Схватка с чудовищами

— У меня желудок больной. Поймите, это не каприз.

— Что тебе приказано?! — разъярился тот, выхватив из кобуры пистолет и приставив к его груди. — Знаешь, что бывает за отказ от пищи? Пристрелю!

Представь, Валюша, подействовало. Только потом этому воину было худо. Едва выходили.

К счастью, лейтенанта этого куда-то перевели от нас. А меня в те же дни поместили в „шикарные“ условия. Теперь это был огромный цех кирпичного завода, где можно было поспать. Представь себе: высота цеха с двухэтажный дом. Посередине, плита неимоверных размеров, пожиравшая метровые поленья. Стены из суковатого горбыля со щелями и дырами, в которые запросто пролезала кошка, чтобы поохотиться на крыс. Сколько ни топи печь, один дым стоит, и никакого тепла. Спали на деревянных стеллажах, предназначенных для сушки кирпича. Мне выпал аж пятый „этаж“. Лежать можно было либо на животе, либо на спине. Спать на боку расстояние между полками не позволяло. Голове тепло от плиты, хотя и ест дым глаза. Ноги же стынут. И оттого ты все время находишься в состоянии озноба. Чтобы согреться, несколько раз за ночь приходилось вставать и ходить вокруг дышащей жаром и дымом плиты. Однажды удалось завладеть увесистой трехметровой кочергой. Пошуровал ею в огромной топке и, знаешь, согрелся. Теперь когда еще выпадет эта счастливая возможность… Желающих погреться немало.

И хлеб ржаной на треть с картошкой здесь такой же мерзлый, и баланда такая же противная и безкалорийная, что в клубе была. Только „обедали“ не ночью, а в вечерние часы, и тоже на морозе, под открытым небом. Но не все так черно, как пишу тебе. Случалось и любопытное. Ну вот, например, разве не интересное зрелище, когда на поверхность баланды мягко опускаются крупные пушистые снежинки? Или когда ветерок наводит на нее мелкую зыбь, застывающую на морозе… А если серьезно, главная радость — наконец погнали гитлеровские армии от Москвы на Запад! Значит, миновала опасность для столицы оказаться на дне московских рек вместе с ее историческими памятниками и материальными ценностями, с ее веками сложившейся культурой. Свершилось Чудо, Валюша! Немцы стояли у самых ворот Москвы и вдруг их обратили в паническое бегство! Даже дух захватывает от счастья!

Теперь нам с тобой будет куда возвращаться. Только бы война быстрее завершилась. И тогда мы будем вместе до конца жизни. И будут у нас с тобой дети, а там и внуки пойдут… Скажешь — мечтатель. Так ведь человек без мечты, что птица без крыльев! Боюсь только, закончится война, а я не побывал ни в одном сражении, на моем личном счету нет ни одного убитого немца.»

«Итак, началось!..

Вскоре я почувствовал слабость и головную боль. Понял, что от систематического недоедания. И тогда, чтобы поддержать себя, совершил самоволку: обманным путем опушкой леса ушел в ближайшую марийскую деревню, прихватив с собой единственное, что сохранилось из дома, — полотенце и кусок туалетного мыла.

Заскочив в первую же избу, предложил все это добро хозяйке. Обрадованная случаю, она дала мне за него большой кусок свинины. Сало я тут же засолил и уложил ломтиками в металлическую коробочку из-под монпансье. Мясо же попросил сварить, добавив лука и картофеля, и три дня прибегал пообедать. Только потом понял, что „побег“ в деревню, узнай о нем лейтенант Кракович, мог плохо кончиться для меня. Зато жив остался!

Заветную коробочку положил на свои нары в изголовье и каждый день съедал по кусочку сала. Надеялся, хватит надолго. Однажды лезу под „подушку“, а коробки нет. Видимо, кто-то подсмотрел и тоже решил поправить свое здоровье. В другое время посмеялся бы над этим, сейчас же меня охватило чувство досады и обиды.

В один из ненастных дней, когда снег валом валил, старшина построил нас и повел в Йошкар-Олу в городскую баню. Одежду с себя там отдали в жарилку. Выдали нам по крохотуленькому кусочку хозяйственного мыла, по две деревянных шайки воды на брата.

Какое же это блаженство — быть чистым и когда тебя не сосут паразиты! После бани будто на свет вновь народился. Старшина разрешил побродить по городу, познакомиться с достопримечательностями. Снег прекратился, и взору моему открылись уютные невысокие домики, обсаженные деревьями улицы. Но больше всего запомнилась закусочная в центре марийской столицы. Что-то оставалось на тарелках посетителей. Все объедки и огрызки шли в наше чрево. Это страшно, Валюша! Говорят, голод не тетка. Тут уж не до брезгливости, не до стыда. Завтрашние командиры и политработники вынужденно опускались на дно жизни.

Слышал, что на фронте и снабжение лучше, и активнее борются с нательными паразитами. И как это у нас до сих пор нет сыпного тифа?..»

«Сегодня, 25 декабря, радостный день. И не только потому, что ярко светит солнце. Меня вызвали в штаб полка, где решилась, наконец, моя судьба, и я теперь ближе к цели.

Комиссар полка, человек с сединой на висках, долго разглядывал мои „доспехи“ — изодранное в клочья, перепачканное сажей серое демисезонное пальто, основательно истоптанные лапти. Взгляд его был печальным, он стыдливо опустил глаза. Узнав, что я заканчивал исторический факультет, предложил:

— Может быть, определить вас на должность политрука в минометную батарею?

— Так ведь я — рядовой и необученный.

— Вы наверняка изучали военное дело в школе, в Осоавиахиме. Недостающие знания приобретете здесь. Меня прельщают два ваших качества: гуманитарное образование и опыт управления трудным контингентом, приобретенный во время тысячекилометрового пешего пути с уголовниками. К офицерскому званию представим, не проблема. А пока походите в звании замполита.

— Должность офицерская, а звание сержантское. Не представляю, как воспримут это в роте рядовые, да и командиры тоже.

— Силу придает должность, — развеял мои сомнения комиссар.

— Откровенно, я хотел бы побыстрее попасть на передовую.

— То, что я предлагаю вам, — прямая дорожка на фронт, — улыбнулся политработник.

Не уверен, Валюша, правильно ли я поступил, дав согласие. Не было у меня никогда стремления стать военным, а тут вдруг — политрук 1-й минометной батареи 1-го батальона 133-го запасного стрелкового полка! Задача? Готовить пополнение для фронта. Придется тянуть эту бурлацкую лямку до конца войны. А изгоним фашистов с нашей священной земли, займусь любимым делом — этнографией. И обязательно побываю у эскимосов на нашем Севере, у африканских зулусов, в племени ирокезов в Америке.

Наутро следующего дня, после приказа о моем назначении, я прошел санпропускник и баню, которые закончили строить в Сурках. Мне выдали бывшую в употреблении хлопчатобумажную армейскую форму, ботинки с обмотками. На гимнастерке и верхней куртке у меня красуются друг перед другом три зеленых треугольничка.

В землянке мне отвели спальное место в командирском отсеке.

Чтобы ты представляла себе мой новый „дом“, опишу его. Землянка на двести человек. От входа и почти до конца ее — „спальные места“ в два яруса. Матрацами служат маты, умело сплетенные из березовых прутьев. Подушка — котомка, с которой пришел. Одеяло — ватная куртка. При входе в землянку, слева, — каптерка старшины. Справа — чугунная печка, которую топит дневальный. На противоположном конце землянки — командирский отсек и огромный стол для занятий.

В первый же день пребывания я позволил себе убрать с дороги кем-то оставленное пустое ведро и тут же услышал окрик дневального:

— Товарищ политрук, не трогайте ведро! Старшина ругаться будет!

Пришлось подчиниться, поставить ведро на место, где стояло. Хотя оно и другим людям мешало. А что делать?..

Старшина Борис Куделин, это — всегда порядок и дисциплина в роте. Он давно мог бы стать офицером, но сколько ни предлагали ему, отказывался. За плечами двадцать лет сверхсрочной службы в армии. Тяготы военной службы его никогда не смущали. Да и другой жизни он просто не знал, не желал знать. Статный, красивый усач всегда чисто выбрит, подтянут. От пистолета „ТТ“ отказался. В качестве личного табельного оружия предпочитает наган. Рабочий день у него — круглые сутки.

В пять утра старшина объявляет подъем и, каким бы ни был мороз, выстраивает роту на площадке перед входом в землянку. Командует снять нижние рубашки и вывернуть их наизнанку. Подходит к каждому из двухсот бойцов и при свете фонаря лично осматривает их. Не дай Бог, если у кого обнаружится хотя бы гнида! Тут же в жарилку, в баню. И не смей прекословить! Потом зарядка, которую проводят взводные командиры, обтирание снегом, бритье. И тоже под его контролем.

Однако пятна встречаются и на солнце.

Одной из многочисленных моих обязанностей как политрука было еженедельное дежурство на пищеблоке полка. Это значит: присутствовать при закладке продуктов в Котлы, снимать пробу готовой пищи, выслушивать жалобы солдат, принимать меры к устранению безобразий. В иные дни, порой поесть было некогда. И тогда старшина приносил с кухни для себя и меня чай и котелок с перловой или гороховой кашей. Однажды я отказался от его услуг.

— Так ведь я из уважения к тебе, политрук, — удивился он.

— Спасибо, старшина, я так и понимаю. Но в котелке вместо положенных 27-ми аж добрых 100 граммов мяса!

— Ну так что? Или ты не стоишь того?

— Давайте договоримся. Нас всех постигла одна беда и лишения должны делиться поровну. Политрук будет есть в три горла, а два солдата зубами щелкать! Так не пойдет, товарищ старшина.

В последующем он приносил уже нормальную порцию. Показывал мне и свой котелок, хотя я не требовал этого:

— Видишь, и у меня столько же…

Другая „достопримечательность“, которую я хочу представить тебе, Валюша, — командир батареи Кракович. Да, да, тот самый лейтенант, который угрозой оружия понуждал больного и уже немолодого человека есть баланду. Вспомнила?

Молодой, симпатичный, он был взрывной по характеру и редко когда говорил спокойно. С подчиненными вел себя зазнайски и даже надменно. Словом ли, жестом, сам того не понимая, обижал людей. С начальством же вел себя заискивающе. А как-то после учебных стрельб из миномета сержант обратился к нему — „товарищ лейтенант…“. Не успел сказать, что хотел, как тот набросился на него:

— Какой я тебе лейтенант! Обращайся ко мне — товарищ старший лейтенант!

— Я вижу, у вас в петлицах два кубаря, — смутился сержант.

— Возвращайся в строй и обратись, как я требую! — приказал Кракович.

Сержант подчинился. Но потом между собой люди его называли — „страшный лейтенант“. Мимо такого поведения командира батареи, как политрук, я не мог пройти. Улучив момент, когда остались вдвоем, поинтересовался:

— Чем вызвано требование называть вас „старшим лейтенантом“, когда всем известно, что вы — лейтенант?

— На меня послали представление в Москву. Это тебе что, не основание? — Кракович уже закипал.

— Основание может быть одно — приказ Наркома обороны.

— Понятно. Ты хочешь сказать, что я — самозванец?

— Безусловно. И не только это. Так повести себя в отношении подчиненного, когда тот обратился к командиру своему по уставу, мог только самодур. Вы превратили себя в посмешище.

— Знаешь, что! — Он готов был растерзать и стереть меня в порошок. — Ты много на себя берешь. Яйца курицу не учат! Ты гражданский институт кончал, а я — военное училище. Политрук… А то поставлю тебя по стойке „смирно“ и — кругом, шагом марш! Можешь и на губу у меня загреметь!

Я понял: так он разговаривает со мной потому, что я сдачи дать не могу. Треугольники у меня в петлицах, а не кубики, не шпалы, не ромбы. Но ведь я прав.

— Ну вот что, товарищ лейтенант Кракович, — обратился я к нему. — Я помню вас и тремя неделями раньше. Тогда вы и вовсе приставили пистолет к груди больного человека, чтобы заставить его есть то, что ему во вред.

— Он отказывался от еды!

— Если что-либо подобное повторится, придется поставить вопрос перед командованием об отзыве из Москвы представления о присвоении вам очередного воинского звания старший лейтенант, а возможно, и вовсе о разжаловании в рядовые…

— Руки коротки! — прокричал опешивший Кракович и выскочил из землянки.

Милая Валюша! Ты не представляешь, чего стоил мне этот разговор. Выносить на начальство я его не стал. Не в моем характере. Сперва надо самому воздействовать на зарвавшегося командира батареи. Я думаю, ты не осудишь меня за это? Нет? Вот так-то лучше!

И все же, надо отдать должное Краковичу: он изменился к лучшему. Но, знаешь, почему-то не верю я ему. И в разведку с ним не пошел бы. Да и в атаку тоже.

Политподготовка в роте сводилась главным образом к разъяснению приказов Верховного Главнокомандующего и информации о положении на фронте, как это освещалось в сводках Совинформбюро.

Основное время было посвящено изучению уставов Красной Армии, строевой и боевой подготовке. Представляешь, Валюша, всего десять винтовок на батарею! Из них только стрельбы ведем. Штыковой же бой отрабатываем, вооружившись березовыми палками. Совсем как в доисторические времена, когда с дубинкой шли на мамонта.

Одеты бойцы в то, в чем прибыли в Сурки. Хуже обстояло с обувью. Одному солдату не было в чем выйти на улицу, и я приказал ему оставаться в землянке, изучать материальную часть винтовки и гранаты. Каково же было мое удивление, когда вдруг увидел его на полигоне! Обмотав ноги тряпками, он пробежал три километра по мерзлому снегу почти босиком.

— Как же ты мог ослушаться, Галимджан?

— А ничего. Моя нога не мерзнет, политрук. Видишь, как упаковал! — с восточным акцентом объяснил он. — Винтовка научился разбирать и собирать закрытыми глазами. Теперь нужен практика. На фронт прибуду, фашист по мне стрелять станет, а я что буду делать? Смотреть, да, по-твоему? Я его убить должен!

У меня не нашлось слов, чтобы вразумить Галимджана. Ну и сила же духа, упорство у этого парня из Казани!

Вдруг подъехали машины. Из первой вышел маршал Ворошилов. Стройный. Симпатичный. Волевой. Еще накануне он прибыл в бригаду с инспекционными целями. Я об этом знал от полкового комиссара, но никак не мог представить себе, что он может вот так просто посетить стрельбище, да еще в момент, когда там моя батарея. С ним лишь адъютант да командир моего полка. Ну, охрана, само собой. Кракович, увидев Ворошилова, подлетел к нему, доложил:

— Товарищ маршал Советского Союза! Первая минометная батарея производит учебные стрельбы из СВТ! Командир батареи старший лейтенант Кракович!

Ворошилов оглядел его с ног до головы.

— Почему третьего кубаря не вижу в петлицах? — спросил он строго.

— Да я, товарищ маршал… — начал было Кракович.

— Непорядок! — смягчился Ворошилов. — Прикажи старшине раздобыть. Он из-под земли достанет пару кубиков для своего командира!

— Слушаюсь, товарищ маршал Советского Союза!

Ворошилов внимательно наблюдал, как стреляли бойцы.

Первый же стрелявший на его глазах солдат послал все пули в „молоко“. Ворошилов взял у него винтовку, лег на снег на его место.

— Проверим твое оружие, — сказал он и пятью выстрелами поразил мишень в „яблочко“. — Винтовка отлично пристреляна! Потренироваться малость требуется. Но ты не огорчайся, солдат. Так обычно случается, когда человек непривычен к выстрелу. Палец на спусковой крючок, глаза зажмурит и ждет, когда выстрел произойдет. Ну и получается рывок курка. В этом случае пуля никогда мишень не найдет.

Маршал возвратил винтовку солдату.

— Попробуй еще разок. Непременно получится.

Незлобивый тон старого воина воодушевил парня. На этот раз, хотя и врассыпную, из пяти в мишени оказались три пули…

Подошла очередь Галимджана. Из положения с колена он поразил мишень все пять раз из пяти возможных. Не в „яблочко“, но поразил.

Ворошилов пожал ему руку, вручил сторублевку.

— Если так же метко будешь бить по врагу, солдат, мы обязательно победим в войне и уничтожим фашистскую армию!

Галимджан стоял растерянный. Тряпки на ногах размотались.

— Как же вы могли допустить такое? — обратился Ворошилов к командиру полка.

— Согласно приказу Генштаба, товарищ маршал, обмундированием солдат обеспечивается только перед принятием присяги и отправкой на фронт! — отчеканил тот.

— Ну зачем же так буквоедски понимать приказы, полковник. Сегодня же найдите, как и чем помочь воину.

— Будет исполнено, товарищ маршал!

Галимджану Ворошилов сказал:

— Пойди посиди в моей машине, солдат. Поеду в штаб бригады, подвезу до твоей землянки.

В тот же день Галимджану выдали кирзовые сапоги б/у.

— Откуда родом, замполит? — садясь в машину, поинтересовался вдруг Ворошилов.

— В Луганске родился, товарищ маршал, — ответил я.

— Родные места…

— Отец работал на одном с вами патронном заводе.

— Как фамилия? — живо поинтересовался Ворошилов.

— Буслаев Владимир Георгиевич.

— Буслаев… — старался он вспомнить, но не мог. — Столько воды утекло с тех пор. Много там было хороших людей. Сейчас как живет отец, чем занимается, может быть, в чем нуждается?

— Три года назад он умер от туберкулеза легких.

— В гражданскую войну, должно быть, заработал эту болезнь. Сочувствую тебе, политрук. Отец, видно, немало хорошего в тебя заложил. Чти и продолжай его дело. Ну, будь здоров!

Машина рванула с места и понеслась по снежному насту, сопровождаемая охраной. Я долго смотрел вслед, стараясь представить себе этого человека в молодости. Чем-то он напоминал мне отца. Но почему в среде офицеров о нем ходят злые кривотолки? Храбр, но некомпетентен в военном деле; перед войной репрессировал тысячи способных военачальников, ослабив тем самым армию; будучи главкомом Северо-Западного направления (Прибалтика, Ленинград), оказался неспособным руководить современным боем…»