Помоги проекту - поделись книгой:
— Неужели! Мы с вами почти ровесники.
Владимир Ильич легонько взял Левашова за локоть, и они медленно пошли к автомобилю. Часто останавливались. Кто наблюдал за ними, тому могло показаться, что встретились старые знакомые.
Ленин подробно расспрашивал о службе, о том, как в комиссариате борются с хулиганами, спекулянтами, ворами.
— Скажите, товарищ Левашов, рабочие помогают милиции?
— А как же, товарищ Ленин, конечно, помогают, разве нам одним управиться! Такая, прости, господи, от царя и от Керенского нечисть и шпана осталась в Москве, что на нее никакой милиции не хватит. Рабочий человек сам видит, кто ему житья не дает. Он сам себя защищает от всяких уголовников. Теперь у нас на каждом заводе рабочая дружина имеется. Очень даже хорошо рабочие помогают милиции…
— По-моему, вы правильно подметили, — энергично заговорил Ленин, — нужно, чтобы каждый сознательный рабочий усвоил, кто его враги, тогда он всеми силами станет помогать милиции. Что касается спекулянтов, то против них мы думаем организовать «крестовый поход». Как вы на это смотрите? Справимся?
— Отчего же не справиться, дело святое, справимся. Коль рабочий человек на хулиганов и спекулянтов всем миром навалится, им, вражинам, некуда будет деться. Тут им и крышка!
— Крышка, говорите? — Ленин одобрительно хмыкнул. — Именно, товарищ Левашов, мы обязаны, не теряя времени, немедленно всех мироедов разнести в пух и прах.
Владимиру Ильичу, видимо, очень понравился Левашов. Ильич беседовал с ним неторопливо, давая понять, что разговор интересен и важен.
В свою очередь Левашову с первого взгляда понравился Владимир Ильич, его некрупная фигура, обычная серая кепка. Такая кепка имелась у каждого рабочего. Левашов пристально всматривался в приятное смуглое ленинское лицо, высокий лоб, глаза — темно-темно карие, живые, полные внутренней силы.
— Большая семья у вас, товарищ Левашов?
— Жена, четверо детей: три сына и дочка. Старший в Красную Армию записался, другой на заводе работает. А остальные при мне живут, дочь — еще несмышленыш…
Владимир Ильич поинтересовался, есть ли у него квартира, какое ему выплачивается жалованье. Левашов таиться от Ленина не стал:
— На милицейское жалованье по нынешним временам не проживешь, хлеба получаю полтора фунта, да на детей немного дают. Сами знаете, этим не прокормишься. Из одежды, что было получше, жена на муку променяла, а обмундирование на мне — видите, какое… Жилье, слава богу, имеется. Теперь все так живут, не я один.
Ленин внимательно, не перебивая, слушал постового — одного из тех, кому Советская власть доверила охрану порядка.
— Но мы, Владимир Ильич, не ноем, твердо верим в новую жизнь, которая скоро наступит.
— И очень правильно делаете, — похвалил Ленин. — Нужно, чтобы так же твердо поверили и все ваши товарищи. Мы подумаем над тем, чтобы милиционеры получали красноармейский паек и одежду. Придет время, и очень скоро, когда у нашей милиции будет своя красивая форма. Передайте это товарищам, скажите им о необходимости укреплять дружбу С рабочими. И еще передайте мой привет и скажите, что ваша служба очень нужна Советской России.
Владимир Ильич попрощался за руку с Левашовым и уехал.
В билете члена Красной гвардии Замоскворецкого района потомственного рабочего завода Михельсона Андрея Уваровича Уварова значилось, что винтовка за таким номером вручена ему, красногвардейцу, члену партии большевиков с 1915 года. Кроме винтовки, завком выдал ему браунинг. Его Андрей всегда носил при себе. С винтовкой Уваров воевал с юнкерами в 1917 году в Москве, а потом с нею же пошел в рабочую милицию. Так решил завком. Вместе с другими рабочими ему было поручено охранять завод.
Летом 1918 года Андрею Уварову пришлось участвовать в подавлении левоэсеровского мятежа. Винтовка пригодилась ему. Тогда многое было пережито и понято. Даже рабочие, которые еще колебались, в те тревожные дни навсегда отошли от «крестьянских вождей» — эсеров, поднявших руку на Советскую власть.
Эсеры после поражения, теряя влияние в народе и понимая, что их политика терпит крах, пошли на крайние меры, чтобы захватить власть. Они перешли к открытому террору, решили физически уничтожать, убивать видных деятелей большевистской партии, в том числе В. И. Ленина. И выбирали момент, когда положение было критическим, когда, по выражению В. И. Ленина, «за непомерно тяжелым маем придут более тяжелые июнь и июль, а может быть, и часть августа». Нехватка хлеба, топлива, руды, нефти — все это создавало неимоверные трудности. А они были на руку врагам народа, которые рассчитывали, что им удастся сломить полуголодный рабочий класс, обещаниями сытой жизни отвернуть от революции.
Однако партия большевиков была начеку. Для преодоления трудностей, для укрепления Советской власти коммунисты должны были мобилизовать в первую очередь рабочих — самый сознательный класс в России. По решению Московского Комитета партии на заводах столицы с докладами по текущему моменту выступали члены Центрального Комитета партии, народные комиссары. Московский комитет партии мобилизовал пропагандистом и Владимира Ильича, для которого партийная дисциплина была превыше всего, а выполнение партийного поручения он считал своим долгом.
Обстановка накалялась. 30 августа В. И. Ленину сообщили из Петрограда, что в 10 часов утра эсерами убит председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий. В этот день Владимир Ильич должен был выступать в Басманном и Замоскворецком районах Москвы. Товарищи пытались отговорить его. Чтобы прекратить эти разговоры, он сказал, что, может быть, и не поедет. Но о том, что на заводе будет Владимир Ильич, уже объявили рабочим. Под вечер Ленин быстро оделся и, сказав сестре Марии Ильиничне, чтобы она сидела дома, спустился к машине. Он решил ехать на митинг трудящихся в Басманный район (ныне Бауманский).
— Товарищ Гиль, поедем на Гавриковскую площадь, к Хлебной бирже, — сказал Владимир Ильич.
Они выехали из Кремля, проехали по Тверской, свернули на Мясницкую. Гиль хорошо знал, как проехать к зданию бывшей Хлебной биржи, просторное помещение которой райком теперь использовал для собраний и митингов трудящихся. Ленин почти не разговаривал с шофером, сосредоточенно обдумывая речь. Как значилось в путевке Московского комитета РКП(б), он должен был выступить перед трудящимися Басманного района на тему «Две власти (диктатура пролетариата и диктатура буржуазии)».
Ленин взглянул на часы. Времени было в обрез. Ему предстояло еще выступить на бывшем заводе Михельсона. Он попросил шофера поторопиться. Машина подъехала к зданию биржи. Отвечая на многочисленные приветствия, Ленин прошел к трибуне.
Закончив доклад, Владимир Ильич вышел из душного зала на улицу. Было довольно свежо, и он застегнул пальто на верхнюю пуговицу, сел рядом с Гилем и попросил ехать на завод Михельсона.
Заводской комитет решил на этот раз собрать рабочих в наиболее просторном гранатном корпусе. Это был пятый приезд Ленина на завод. Ветераны и сейчас хорошо помнят 11 мая 1918 года. В этот день красноармейцы частей Замоскворецкого района принимали первую присягу на верность революции. В. И. Ленин приехал тогда поздравить бойцов со знаменательным событием. А когда стали зачитывать слова социалистической клятвы, он стал на правый фланг. И голос вождя слился с голосами красных воинов. Вместе с ними он тоже присягал Родине.
Чтобы Ильича лучше было видно и слышно, соорудили трибуну. Ждут. На встречу с Лениным прибыли рабочие с других заводов Замоскворечья. Узнав о приезде В. И. Ленина, Уваров заранее пришел в цех. В ожидании оратора аудитория приглушенно гудела. Людей набилось полным-полно, старались протиснуться поближе к трибуне: всем хотелось посмотреть на Ленина. С минуты на минуту он должен был подъехать. Многие из рабочих слышали о пунктуальности Владимира Ильича. И когда кто-нибудь говорил, что у Ленина дел по горло, что он может и не приехать, таких сразу одергивали:
— Что ты знаешь про Ленина? Да Ильич терпеть не может тех, кто не ведет счет чужому времени, опаздывает. Ленин никогда не подводит.
И вот кто-то обрадованно крикнул: «Приехал! Идет!» В цехе зашикали, потом голоса смолкли, все, как по команде, повернулись к проходу. И когда появился Владимир Ильич, огромное, высокое помещение загудело от грома аплодисментов.
Ленин снял кепку, зажал ее в кулаке и, слегка наклонив голову к правому плечу, быстро прошел к трибуне. Несколько секунд постоял молча, пристально вглядываясь в лица, кому-то приветливо кивнул. Аплодисменты не смолкали. Ленин решительно поднял руку, прося внимания. И когда шум стих, четко произнес:
— Товарищи!..
В установившейся тишине, нарушаемой покашливанием, звучали, били в сердца отточенные ленинские слова. Чуточку прищурив глаза, Ленин страстно говорил о диктатуре пролетариата и диктатуре буржуазии.
— …И наша задача дня: презрев все лицемерные, наглые выкрики и причитания разбойничьей буржуазии, творить свою революционную работу…
Уваров вместе со всеми ловил каждое слово. Речь вождя звала к действию, вселяла уверенность в силе и несокрушимости Советской власти. Ленин призывал рабочих напрячь все силы, чтобы сокрушить контрреволюционный мятеж белочехов на Волге.
— У нас один выход: победа или смерть! — такими словами Владимир Ильич закончил речь.
И снова гранатный корпус задрожал от аплодисментов.
Митинг закончился. Но люди не спешили расходиться. Окружив Ильича, рабочие расспрашивали его про хлеб и жалованье, про Красную Армию и о положении на фронтах, про эсеров… Отвечая на вопросы, Ленин вместе со всеми медленно продвигался к выходу. Ему стало жарко. Расстегнул пальто. Чтобы пройти к автомобилю, нужно было подняться на несколько ступенек. Уваров, узнав, что Ленин приехал без охраны, решил быть поближе к нему, на всякий случай все время шел рядом с Лениным. На ступеньках у выхода споткнулся какой-то человек в матросской форме, создалась сутолока. Уваров, оттертый людьми, потерял Ленина из виду.
Владимир Ильич тем временем подошел к машине, открыл дверцу. Но к нему подошли две женщины. Одна из них что-то спросила. Ответив ей, Ленин стал прощаться. Он устал, но был очень доволен тем, что удалось выступить на заводе.
Внезапно раздались приглушенные выстрелы. Женщина вскрикнула — одна пуля попала в нее, две — в Ленина. Он покачнулся, стал медленно падать, к нему устремилось несколько рабочих. Подхватили.
Услышав стрельбу, Уваров, отталкивая людей, протиснулся к автомобилю.
— Кто стрелял?! — на ходу вынимая из кармана браунинг, крикнул он.
— Тетенька. — Мальчишка показал, куда та побежала.
Убедившись, что Ленин жив, Уваров кинулся вдогонку за убийцей. Он никого не звал, однако слышал за спиной топот бегущих людей. Рядом с Уваровым, тяжело дыша, бежал член завкома Николай Иванов, рабочие. Охваченные яростным порывом схватить, расправиться с гадиной, поднявшей руку на Ильича, бежали по улице люди. Стрелявшую догнали у трамвайной стрелки на Большой Серпуховской улице, когда она пыталась скрыться за забором особнячка. Ее задержал военный. На нее набросились рабочие, сорвали косынку, вырвали сумочку…
— Что вы делаете? Не бейте! — пытался уговорить людей Иванов. Но его никто не слушал.
Тогда Уваров выстрелил вверх. Рабочие остановились.
— Стойте! — крикнул он. — В Чека ее надо, живой! Может, она не одна!
Его сразу поняли. Вокруг задержанной возник первый, второй, третий круг из плотно сомкнутых рабочих рук. А за этим живым кольцом — негодующая в священной ярости толпа.
— Не напирайте! — призывал Уваров людей, шагая впереди конвоиров и сопровождая задержанную к зданию Замоскворецкой ЧК.
От чекистов Уваров узнал, что стрелявшей была эсерка Каплан.
Еще никогда Андрей Уваров не испытывал такой ненависти к человеку, как сейчас к этой женщине. Не дрогнув, Андрей пристрелил бы ее, как бешеную собаку. Его, как и всех, сдерживало только одно — Ленин жив. И хотя в том, что произошло, не было вины Андрея, однако он казнился, что позволил оттереть себя от Ильича там, в гранатном корпусе. Не задумываясь, он прикрыл бы Ленина от пуль.
Как только Свердлову стало известно, что В. И. Ленин тяжело ранен, а стрелявшая в него эсерка Каплан задержана, он поручил Петровскому и его заместителю Тихомирнову, наркому юстиции Курскому немедленно допросить ее.
Важные показания дали Николай Иванов и Андрей Уваров.
Уваров с удовлетворением прочитал в газете «Известия» за 4 сентября 1918 года сообщение о том, что 3 сентября приговор был приведен в исполнение. Каплан была расстреляна.
Партия призвала всех трудящихся, милицию зорко следить за происками контрреволюции. Вскоре в Москве и Петрограде чекистами были раскрыты тайные организации, которые готовили новые мятежи и новые убийства.
Уваров осмотрел винтовку, которая верно служила ему с самой революции, любовно смазал. Нет, на склад он ее не собирался сдавать — поднимала голову контрреволюция. Андрей каждое утро бежал за газетой, чтобы прочитать сообщение о здоровье В. И. Ленина.
— Если недобитые буржуи и их подпевалы не останавливаются ни перед чем, — говорил он товарищам, — пора и нам взяться за них беспощадно. Добрячки и всепрощенцы революцию не спасут, а только погубят.
Рабочие соглашались с Андреем. В «Вестнике НКВД» Уваров прочитал статью Г. И. Петровского. С присущей ему решительностью нарком писал, что расхлябанности и миндальничанию с врагами должен быть положен конец. А все известные местным Советам правые эсеры должны быть арестованы.
Покушение на жизнь Владимира Ильича Ленина еще больше сплотило трудовой люд вокруг партии, вызвало невиданный гнев рабочей Москвы, всей России. Трудящиеся требовали от Советской власти беспощадной расправы над заговорщиками-контрреволюционерами. Рабочие бывшего завода Михельсона послали письмо во ВЦИК, требуя принятия самых строгих мер к врагам всех мастей. Под письмом подписался и Андрей Уваров.
Советское правительство в ответ на террор врагов, покушавшихся на жизнь вождей революции, приняло решение: ответить на белый террор беспощадным красным террором. Подлежали расстрелу все лица, причастные к белогвардейским заговорам и мятежам. Красный террор предусматривал, чтобы фамилии всех расстрелянных публиковались в печати, а также указывались основания для применения к ним высшей меры.
Это вызывалось не жестокостью, а чрезвычайными обстоятельствами — борьбой не на жизнь, а на смерть, которую навязали революции враждебные силы старого мира.
Все сильнее и сильнее разгоралась гражданская война. Вскоре Советская Россия оказалась в тесном кольце врагов. Коммунисты, тысячи и тысячи сознательных рабочих, сменив станок на винтовку, записывались добровольцами в Красную Армию. В те дни ушло на фронт немало и москвичей. С проверенной в дни революции в боях за Советскую власть и с контрреволюционерами винтовкой № 109409 ушел в Красную Армию и Уваров.
После окончания гражданской войны Андрей Уваров вернулся в московскую милицию. Без отрыва от работы поступил в институт Красной профессуры. А после учебы стал директором крупного предприятия.
У Кремлевской стены в Москве есть Братская могила жертв революции. На серых гранитных плитах рядом с именами видных революционеров, участников боев за власть Советов, высечены имена советских милиционеров Егора Швыркова и Семена Пекалова, погибших на боевом посту.
В родное село Демидково Егор Швырков возвращался с фронта уже по снегу. Дорога ему предстояла дальняя, а с провиантом было туго. Пришлось на хлеб и сало поменять солдатский кожаный ремень, белье, совсем почти новое. Торговали и винтовку, да не отдал и патронов к ней сберег четыре обоймы. С трехлинейкой-то оно надежнее.
До Москвы две недели добирался, а задержался в белокаменной на два дня. Новости разузнал, повстречался с фронтовым приятелем, бывшим вольноопределяющимся Старостиным, большевиком. Теперь он в милиции служил. Звал его, Егора, к себе в комиссариат милиции. Швырков поблагодарил, но ничего определенного не ответил. Сказал, что по родным, по земле истосковался, поживет пока дома, а потом посмотрит.
— Тебе виднее, — ответил Старостин. — Только если дома не усидишь, дай знать, помогу…
От Москвы до Демидкова — верст пятьдесят, не больше. Егору повезло: на попутной подводе почти до самого дома доехал. У леса слез, поднялся на взгорок и сразу увидел знакомую с детства церковь и старые вербы над прудом. Даже услышал крики галок над золочеными куполами. Увидел и прогон с покосившейся изгородью, тропинку заячьих следов на снегу. Пока был на фронте, вроде ничего не изменилось, будто и не уезжал никуда из деревни.
Не из слабых был солдат Егор Швырков, а не устоял, присел на изгородь. Воспоминания нахлынули потоком, куда-то понесли Егора. То ли от радости, то ли от предчувствия предстоящей встречи враз схватило сердце, да так, что встать не мог. Едва отдышался. Когда полегчало, встал. Даже не верилось, что пришел домой. Свернул с дороги, полем, прямо по снегу, торопливо зашагал к избам.
На задворках остановился. Обессиленный, потный от быстрой ходьбы, прислонился к бревнам, еще пахнувшим смолой, провел по стене огрубевшей рукой. Полкан залаял: видно, не признал хозяина. Из избы Домна вышла, окликнула:
— Ты к кому, служивый?
Пронзительно вскрикнула, запричитала, к Егору рванулась, жаркими руками обвила шею. Забилась в радостном рыдании.
— Живой я, Домнушка, успокойся, — ласково приговаривал Егор. — Ну, полно… Хватит…
— Мам, ты чего?!
— Сынок, посмотри, кто приехал.
— Серега-то как вытянулся, мать честная! — обрадовался Егор.
Обнявшись, они втроем вошли в дом.
Швырков отоспался, отмылся, отдохнул. Как-то сразу помолодел, расправил плечи. По селу не ходил, а летал под завистливыми взглядами солдатских вдов. По вечерам к нему в избу приходили на огонек фронтовики, соседи. Рассуждали, прикидывали, как весной хозяйство будут поднимать. Теперь новая власть землей наделит.
Помещик еще перед самой империалистической войной уехал за границу. Да, видно, там и остался насовсем. На земле теперь крепко сидели деревенские богатеи с отцом Иваном — священником Демидковского прихода. Хоть и революция, а бедняки по-прежнему шапки перед ними ломают.
Незадолго до призыва на службу Егор за пять пудов ржи и небольшие деньги срубил попу баню. Отец Иван деньги тогда еще отдал, а хлеб за ним остался. Теперь как раз к севу у Егора семена будут, не покупать. Зашел Егор за долгом — куда там! Послушать попа: не он Егору, а Егор, получается, еще ему должен. Кому пойдешь жаловаться? В Совете мельник Митька Косой сидел — одна с попом братия, у него полсела в долгах. И понял Егор, что прав был Старостин, когда говорил ему: винтовку рано еще в угол ставить. Пока Советская власть не укрепится, в селе будут верховодить богатеи.
Вскоре от Старостина письмо пришло. Друг настойчиво звал в Москву. Егор написал — согласен. Напекла Домна в дорогу лепешек, положила в мешок чистое белье, краюху хлеба, сала ломоть, самосаду три фунта, и Егор двинулся в путь.
Старостин устроил Егора в Первый Пятницкий комиссариат милиции, который в ту пору размещался в доме № 31 по Пятницкой улице. Здесь Швырков познакомился с Семеном Матвеевичем Пекаловым — немногословным рослым милиционером. Как-то сразу сошлись, подружились. Оба родились в деревне, служили на Румынском фронте. Так и держались вместе.
Первая послереволюционная зима осталась позади. На березах Даниловского кладбища у гнезд целыми днями галдели грачи. На улицах у деревьев лежали еще сугробы. Зимой снег почти не убирали, так и остался до весны.
Замоскворечье в первую революционную весну походило на дырявый кафтан: в морозы многие заборы, всякие пристройки пошли на дрова. Куда ни глянь — дыры, везде проходные дворы.
Вечером редкого прохожего в Замоскворечье встретишь. Толстосумы еще засветло накрепко запирали ставни и двери. «Ночь прошла, и слава богу, — рассуждали они. — Керенского пережили, авось и Советскую власть переживем. Матушка Москва на своем веку всякого повидала…» Боялись за сундуки, дрожали за жизнь. Слухи, один ужаснее другого, ползли по городу. К вечеру милиционеры Егор Швырков и Семен Пекалов, в солдатских шинелях, с красными повязками на рукавах, обходя лужи, неторопливо шагали по направлению к Устьинскому мосту. Время от времени останавливались, прислушивались: не зовет ли кто на помощь.
Показалась громада моста. Егор с Семеном поднялись на мост. На солнце его деревянный настил просох, но внизу Москва-река была скована льдом. Отсюда город хорошо был виден.
Егор снял с плеча винтовку, прислонил аккуратно к перилам, неторопливо скрутил цигарку. Протянул кисет Пекалову.
— Закуривай!
— Благодарствуем, Егор Петрович, махорка имеется.
— До твоей черед дойдет, а сейчас попробуй моего табачка. Домна прислала.
Подождал, пока Пекалов скрутит папиросу, зажег спичку, прикрыв ладонями от ветра.
— Плоховато стало со спичками, — пожаловался Егор, — последний коробок. Как без них обходиться буду?
— Фабрики встали, откуда же спичкам быть, — объяснил Пекалов. — Ты огниво сооруди, как у меня. Удобная вещь, никакой ветер не страшен.
От цигарок вроде теплее стало. На Таганке хлопнули два выстрела. Взяв винтовки наизготовку, милиционеры прислушались.
Поделиться книгой: