Помоги проекту - поделись книгой:
Вместе с Валей Волковой он бывал во Дворце на спектаклях, молодежных балах. Но чаще всего — в читалке. Вот и сегодня, 22 июня 1941 года, удобно расположился за отдельным столиком с лампой под зеленым стеклянным абажуром, обложился книгами известных этнографов — Миклухо-Маклая, Ковалевского, Анучина. Как вдруг объявили: «Товарищи, в 12.00 по радио будет передано важное правительственное сообщение».
Посетителей будто ветром сдуло. Оставили занятия, последовали в вестибюль. Из черной тарелки-динамика, висевшей на одной из колонн, вскоре прозвучал голос Молотова. Нарком иностранных дел извещал о страшном: о вероломном нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Высказал уверенность, что враг будет разбит, победа будет за советским народом.
Люди разошлись не сразу. Оцепенение охватило всех. Никто не представлял себе войну, но всем хотелось верить, что до Москвы она не дойдет, воевать будем на чужой земле. Было уже не до чтения. Требовалось время, чтобы все переварить, осознать.
Дипломированные историки оказались ненужными, и Антон устроился на 1-й шарикоподшипниковый завод учеником фрезеровщика. Вскоре уже самостоятельно работал одновременно на семи зуборезных и зубодолбежных станках в цехе, который переходил на производство стальных стаканов для реактивной установки «Катюша». Было нелегко, но жить на что-то надо.
В стране становилось все тревожнее. Не успокоило народ и обращение к нему по радио Иосифа Сталина, призвавшего соотечественников производить больше продукции для фронта, а на временно оккупированной земле создавать невыносимые условия для врага. Гитлеровская армия до обидного быстро продвигалась по нашей земле, оккупируя все новые территории.
С каждым днем война все больше захватывала и его. 22 июля, в часы, когда солнце уходило за горизонт, по радио впервые взревела сирена, возвещавшая о воздушной тревоге.
В тот же час над столицей появились первые вражеские самолеты. Взметнулись в небо лучи прожекторов. Антон вместе с соседскими юношами помчался на чердак, оттуда, через слуховое окно, — на крышу, чтобы гасить «зажигалки». Но все обошлось. А вот бомбежку других мест города он ясно видел. Пылевые и огненные столбы, пожары возникали и разгорались почти одновременно в районе Ленинской слободы, заставы Ильича, Красной Пресни и Лефортово, даже в центре Москвы. Ведя заградительный огонь, без устали, надрываясь, ухали укрытые во дворах и скверах зенитные орудия. Сыпались осколки от разорвавшихся в небе зенитных снарядов. Один из них, будто метеорит, прошил крышу в двух шагах от Антона. Он даже не успел испугаться.
Утром было передано сообщение Совинформбюро. Оказывается, на Москву летело двести фашистских бомбардировщиков. Уже на подступах к ней армаду встретили наши истребители и разметали их. Прорваться удалось лишь единицам. Смертоносный груз сбрасывали беспорядочно, а значит, бесприцельно.
«Как же так? — задумался Антон. — Пожары полыхали, и на воздух взлетали одновременно строения в десятках мест. Не по рассказам „очевидцев“, я сам видел. Значит, и самолетов были десятки. Ну и верь после этого Совинформбюро! Конечно, его задача была дезориентировать противника. Но нам-то, советским гражданам, надлежало бы знать правду…»
Было еще несколько налетов на Москву. Судя по специфическому гулу «юнкерсов», который каждый раз в одно и то же время возникал над городом, и той активности, с которой трудились зенитки, пытаясь не допустить их к важным объектам, их было не так уж и мало. И тогда Антон, вместе с другими рабочими, в ночное время занимал свой пост на крыше цеха Отдела главного механика завода, хватал огромными щипцами сброшенные фашистскими бомбардировщиками и краснеющие на глазах «зажигалки» и гасил их, опуская в бочку с водой, либо засыпая песком.
В одну из ночей над заводом раздался пугающий вой падающих фугасок. Чтобы не сдуло с крыши взрывной волной, Антон решил броситься плашмя на цементную плиту, но не успел. Взрывной волной упавшей на соседний цех бомбы его сбило с ног и прижало к трубе. Он отделался ушибом плеча. С этого места ему хорошо было видно, как на воздух взлетали ящики с продукцией, предназначенной к отправке на фронт, и тут же падали, разбиваясь об асфальт. Были слышны крики раненых и обгоревших людей.
Говорят, в столице действует «пятая колонна» противника, подобная той, что была когда-то в Испании. Ее агенты не только шпионят и производят диверсии, но и подают световые сигналы вражеским летчикам, ориентируясь на которые те сбрасывают свой смертоносный груз.
Спустя месяца полтора после нападения фашистской Германии на нашу страну в квартире Буслаевых раздался телефонный звонок. Валя взволнованно сообщила, что ее мобилизовали в Красную Армию. Сказала, что по-прежнему полна чувств к нему. Просила помнить о ней и выбросить из головы все наносное, вредящее их отношениям.
Это всколыхнуло Антона, заставило его пересмотреть все, что произошло между ними. Мелкое и непростительное. Ругал себя за то, что не сделал этого раньше.
— Ты где находишься, Валюша? — забеспокоился он. — Я сейчас приеду к тебе, и мы обо всем поговорим.
— Звоню с Белорусского вокзала. Вот-вот объявят отправление эшелона…
Антон встревожился. На войне всякое может произойти. Надо было бы найти слова примирения, простить друг другу недомолвки, невольные обиды и подозрения, но в трубке послышались частые гудки. Он не находил себе места, переживал неожиданную разлуку. Будто потерял что-то самое дорогое в жизни.
А как-то августовской ночью вдруг раздался мощный взрыв вблизи его дома, поднявший в воздух двухэтажный бревенчатый особняк напротив. Даже стекла вылетели из рам в его комнате на пятом этаже. Стало невыносимо больно за державу, которую топчут кованым сапогом и поливают свинцом чужестранцы, сея смерть и превращая ее в руины. Наутро он и брат Александр подали райвоенкому рапорта с требованием отправить их на передовую защищать Родину. Ответ был лаконичен: «Ждите вызова».
Тем временем враг приблизился к столице на расстояние пушечного выстрела. На одном из участков немецко-фашистские войска прорвали нашу оборону. Положение столицы оценивалось как безнадежное. Чтобы не достались врагу, заводы и фабрики эвакуировались, либо минировались. Рабочим и служащим выдавались справки об увольнении, деньги и продукты. Началась массовая эвакуация населения. Всюду на стенах зданий и заборах был вывешен приказ о введении в Москве осадного положения. Войска НКВД получили право «расстреливать на месте шпионов и разведчиков». Солнце застилал черный пепел. То учреждения сжигали документы. Кульминацией стал день 16 октября. Среди горожан началась паника. Многие тащили со своих рабочих мест все, что можно было унести, — муку, колбасы, папиросы, спирт, тряпки. Иные директора и главбухи производств похищали крупные суммы денег, предназначенные для выплат зарплаты коллективам, и вместе с семьями на государственных «эмках» и «полуторках» устремлялись в восточном направлении из города. Однако не многим удалось бежать из Москвы с награбленным. Большинство из них было задержано на заставах.
В те же дни властями было принято решение о выводе из столицы мужского населения, способного носить оружие и стрелять. 19 октября Антона Буслаева наконец вызвали в Пролетарский райвоенкомат, вручили приказ сформировать роту из уголовников, отбывающих наказание в Таганской тюрьме.
Начальник тюрьмы скептически отнесся к этой затее, полагая, что заключенные разбегутся по домам и станут продолжать преступное ремесло. Но все же подчинился приказу, открыл камеры, построил на тюремном плацу свыше четырехсот зэков, осужденных за грабежи, разбой, изнасилование, дерзкое хулиганство, спекуляцию, растрату.
Буслаев обошел строй, заглядывая каждому в глаза, потом встал на ящик, объявил, что Родина в опасности и все они освобождаются из-под стражи и направляются на передовую, где должны будут искупить свою вину кровью. В этом случае с них будет снята судимость, и они вновь обретут честь и достоинство гражданина. Предупредил: отношения будут строиться на приказе и дисциплине; в общении — никаких кличек, друг друга называть уважительно, по имени и фамилии, каждый должен ощутить себя воином Красной Армии.
Была снята охрана. Бывшие зеки готовились к длительному переходу к месту военного обучения. Когда Буслаев знакомился со списочным составом заключенных, начальник тюрьмы сказал: «И как это тебя, не имеющего опыта работы с уголовниками, назначили на такое дело? Среди них есть и такие, которые, чуть что, могут и ножом пырнуть». Это Антона насторожило. И тогда он поступил просто: Голикова назначил начальником штаба роты. Власова — своим заместителем по питанию и фуражу. Галиулина — заместителем по ночлегу и банным дням. Ну, а если человеку доверяешь, вряд ли он схватится за нож. К тому же они слыли непререкаемыми авторитетами. Себе оставил связь с райвоенкоматами по пути следования «войска». Роту разбил на взводы, командирами которых назначил также авторитетных зеков, способных держать дисциплину.
Ранним утром 20 октября перед строем назвал конечный пункт похода — город Йошкар-Ола. Командирам взводов приказал своевременно докладывать о случаях натертостей ног и обморожения. Покинули зеки тюремное пристанище без сожаления. Перед ними открывалась заманчивая перспектива свободы. Да и каждый чувствовал беду, нависшую над Родиной. Это сплачивало, мобилизовывало.
Снег выпал 4 октября и таять, видно, не собирался. Напротив, набирали силу русские морозы. «Пока мы собираем под Москвой железный кулак для контрнаступления, зима уже начала полномасштабное контрнаступление своими средствами», — размышлял Буслаев, шагая во главе роты с котомкой за спиной, еще отцовской, времен первой империалистической войны, в сильно поношенном демисезонном пальто и кепке, в модных парусиновых туфлях с утиным носом.
«Милая Валюша, как недостает мне тебя! Хочется любоваться твоим красивым лицом, чарующей белозубой улыбкой, слышать журчащий, как весенний ручеек, голос. К сожалению, это невозможно. Я даже не знаю, где ты находишься. Остается одно: представлять тебя в своем воображении, говорить с тобой, прибегая к эпистолярному искусству предков, через письма. Надеюсь, когда-нибудь ты их прочитаешь и познаешь всю глубину моих чувств к тебе, а заодно узнаешь, с чего для меня началась война.
И как же глупо между нами все получилось. Я до сих пор не могу простить себе этого.
Письма мои будут общей длиною в тысячу километров. Таково расстояние от Москвы до Йошкар-Олы, которое я по морозу вышагиваю со скоростью 30–40 километров в сутки по проселкам и лесным дорогам, от деревни к деревне, от поселка к поселку. Справа параллельным курсом спешат на восток поезда, везущие раненых фронтовиков, оборудование эвакуируемых заводов. На запад же мчатся танки, орудия, минометы. Слева вдоль дорог покорно бредут стада коров и овец, перегоняемых из западных областей страны в области восточные.
Удивляешься? Я тоже диву даюсь. Мечтал о карьере ученого. Война же все планы нарушила. Тебя забросила куда-то на запад, меня же гонит на восток. Как в той песне поется. И вот я — предводитель „войска“, да не простого, а состоящего из уголовников и поэтому необычного. Мне их вверили, чтобы доставил в глубокий тыл страны. Там зеки пройдут военную подготовку, и — на фронт. Я тоже попрошусь на передовую. Быть может, тогда и увидимся с тобой.
До сих пор не могу избавиться от мысли: как мог фашистский „юнкерс-52“, пролетев незамеченным две тысячи километров над нашей территорией, остаться не обнаруженным войсками ПВО? И это за месяц до начала войны! Гитлеровцы, таким образом, лишний раз убедились в „прочности“ нашей воздушной обороны. Слышал, это вызвало переполох в Кремле. Но сделан ли из преподанного урока надлежащий вывод? Если да, то почему на фронте мы терпим поражение за поражением?..
Смотрю на своих заместителей: славные ребята. Но ведь это заключенные, которые освобождены из тюрьмы под залог собственных жизней. Один из них — вор-домушник. Другой и вовсе грабитель с большой дороги. Начальник штаба „медвежатник“, запросто вскрывавший сейфы любой сложности. Есть в роте и аферисты, лица, совершавшие дерзкие налеты на поезда, хулиганские действия. Одним словом, клетка со львами, пантерами и тиграми, а я среди них — дрессировщик. И мне почему-то вовсе не страшно среди них.
Я присматриваюсь к этим людям и думаю: не родились же они такими? Тогда как ими стали? Пока ясно одно: каждый из них — следствие чего-то. Но где причина?
Ты, Валюша, сразу нашла бы ответ на этот вопрос. Мне же приходится ломать голову. В самом деле. Человечество, как биологическое сообщество, едино. Но почему тогда одни люди живут собственным трудом, другие же предпочитают паразитировать на их шее и в корысти своей способны лишить жизни всякого, кто стоит на их пути?
Кто виноват в этом? Наследственность? Социальные условия? Вероятно, и то, и другое.
В самом деле.
Ребенок наследует от родителей нервный тип — темперамент, предрасположенность к отдельным болезням, наклонности к точным или гуманитарным наукам. Но в таком случае, может быть, существует и наклонность к паразитическому образу жизни, которая передается с генами? Этакий ген-паразициум!
Помнишь, в курсе психологии — характер индивида складывается на базе темперамента, воспитывается семьей, средой, обществом. Вот здесь-то, Валюша, вероятнее всего и кроется ответ на мой вопрос. Многое, конечно, зависит от самой личности, от заложенного в генах, от наследственности, но еще больше — от того, кто ее воспитывает. Убийца, скорее всего, воспитает убийцу. Честный труженик — работягу, творца.
Почему зеки мои предпочли преступный путь честной жизни? Насколько я их понимаю, этому способствовали условия жизни: бедность непролазная, бездуховность, безнравственность, двойная мораль, психологическая раздвоенность личности и так далее.
Конечно, все это не бесспорно, мой дорогой друг. Но мне кажется, что эти мои выводы все же имеют право на существование.
Можешь спросить меня, Валюша: к чему эти философские рассуждения? Одну часть ответа ты знаешь: докопаться до причин, порождающих это зло — преступность. А вот и вторая часть: хочу понять, кто передо мной. Возможно, с кем-то из них в битву с врагом придется вступить, и даже в разведку пойти, пройтись по тылам противника. Надо быть уверенным в каждом, как в самом себе.
Помнишь довоенную песню: „…Если смерти — то мгновенной, если раны — небольшой…“ Я не желаю тебе ни смерти, ни ранений. И вообще, не женская это работа — ходить в штыковую атаку, грудью бросаться на пулемет или с гранатой под танк. Скорее возвращайся домой и жди меня.
Прошли Московскую область, Горьковскую. Впереди республики — Чувашская, Татарская, Марийская. Как же опустели и обеднели и без того небогатые наши деревни! И людьми, и техникой, и скотом. Скоро весна, а сеять, видимо, придется так, как это делали наши пращуры — разбрасывать семена из лукошка.
Хозяйки нам не рады: хлопотно с нами, да и накладно. Но и не противятся тому, чтобы поставить у себя на ночлег, а в субботу еще и натопить баньку, у кого она есть. Благодарны, если мои „львы“ и „тигры“ помогут напилить и наколоть дров, крыльцо поправят, колодец, сараюшку, печь.
Ну и очень много задают вопросов: „Жива ли столица?“, „Когда начнем гнать супостата с нашей земли?“, „Где находится товарищ Сталин?“, „Как же так: Гитлера не углядели и в дом свой пустили?!“ А я и сам не знаю. Информации по пути следования не получаем. Скудный сухой паек — хлеб, сахар, консервы да суточные. Вот и все! А детекторный приемник с наушником, который я смастерил в юности и прихватил с собой, ограничен в возможностях.
Все бы ничего, но нас ждет беда: люди донашивают обувь, в которой вышли из Москвы. Да и у меня пальцы просятся наружу. Нас ждет опасность обморожения ног. Связывался с военкоматами, обувью обеспечить не могут. Где же выход? Может быть, лапти плести? А что, надо подумать…
Уже на другой день в роте нашлись умельцы. Сформировал из них отделение „лапотников“. У населения они ведут заготовку лыка, вымачивают его. В местах, где останавливаемся, плетут. В первую голову этой „модельной“ обувью необходимо обеспечить тех, кто уже привязывает к ступне старую калошу, подобранную на свалке, либо и вовсе кусок деревяшки, вырубленный из полена под подошву. Жалкий вид у этих людей. Есть случаи натертости ног и даже обморожения. Но зеки молчаливо переносят все тяготы походной жизни. Впереди — свобода, которую многие понимают как волю.
Думаю, Валюша, и ты пожалела бы их, хотя они и преступники, не отбывшие наказание до конца.
Больше недели, как из родного дома, и у меня полно забот, но не выходит из головы вопрос: почему решили вывести из столицы мужчин?.. Только сегодня сложилась окончательная версия. Инструктируя меня, московский райвоенком как бы мимоходом обмолвился, что перехвачена секретная директива командования противника своим войскам — открыть все шлюзы подмосковных рек и каналов и Москву затопить водой. Немощные ее жители сами утонут, здоровых же упрятать за колючую проволоку!
Так вот где собака зарыта! Спасти хотя бы тех, кто способен стрелять! Что это: от неуверенности в том, что Москва устоит? Неужели допустят, позволят врагу затопить наш с тобой родной город, сердце нашей Родины, столицу России? Все, что угодно, только не это, черт возьми! Не для того создавалось государство российское, чтобы так легко и просто его потерять! Не станет его, лишатся родной земли и потомки наши, если суждено им будет родиться.
После бани непременно обхожу избы, чтобы лично убедиться, как расквартировались и отдыхают будущие воины. Пощипывал уши, хватал за нос мороз. Подходя к одной из изб, услышал разговор, происходивший на высоких тонах.
— Тебя за тем выпустили из тюрьмы на волю, чтобы ты молодок совращал? — кричал на кого-то командир отделения, судимый за групповое изнасилование малолетних. — У нее муж на фронте врага бьет, дите малое на руках, а ты, подлая твоя душа…
— Да что я, насильно, что ли. Сама подкатилась. А тут мать вошла и давай меня стыдить на чем свет стоит. На грош дела, на рубль страха. Только и всего.
— Не мужик ты, ежели прелюбодействуешь. Буслаев узнает, в ближайшую же военную комендатуру сдаст тебя. А там разговаривать долго не станут…
— Баба не донесет, он не узнает.
— Я вижу, ты туп как пробка, кореш. — Командир схватил табуретку. — Сломать о твою башку, или как?
— За что, командир? За бабу?! Сам не мужик, что ли?
Что мне оставалось делать? Надо было погасить скандал, иначе он мог разгореться и перейти в побоище.
— Что за шум, а драки нет?! — сказал я, войдя в избу.
— Да так. Приемы самообороны отрабатываем. Может, пригодятся когда в бою с врагом, — объяснил командир отделения.
Это было по-мужски. Я понял его уловку и не стал влезать в методику „воспитания“ подчиненного. Сами разберутся. Думаю, что так бы поступил на моем месте и Макаренко, знавший эту категорию людей. Его принцип — „не фискалить“, „не пищать“. В сложных обстоятельствах они сами должны определиться.
Однажды ночью услышал пьяные голоса. На всю ивановскую парни горланили блатные песни. Но кто же это? В деревне нет молодых мужчин. Они разбудят селян. Пришлось выйти на улицу. Оказалось, меня опередил командир взвода, озабоченный тем же.
— Прекратить безобразие! — приказал он.
— А ты кто такой, что петь запрещаешь? — куражился один.
— Вот именно! Сам такой, а приказываешь! Нам никто не указ! — подхватил другой. — И Буслаев — не указ!
— Опомнитесь, хлопцы, мы же без пяти минут в законе, — стал уговаривать их взводный. — Да и где надраться успели?
— Хозяйка самогону поднесла. А что, нельзя выпить, что ли? — заговорил третий из выпивох.
— Поговорим утром. А сейчас — шагом марш туда, где поставлены! И чтобы тихо!
— Угрожаешь, сволочь?! — один из зеков замахнулся на взводного, но тот сильным ударом в челюсть сбил его с ног. Подлетели остальные двое, но и их он разметал по снегу.
Тот, что был повыше других, заметил меня.
— Ха! Глянь, и начальник объявился. — Он состроил рожу. — А нам, начальник, что Таганка, что фронт. В тюрьме наши гноили, на передовой фрицы укокошат. Вот и решили повеселиться напоследок. В первый и последний раз. Честное зековское!
Разве с пьяными можно договориться…
— А командира взвода надо уважать, — сказал я строго и ушел.
Долго не спал, прислушивался. Стало тихо. Деревня продолжала смотреть сны. Не нравилось мне, как настроены будущие бойцы Красной Армии. Вой собаки на другом конце деревни вселял ужас. Так воют обычно, когда умирает хозяин.
Утром собрал командиров на „летучку“. Рассказал о ночных „происшествиях“, об упаднических настроениях. Потребовал крепче держать дисциплину, поднимать дух, вселять уверенность в победе. А сам подумал: командир, как и педагог, — призвание. Прежде всего, он воспитатель. А какой из меня педагог, да и стратег, тактик…
Штаб роты на этот раз согласилась разместить у себя сельская учительница Акулина Евстигнеевна Игнатьева. У нас был хлеб, сахар. Она выставила на стол чугунок с картофелем, сало, квашеную капусту, четверть самогонки.
— Спасибо, но зелье нам не положено, — сказал я за всех.
— Сегодня сорок дней, как погиб на фронте мой муж… Хотелось бы его помянуть по православному обычаю.
Отказать — значит, проявить неуважение к памяти воина.
Когда подняли лафитники, вдова сказала:
— Дорогие мои! Бейте фашистских гадов так, чтобы и внукам, и правнукам их неповадно было ходить на Русь-матушку!
— Отомстим, Акулина Евстигнеевна. И за вашего мужа, и за тысячи других наших отцов, братьев, сыновей. Клянемся вам.
Заместители мои и начальник штаба повторили: „Клянемся!“
— А сами-то как живете? — спросил я.
— Как живем?.. — задумалась учительница. — Мужчин забрали на войну. Остались в деревне старые да малые. И все есть хотят. Фронт тоже требует и хлеба, и мяса. Вот мы, женщины, и крутимся, как в частушке поется: „Я и лошадь, я и бык. Я и баба, и мужик…“
С улицы пришел паренек лет восьми.
— Петя. Внучок мой, — с гордостью представила его бабушка.
Мальчик сел напротив меня. Бабушка налила ему морковного чаю, дала бутерброд с салом. Малыш пил чай, не отрывая глаз от куска сахара, который лежал передо мной. Я взял нож и тыльной стороной разрубил его на несколько кусочков поменьше.
— Угощайся, Петя.
— Это ваш, — ответил паренек, не решаясь взять.
— А теперь будет твой. Бери. Бери… Не стесняйся.
Остальные командиры последовали моему примеру и свой сахар также отдали мальчику.
— Балуете вы моего внучка. — Бабушка приласкала его. — Мы как-то не привычны к сладостям, — сказала она, видно, довольная нашим вниманием к нему.
Петя смотрел на сладкие кусочки и не мог решиться взять, а мне вспомнилось, Валюша, мое детство. Тоже нерадостное. Гражданская война, голод, разруха, эпидемии. О сахаре и не мечталось, был бы кусок „черняшки“ да картофелина! Иногда — сахарин!
— Расти, Петя, достойным дедушки своего, — сказал я, вкладывая ему в руку сахар.
— Я не верю, что дедушки нет, — вдруг произнес он. — Его не могли убить. Он сильный! Пятитонку мог поддеть плечом, и она вылезала из канавы. С гирями пудовыми играл, будто в мячик. Подбросит и поймает. У нас на селе его никто побороть не мог.
Женщина расстелила на полу половики, дала простыни, подушки, одеяла. Мы начали было укладываться спать, как вдруг — стук в дверь. Видно, знакомый стук, потому что она засуетилась, выбежала в сени. И тут же послышался радостный бабий вопль.
— Не ждала? — пробасил мужчина.
— Родненький ты мой! Сколько слез пролила по тебе. Дай я тебя раздену. Вот так. А теперь ступай в избу. Гости дорогие у нас. Они поклялись отомстить за твою смерть.
Поделиться книгой: