугроб.
Поход на выносливость. Говорят, можно пройти за сутки и сто километров. Я бы не хотел этого испытать на себе.
После возвращения в часть была объявлена суточная готовность. Теперь мы — маршевая рота. Получили обмундирование, сухой паек на дорогу. Во всем новеньком присягнули на верность Отечеству. Отвели нам три вагона в воинском эшелоне. Конечная цель — Подмосковье, калужское направление.
Настроение приподнятое. Всю дорогу пели. Никто не представлял, что ждет его впереди. Да и думать об этом не хотелось. Знали одно: едем на ратное дело, а там — как повезет. Еще отец мне говорил: пуля обходит стороной смелого. Я этому верю. Хотелось одного: на пару часов заскочить в Москву, узнать, нет ли весточки от тебя, Валюша, от братишки моего Шурика.
В пункт назначения прибыли в предрассветные часы. Построение. И лесными дорогами — во второй фронтовой эшелон. Там переформирование. Вооружение. И в нужный момент — на смену передовым частям.
Мне же до обидного не повезло. Приказано возвращаться в Сурки. Просил оставить на фронте, но мне говорили: „Служите, политрук, там, куда Родина и партия посылают!“
В полдень следующего дня над нами совершили облет вражеские разведчики. Их было трое. Я четко видел свастику на крыльях. Очевидно, где-то была нарушена маскировка, и это не осталось ими незамеченным. Вскоре налетели бомбардировщики и сбросили фугаски. Разрушения были, но обошлось без жертв.
Под вечер на нашем участке прорвались несколько фашистских танков. Они были встречены артиллерийским огнем. Одно из орудий громыхало совсем рядом. Два танка подбили на моих глазах. Остальные ушли лощиной восвояси не солоно хлебавши. Что все это для меня? Боевое крещение? Наверное, нет. Просто понюхал запах пороха.
Краковича оставили на фронте, зачислив в войсковую разведку. Он и в этих обстоятельствах проявил беспокойство о себе. Утихомирился, когда сказали, что приказ о повышении в воинском звании его найдет, куда бы судьба его ни забросила.
Прощаясь, Кракович выглядел молодцевато, был увешан портупеями, из-под залихватски надетой пилотки смешливо выглядывал рыжий чуб. Он пожал мне руку.
— Может, когда и свидимся.
— Желаю удачи, лейтенант, — пожелал я ему. — Я тоже долго не задержусь в тылу.»
«Итак, Валюша, как ни прискорбно для меня, вместо передовой, снова — тыл. Так можно и в „тыловую крысу“ превратиться. А как хотелось испытать себя в бою, подбить вражеский танк, захватить „языка“, защитить тем самым наших матерей, отстоять наше с тобой будущее! Единственно чего боюсь… Нет, не ранения, не смерти. Страшусь попасть к фашистам в лапы, зверств боюсь, унижения человеческого достоинства. Хорошо, если представится случай бежать из плена. Но ведь и фрицы не дураки, у них оружие, натренированные овчарки. Мое же оружие — ненависть к поработителям. И я твердо решил: последнюю пулю, гранату оставлять для себя. Чего бы это ни стоило! Наивно звучит? А по-моему, нормально. Я буду сражаться до последнего патрона. Но и к неожиданностям следует быть готовым тоже.
В 133-й полк из разных областей страны прибыли новые рекруты. Я снова назначен политруком минометной батареи, но уже в офицерском звании „политрук“.
И снова меня вызвал к себе полковой комиссар.
— Я хотел бы видеть вас, Буслаев, также в роли внештатного лектора политотдела. Как вы на это смотрите?
— Я не представляю себя в этой роли.
— Аудитория квалифицированная — семинары командиров и политработников полка. Придется выступать и в батальонах. Тематика — военно-историческая, патриотическая.
— Мне было бы это интересно, — дал я все же согласие. — Но тем самым я не застряну здесь на долгие времена?
— Вы все о фронте думаете. Война будет долгой. Успеете побывать и там, политрук.
Работа с личным составом роты плюс лекции, семинары. Иногда комиссар „продавал“ меня в другие воинские части бригады.
После одного из выступлений на тему „Войны в истории народов“ ко мне подошел капитан из соседнего полка.
— Скажите, политрук, у вас есть брат?
— Да, конечно. Зовут Александром.
— Вы давно с ним виделись?
— Расстались в октябре прошлого года. А почему, собственно, вас это интересует? Вам известно его местонахождение?
— Мы дружили. Он переживал, что не имеет о вас никаких сведений. А два дня тому назад Александр отбыл во главе маршевой роты в распоряжение командования одного из фронтов.
Значит, Шурик был мобилизован в армию в те же дни, что и я, пронеслось у меня в голове.
— Он что же, командир роты?
— Политрук, — ответил капитан.
— Выходит, были рядом и ничего не знали друг о друге. Спасибо за известие, хотя и запоздалое. Для меня важно знать все, что связано с братом. Шурик — боль моя.
— Александр — хороший товарищ и умный человек. Мы с ним обменялись адресами и после войны договорились встретиться.
— Вы могли бы дать и мне свой адрес?
— Да, пожалуйста. — Капитан написал его на клочке бумаги.
Было поздно. Я спешил в роту. Пройти предстояло километра два лесом. Весь путь я думал о братишке. В детстве он мечтал стать иллюзионистом и, как Кио, выступать в цирке. Поступил же в педагогическое училище, стал, как и мама, учителем. И вдруг — тоже политрук. Война прервала не только мечты и стремление каждого, но и разметала нашу семью по стране в разные стороны. Только был бы он жив… Надо срочно сообщить о нем маме, сестре Оле. Но где они — в эвакуации в Казахстане, куда от наступавших на пятки гитлеровцев вывозили московских малолеток, или уже возвратились в Москву?..»
«Вскоре после возвращения из Калужской области я был вызван в особый отдел 46-й запасной бригады. Состоявшийся там разговор меня потряс до глубины души, поэтому, Валюша, воспроизведу его полностью.
— Что вы знаете о Краковиче? — спросил меня майор.
— О Краковиче? — удивился я. — Ровным счетом ничего. Что можно узнать о человеке за полтора месяца общения с ним?
— Так уж и ничего, — усомнился особист.
— Разве что личные качества, которые лежали на поверхности. Груб с подчиненными. Начальству старался угождать.
— Только и всего?
— Надменен. Болезненно самолюбив и тщеславен. Большой самолюб.
— Это уже кое-что.
— Иногда проскальзывало в нем этакое человеконенавистничество. Так бы и втоптал подчиненного в землю, если тот ослушается. Я понимаю: командир обязан требовать выполнения уставов. Он же истерически добивался исполнения своей прихоти.
— Спасибо, — произнес особист и как-то изучающе посмотрел в глаза, будто присматривался ко мне.
— Может быть, война его сделает другим человеком, — продолжал я. — Возможно, в нем сидит военный гений. Здесь же, в Сурках, он проявить себя не мог. Не та обстановка, не тот размах. Да и положение — всего-то командир минометной батареи! Замах же у него — быть генералом, командармом как минимум.
— Кракович не выдержал испытания войной.
— Произошло что-нибудь непоправимое? — предположил я.
— Он изменил Родине и переметнулся к врагу. Предал не только армию и своих командиров, но и отца с матерью.
Я не сразу нашелся, что сказать. И лишь, собравшись с мыслями, поинтересовался:
— Что же побудило его совершить преступление?
— Вот я и хотел в этом разобраться с вашей помощью. Припомните, как он относился к партии и товарищу Сталину, к Советской власти, наконец.
— Клялся, что голову сложит за них на фронте. И перед строем солдат так говорил, и на комсомольском активе батальона.
Но может быть, мы с вами не были достаточно бдительными?
— Как говорится, чужая душа — потемки.
— Душа, дух, духовность — область суеверия, политрук. А вот грубость, чрезмерное тщеславие, болезненное самолюбие, человеконенавистничество… Не это ли взывало к бдительности? От такого типа всего можно было ждать!
Я старался влиять на него лично. Однако неравными были силы: у него два кубаря на погонах. Я же с тремя треугольниками находился у него в подчинении.
— Как расстались с ним там, во фронтовой зоне? Он не высказывал намерения бежать?
Да нет. Даже намека на это не было. Кракович был полон веры в то, что звание старшего лейтенанта все же получит. И ждал этого со дня на день.
— Отсюда у него могло быть недовольство начальством, затягивавшим решение. О родителях, о том, как воспитывался в семье не рассказывал?
— Мы с ним не были в близких отношениях…
— Все закладывается в детстве, в отрочестве, в юности. Хорошо, можете быть свободны.
Тяжелый осадок на сердце, Валюша, остался у меня от этого разговора. У майора же в отношении моей персоны, по-видимому, были какие-то планы, кроме расспроса о Краковиче. Но, возможно, я ошибаюсь… А вообще-то, особист прав: от Краковича всего можно было ждать. И как я не разглядел его до конца?.. А сейчас чувствую и свою моральную вину за то, что он повернул оружие против своих. Но поверил ли мне майор? А вдруг предъявит обвинение в недоносительстве или даже в соучастии? Но я действительно ничего не знал о его намерении изменить Родине.
Я все чаще задумываюсь, Валюша: товарищ Сталин учит, что в неудачах наших виноват фактор внезапности нападения на страну гитлеровских захватчиков. А может быть, виной тому и наша национальная черта, как случилось в той же русско-японской войне, — беспечность, шапкозакидательство, переоценка себя и недооценка сил противника?
В самом деле: можно ли застать врасплох государство при современных средствах обнаружения? Если постоянно держать порох сухим? Должна же быть у него агентурная разведка. Александр Македонский еще в античные времена использовал это надежное оружие. А мы… Даже обидно становится за наше ротозейство.
Ну да ладно об этом.
Чем дальше, тем больше скучаю по тебе, милая. Это самое важное, и оно о многом говорит. А ты скучаешь?..
Комиссара моего батальона положили в госпиталь с язвой желудка и, видно, надолго. Меня же приказом по полку назначили исполняющим обязанности комиссара батальона. Теперь чаще приходится бывать в штабе полка. По вызову начальства. На совещаниях. На штабных учениях и разбирательствах ЧП. Поднялся всего-то на ступеньку по лестнице военной иерархии, да и то временно, а окунулся в мир людей, совсем по-другому живущих.
Жена комиссара полка — фельдшер полковой санчасти. Туг все в порядке. Они уже не один год вдвоем кочуют по военным городкам. Но что за женщины у командира полка, у начальника штаба, у секретаря партийного и даже комсомольского бюро? Не знаю, имеются ли у них мужья. Только здесь их называют ППЖ — полевая походная жена! Одних я встречаю в санчасти, других на узле полковой связи. Одни отбывают на фронт, другие приходят с новым пополнением.
Как-то неприятно мне от всего этого. Наверное, оттого, что не приемлет моя душа всего, что противоестественно. А между тем командиры эти публично рассуждают о высокой нравственности. У каждого дома осталась семья. Неужели и на фронте встречается такое?.. Но, возможно, я не прав? И это — тоже жизнь. Только втайне от жены и детей. Завтра могут убить, и воин берет от жизни последнее: кусочек женского тепла. Это его поддерживает и вдохновляет на ратные дела. Да и можно ли осуждать женщину, дающую ему ласку, заботящуюся о нем?..
Избавил меня от этих мыслей неожиданный вызов в особый отдел бригады. Явиться предписывалось с вещами. Неужели опять в связи с Краковичем? Но я рассказал обо всем, что знал о нем. И почему с вещами? Неужели придется иметь дело с военным трибуналом?..
С особым отделом шутки плохи. Я же не чувствую за собой вины.
В отделе этом я застал еще четырех человек, но из других полков бригады. Не знали и они, зачем вызваны. Наконец нас всех принял начальник особого отдела. Молодой, с ромбом в петлице. Разговор был коротким.
— Вы направляетесь в Москву, — сухо сказал он.
— Мы сюда вернемся? — поинтересовался я.
— Там вы все узнаете, — уклончиво ответил особист. — Старшим группы назначаю Буслаева. Прибудете на Большой Кисельный, 5, передадите этот пакет командиру части и поступите в его распоряжение. Вот вам проездные документы на всех, железнодорожный литер, финансовые аттестаты, командировочные удостоверения. Суточные. Сухой паек получите на продовольственном складе. Счастливого плавания! — улыбнулся он наконец.
И здесь я увидел, что не такой уж и сухарь этот особист, каким кажется с первого взгляда. Загадочность, с которой вызов наш в особый отдел был обставлен, пакет с грифом „совершенно секретно“ и пятью сургучными печатями наводили на разные мысли. Я же зажегся другим. Почему-то был уверен, что ты дома, Валюша, и думал о встрече с тобой в Москве. И тогда отступят страхи, моей радости не будет конца. Надеюсь, и твоей — тоже.
Еще вспоминал зеков из Таганской тюрьмы, Галимджана, бегущего босиком по снегу. Где-то они воюют сейчас? Счастливой им судьбы! Промелькнул в сознании и тут же исчез „страшный лейтенант“ Кракович. Омичи-членовредители. Как же глупо и с каким позором они ушли из жизни!..
Командир части в Москве, которому я вручил пакет, тут же вскрыл его, ознакомился с имевшимися в нем документами на нас, оглядел каждого.
Ну что же, товарищи. Поздравляю вас с зачислением в спецшколу НКВД, — сказал он. Начальнику курса поручил устроить нас с жильем, поставить на довольствие, зачислить в учебную группу.
Только сейчас я понял, что означал пристальный взгляд особиста, когда тот расспрашивал о Краковиче. Он изучал меня, насколько я правдив, откровенен. И убедился, что не подведу, что можно рекомендовать в спецшколу. Только в Москве я мог по-настоящему оценить его поведение как бесцеремонное действо. Почему бы не спросить — хочу ли я стать чекистом?.. Но отступать уже нельзя, да и некуда.
В первые же дни пребывания в Москве из дежурной части удалось созвониться с моими соседями по квартире, Валюша. Но это лишь прибавило мне печали и беспокойства. Ни от тебя, ни от Шурика никаких известий. Не знаю, что и думать. Человек до последнего дня своего живет надеждой. Ею живу и я — надеждой на встречу с тобой, милая, любимая. Мне почему-то представляется, что мы с тобой — две пылинки, болтающиеся в безбрежном Космосе. Но когда-то же должны соединиться!»
Занятия в спецшколе проходили по уплотненной программе. Уголовное право, спецдисциплины, овладение оружием. Шесть часов — лекции. Четыре — семинарские занятия. Два часа — самоподготовка к ним. А там — физкультура, стрельбы. Словом, время расписано от подъема и до отбоя.
Поделиться книгой: