Помоги проекту - поделись книгой:
В главных силах действующего корпуса, которые образовались по соединении под Карсом ахалцыхского и александропольского отрядов, помещались и все военно-полевые управления.
Прежде всего, заслуживает внимания полевая почта. Она занимает две киргизские войлочные палатки. Одна из них предназначается для денежной и страховой корреспонденции, а другая для простой. Чаще всего, конечно, приходилось посещать палатку, предназначенную для простой корреспонденции. Помнится мне хорошо стоявший поперек ее длинный, некрашеный стол и вечно занятый около этого стола молодой почтовый чиновник, всегда терпеливый, всегда вежливый и, главное, добрый. Исполняя эту обязанность, нетрудно сделаться злым, раздражительным. По целым дням вас спрашивают, вас тормошат; каждый день приходится разобрать сотни, если не тысячи писем, газет, прочесть бесчисленное число адресов. Письма, газеты, посылки раскладывались на столе пачками, по отдельным частям войск и управлениям; внизу, на войлоке, лежит в бесформенной куче еще не разобранная корреспонденция или назначенная к отправлению. Каждая часть присылает на почту, по мере возможности, своего доверенного и получает все ей адресованное. Отдельные лица, не принадлежащие ни к каким частям, должны были сами являться на почту и справляться, нет ли на их имя писем и газет. Около 12 часов, обыкновенно, раздавался колокольчик тройки, привезшей почту из Апександрополя. Этого колокольчика всегда с нетерпением ждали в лагере и, как только заслышится он, к почте спешат многие лица, чтоб присутствовать при вскрытии почтовой сумки и поскорее получить свежий номер газеты или справиться, нет ли давно жданного письма. Видя радостные лица получивших письма или разочарование других, услышавших печальное «нет», замечая, как жадно читаются газеты, можно наглядно убедиться в той неразрывной нравственной связи, какая существует между армией и народом, из которого она вышла. Кто сам не получил письмо, тот довольствуется, по крайней мере, если приятель его был счастливее. Сколько раз случалось мне отыскать на почте и принести знакомому только что пришедшее на его имя письмо, и сколько раз та же услуга оказывалась мне! Нередко приходится слышать подобные разговоры:
— Ну что? Получили?
— Нет... Не знаю, что и думать!...
— Да письма часто теряются... Завтра, верно, получите.
— Вам есть письмо! — слышится в другом месте.
— Не может быть!
— Право, NN взял вам передать.
В тот момент, когда в лагерь приходит почта, в заброшенной на чужбину армии чувствуется, что дорогая родина не забыла ее, что она мысленно живет ее жизнью, следит за каждым ее шагом, торжествует при ее успехах и соболезнует в неудачах. Благодаря телеграфу, газетам и письмам поддерживается в армии тот народный дух, без которого армия превращается в мертвый организм, в случайный сброд людей, не знающих, за что и зачем их ведут на бой. Мне случилось ознакомиться, конечно добросовестным путем, с содержанием нескольких писем, полученных солдатами от их родственников или сослуживцев. В каждом письме, вместе с благословением «на веки нерушимым» и с бесконечными поклонами, непременно содержится какая-нибудь гражданская, патриотическая нотка. Родители пишут, что они молят Бога о сохранении любезного сына и уверены, что он порадует царя и, послужив честно, вернется здрав и невредим. Сослуживец сожалеет, что он еще не в походе, когда приятель «доблестно сражается», и надеется, что и до них дойдет черед. Редко какое письмо на имя солдата не приходит без денег. Кто получит рубль, кто два, три, даже до десяти. Эти небольшие суммы, обыкновенно, составляются в складчину от всех родственников. «Родители ваши (говорится, например, в письме), Спиридон Кузьмич и Аграфена Ивановна шлют вам свое родительское благословение, усердный поклон и 25 копеек деньгами; супруга ваша Марья Петровна нижайший поклон и 50 копеек деньгами, братец ваш...» и т.д. Родители, обыкновенно, шлют большую сумму, нежели другие родственники, а жена — больше, нежели родители. Таким образом и составляется рубль, два и более. Солдаты, в свою очередь, почти всегда посылают домой подарки.
Полученные в лагере письма составляют достояние не только тех лиц, кому они адресованы, но и многих других. Интересные вести передаются друзьям, знакомым. Все это показывает, какое важное значение для армии имеет правильное устройство полевой почты.
К сожалению, нельзя не сказать, что в доставке писем, приходящих на имя солдат, происходят часто большие замедления. Вместо того, чтоб денежное письмо отправить прямо в полк или в ту часть, где служит получатель, полевая почта, точно так же, как и наша, мирная и туго реформируемая почта, посылает повестку и ждет, чтоб за письмом явилось доверенное от полка лицо. Обязанность эта лежит, обыкновенно, на казначее, который не может отлучаться часто за каждым рублем, тем более, если часть расположена за десять, иногда и более верст.... Поэтому иногда по месяцам и более солдатские письма валяются на почте и накопляется их такая масса, что и получить затруднительно. Все это усложняется еще бесконечными доверенностями, свидетельствами, расписками. Сколько раз случалось, что пролежавшее слишком долго письмо не заставало уже получателя в живых, или раненый, больной, он поступил в госпиталь и увезен куда-нибудь, где и отыскать его трудно. Очень вероятно, что полевая почта могла бы упростить те порядки в доставке денежной и страховой корреспонденции, которые и в мирное время всех стесняют без видимой надобности. Прямая обязанность придумать удобнейшие для этого способы лежит, конечно, на заведующем полевой почтой. Таким лицом на малоазиатском театре войны является статский советник Городенский; но он, к сожалению, более всего придумывал способы получения чина действительного статского советника и какого-нибудь ордена с мечами. Занятие, конечно, ничего худого не представляющее и, как видно, даже способствующее процветанию здоровья: г-н Городенский, как я имел удовольствие заметить, видимо растолстел к концу лета, точно так же, как и его белая лошадь; все это, без сомнения, благодаря «неусыпным заботам и неутомимым трудам». Отправляется почта из лагеря, за весьма редкими исключениями, также каждый день, обыкновенно в 9— 10 часов утра. Денежную или страховую корреспонденции нужно было сдавать накануне, часов до 2-х дня; простые же письма бросаются в большой почтовый ящик, поставленный у входа в палатку, или передаются почтовому чиновнику для наложения штемпеля «Полевая почта»; прием продолжался часов до 10—11 часов вечера. Возле почты я всегда замечал большие кожаные чемоданы, наполненные посылками. В известные часы дня чемоданы эти раскрывались, и получатели могли являться за своими посылками. Но, странное дело, число нерозданных посылок все увеличивалось и увеличивалось; вероятно, и тут какие-нибудь излишние формальности. Около почты всегда находился караул. Свои письма, обыкновенно, я отправлял простыми, и ни одного из них не пропало. Раз только бесследно исчезло письмо, отправленное на почту через нарочного с Саганлуга; но говорили потом, что нарочный этот был перехвачен турками. Зато в получении адресованной на мое имя корреспонденции случались неисправности: первое денежное письмо попало в мои руки только через месяц по отправлении его из Петербурга; посылаемую же на мое имя газету не удалось получить и вовсе.
Другое важное для армии и тесно связанное с почтой учреждение составляет телеграф. В настоящее время первым делом военного лагеря было озаботиться немедленным устройством телеграфной линии, которая связывала бы армию с телеграфной сетью не только своего государства, но и целого света. Глядя в лагере на телеграфные столбы, с протянутой на них проволокой, вы успокаиваетесь, зная, что эта проволока достигает самых отдаленных уголков вашей родины, что посредством ее вы в тот же день можете получить или передать важное для вас известие, что в случае нужды путем ее может скорее придти необходимая помощь, что армия в один день может поделиться с целым светом своими радостями и своим горем, а важные для армии распоряжения не засядут где-нибудь на почтовой станции, с ее вечно заспанным и сердитым смотрителем, не завязнут в невылазном болоте, а долетят куда следует быстрее птицы, без устали. Когда я приехал в Малую Азию, до Кюрюк-Дара был уже устроен негосударственный телеграф; но от Кюрюк-Дара (представлявшего нечто вроде военной станции для складов, запасов и лазаретов) до заимского лагеря протянута была линия военно-походного телеграфа. Впоследствии, когда мы перешли в Мацру, государственный телеграф доведен был до этого лагеря, а военно-походный устанавливался между нашими лагерями. При отступлении, конечно, все эти линии опять сняли. Устройство государственного телеграфа, без сомнения, требует более времени, нежели военно-походного; оно затрудняется особенно недостатком леса в этой части Армении. Зато передача телеграмм идет гораздо быстрее по государственному телеграфу, нежели по военно-походному. Когда в лагере был только один военно-походный телеграф, почти невозможно было отправлять частные депеши. Они накоплялись сотнями и задерживались иногда в течение нескольких дней. В Александрополь, в Тифлис выгоднее было послать письмо — почта доходила скорее электромагнитного тока. Часто случалось, что частные телеграммы и вовсе не принимались, ввиду накопления казенных. Для телеграмм корреспондентов, т.е. адресованных в редакции газет и предназначенных к опубликованию, делались, впрочем, исключения; подобные депеши отправлялись в первую очередь, после казенных. Как и следует, общественным интересам давалось первое место перед частными. Но, как сказано, и частные интересы имеют важное значение — они должны удовлетворяться, насколько это зависит от государства и его представителей; для частных же депеш телеграф первое время утрачивал всякое значение, точно его и совсем не существовало. Вскоре, однако, догадались принять следующую, оказавшуюся очень практичной, меру: все частные депеши два раза в день стали отправлять в Кюрюк-Дара с нарочным; отсюда по государственному телеграфу телеграммы шли уже без особых задержек. Депеши, поданные утром, посылались с нарочным в 12 часов дня; поступившие же после полудня отправлялись вечером. От лагеря до Кюрюк-Дара было верст 20—25, так что замедление сводилось всего к нескольким часам.
Основная причина не совсем удовлетворительного действия военно-походного телеграфа заключается в том, что вся цель этого учреждения приспособлена исключительно к военным потребностям, да притом потребностям, теоретически сознанным в мирное время или во время летних лагерных упражнений войск. Военно-походный телеграф имеет только одну проволоку и подвижные станции его, т.е. кареты, приспособлены только к действию одного аппарата, что чрезвычайно замедляет ход телеграфной корреспонденции. Наконец, военные телеграфисты менее образованы и имеют гораздо менее навыка, нежели гражданские их собратья по искусству. Офицерам военно-телеграфного ведомства приходится работать как волам и зорко следить, чтоб подчиненные им телеграфисты-солдаты не напутали чего, не переврали важную депешу при передаче или получении ее. Легко представить, какие прискорбные недоразумения могут выйти, если переданное по телеграфу распоряжение или донесение будет искажено телеграфистом! Телеграфными станциями в нашем лагере заведывали два саперных офицера, братья Калишевские, оба прекрасные, образованные молодые люди. Они из кожи лезли, и не из-за наград, а по чувству долга, по сердечному участию к интересам общего дела, — чтоб телеграфная служба исполнялась безупречно; но, тем не менее, бывали примеры искажения очень важных военных телеграмм[2]. Избегнуть подобных случаев невозможно; для этого заведующему станцией нужно самому превратиться в телеграфиста и отказаться от малейшего отдыха, потому что телеграф работает день и ночь. Казалось бы, что военное ведомство должно бы было отречься от «своих» телеграфистов и на время войны брать из гражданского ведомства лучших и опытнейших телеграфистов, возвысив их права, вознаграждение и ответственность. Закон о всеобщей воинской повинности упрощает выполнение этой меры. Точно так же следовало бы придти к сознанию, что устройство военно-походного телеграфа не должно сообразоваться исключительно с потребностями чисто военного свойства. Военно-походный телеграф, как и полевая почта, должны одинаково служить всем интересам того живого организма, который представляется армией, начиная от общих и кончая частными. В Красном Селе или в другом лагере, где рядом с военно-походным телеграфом существует государственный, нет надобности обременять военно-походный телеграф частными депешами, но в военное время в армии, находящейся на неприятельской территории, военно-походный телеграф должен быть к услугам всех отдельных единиц, всех лиц, входящих в ее состав, или тем, или другим путем с ней связанных. К тем же легким, выполированным столбам военного телеграфа нетрудно привешивать вторую проволоку; в телеграфной карете можно иметь два аппарата вместо одного, для чего находящееся впереди кареты бюро, на котором записываются телеграммы, выдаются расписки и проч., можно уничтожить, как излишнюю роскошь: все эти манипуляции легко производить и в палатке, на простом складном, легко перевозимом столе.
В лагере при Кюрюк-Дара и потом на Караяле станция государственного телеграфа помещалась в войлочной киргизской палатке. Круглая, довольно обширная палатка эта представляла совершенно достаточно места для помещения двух аппаратов и довольно большого стола для приема и выдачи корреспонденции. Перевозка такой «станции», я думаю, более удобна, нежели передвижение увесистой телеграфной кареты. В этой станции принимались все депеши, как казенные, так и частные, предназначенные на Кавказ, в Россию и Европу. Военно-походный телеграф служил исключительно для передачи распоряжений и донесений военного свойства между различными частями нашего отряда. Полученные в лагере депеши обыкновенно довольно исправно разносились по назначению. Телеграфное агентство доставляло свои политические телеграммы, которые немедленно литографировались в Корпусном штабе и распространялись в лагере. Военно-походный телеграф устанавливается и снимается довольно скоро; можно сказать, что телеграфная линия в состоянии непрерывно следовать за движением войск, лишь бы телеграфных парков было достаточно. В Малой Азии их было на 75 верст. В один час телеграф устанавливается на протяжении трех-четырех верст, если передвижение обоза мыслимо с такой скоростью. Телеграфный парк состоит из дрог, на которые укладываются столбы и проволока, и карет с аппаратами. На конце телеграфных столбиков имеется металлическое острие, так что при установке их нет надобности копать землю. Сначала привешивается проволока, а потом уже столб втыкается в землю.
Важные услуги, приносимые армии полевой почтой и телеграфом, мыслимы, конечно, только во время более или менее продолжительных лагерных стоянок, так часто случающихся при осаде или блокаде неприятельских крепостей, укрепленных позиций, наконец, при сосредоточении войск или во время неизбежных перерывов между военными действиями. Главная квартира и главные силы всегда передвигаются медленно. Стоянка в один, два, три дня уже достаточна, чтобы телеграфная и почтовая служба могла отправляться; она обязана следовать за главными силами. Во время же быстрых или безостановочных передвижений и экспедиций отдельных отрядов приходится прощаться и с письмами, и с телеграммами, и с газетами. В таких случаях отдельные лица, иногда даже целые отряды отрезываются от всего мира; они предоставлены сами себе, живут только внутренней своей жизнью, видят и знают только то, что творится на пространстве доступного глазу горизонта. В таком изолированном положении мне приходилось бывать до 12 дней. Положение тягостное. Можно себе представить, что должны испытывать гарнизоны осажденных и блокированных со всех сторон крепостей или те армии и отряды, в которых пренебрегают устройством правильных почтовых и телеграфных сообщений! Не завидна участь и того народа, который обречен на неведение, что делается с родными и близкими в армии, что совершается на тех отдаленных полях, где на время войны поставлены на карту народная честь, слава, ближайшее будущее.
Обходя лагерь, нельзя не обратить внимание на две длинные, вроде санитарных, палатки, из которых каждая окружена десятком офицерских палаток. В одной из них помещается интендантское управление, в другой казначейская часть действующего корпуса. Офицерские палатки занимают интендантские и казначейские чиновники. Войдем в палатку, около которой стоить шест с флагом и надписью «Полевая касса». Вдоль палатки, обитой внутри серым солдатским сукном, стоят в два ряда небольшие деревянные складные столики и такие же табуретки. Столы завалены толстыми книгами, ассигновками, ведомостями, счетами. Около всего этого трудятся чиновники в вицмундирах министерства финансов; но и эти вицмундиры приняли воинственный вид: на плечах виднеются погоны с золотыми жгутами; высокие сапоги на ногах еще живее указывают, что вы не в казначейской комнате какого-нибудь уездного городишка, а в лагере, в походе. Полевой кассе работы много, она трудится с утра до ночи, экстренные выдачи случаются беспрерывно и не терпят отлагательства, а между тем все формальности счетоводства должны быть соблюдены. Полевая касса учреждение новое и очень полезное, в видах правильности расходования казенных сумм и бережливости. Прежде начальство армии требовало только денег от министерства финансов, расходовало их и отчитывалось после, часто по окончании войны, когда многое и проверить невозможно. Теперь в армии в военное время соблюдается, по возможности, та же система, которая принесла немало пользы и при выполнении государственных расходов в последние годы, со времени введения единства кассы и отделения казначейской части от распорядителей кредита. Учреждением полевых касс министерство финансов идет на встречу желанию добросовестных начальников армии, избавляя их от излишних хлопот по чуждой им специальности: полевая касса хранит казенные деньги, расходует их только на основании правильных документов, скрепленных компетентными подписями и ежеминутно может представить отчет по денежной части армии. Без сомнения, однако, немало и теперь проявляется попыток освободиться от услуг, оказываемых полевой кассой. При найме, например, подвод для передвижения воинских тяжестей, казалось бы, всего проще присылать самих подводчиков или их уполномоченных в полевую кассу за получением следуемых им денег; но, обыкновенно, лица, непосредственно распоряжающиеся подобным наймом, предпочитают брать авансом суммы и отчитываться в них огулом. В некоторых отрядах предпочитали вовсе обходиться без полевой кассы, как, например, в эриванском отряде генерала Тергукасова. Да и в нашем лагере, в главных силах действующего корпуса, нередко приходилось слышать мнения, что полевая касса представляет излишнее бремя для войск, что это одна из тех тяжестей, которая только стесняет быстроту движений отряда и т.п. Тем не менее, однако, генерал-адъютант Лорис-Меликов не захотел расстаться с этим полезным учреждением и не отослал полевую кассу в Александрополь, как многие советовали даже при нашем отступлении, когда действительно приходилось заботиться, чтоб отряд как можно менее был обременен обозами и «излишними тяжестями».
Полевая касса, без сомнения, также охраняется часовыми. Денежные сундуки помещаются и перевозятся в особом фургоне, который и разыгрывает роль казначейской кладовой. В эту кладовую проникают не иначе, как с «присяжными», которых полевая касса не забыла захватить с собой. В полевой кассе не было недостатка в мелких кредитных билетах и серебряной разменной монете; начальник полевой кассы, очень милый, любезный человек, никогда не отказывал в размене денег. Наоборот, некоторые встречали иногда затруднения в промене мелких кредитных билетов на сторублевые. Любители всевозможной статистики не раз даже советовали собрать в полевой почте небезынтересные сведения о том, кем и сколько таких сторублевых отправлено было из лагеря на Кавказ и в Россию. Понятно, однако, что подобная статистика обнаружила бы только лиц более откровенных и не могла бы дать понятие о количестве выменянных сторублевых бумажек, если они не отсылались по почте, а отвозились при оказии или хранились до поры до времени.
Полевое интендантство помещается так же, как и полевая касса. Здесь только вы встречаетесь уже со знаменитым интендантским писарем и известным мундиром интендантства. Мундир этот, однако, не внушал у нас в лагере того чувства брезгливости, какое ему свойственно возбуждать в нашем обществе, да и во многих других странах. Вероятно, это происходило от того, что интендантская часть в нашем отряде была в порядке. Не знаю, во что она обходилась казне, по крайней мере солдаты были одеты и сыты, что главное[3]. Служащие в полевом интендантстве ничем не отличались от других штабных чиновников и под конец даже прославились в лагере своей предприимчивостью и распорядительностью: образовав из себя артель, они завели особого маркитанта, у которого можно было довольно сносно пообедать и поужинать и, притом, дешевле, нежели у корпусного и других маркитантов.
Остальные военные управления, как то: артиллерийское полевое, артиллерийское осадное, инженерное, медицинская и военно-топографическая части, размещались так, что по наружности присутствие их в лагере и заметить было трудно. Офицеры и чиновники, принадлежащие к этим управлениям, жили и «служили» в обыкновенных офицерских палатках. Даже штаб имел особую киргизскую палатку только для писарей. Полевой военный суд водрузил было заметное помещение, большой парусиновый намет, для храма военной Фемиды, но оставаться ему в лагере пришлось недолго, и пребывание его ознаменовалось только одним публичным заседанием, да необыкновенно грубой сценой между военным прокурором и одним из чиновников военно-судебного ведомства. Характерно, что этому чиновнику поручалась зашита подсудимых, и он творил ее без малейшего внимания к самому снисходительному терпению слушателей; в данном же случае ему пришлось еще плачевнее: защищать самого себя от «непечатных выражений» военного прокурора.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Положение дел в середине мая
18 мая, когда я приехал в наш лагерь при селении Заим, положение дел на малоазиатском театре войны представлялось в самом блестящем виде. Не прошло и пяти недель, как война была объявлена, а войска наши по всей линии были в наступлении и занимали значительную часть неприятельской территории. Военные действия открылись в самый день объявления войны, 12 апреля. Турки были застигнуты врасплох. Их аванпосты по всей пограничной черте сдались почти без выстрела, когда утром 12 апреля на них нагрянула наша кавалерия. В несколько часов мы имели уже около ста пленных. Кавалерия переправилась через Арпачай вброд; пехота же, артиллерия и обозы переходили эту пограничную реку по двум мостам, быстро наведенным против Александрополя и Баяндура. Погода была холодная, шел дождь, порывистый ветер почти не стихал и бушевал по временам со страшной силой, дороги были испорчены, но войска вступали на неприятельскую территорию с музыкой и песнями; они были веселы, здоровы и уверены в себе; они рвались в бой с тем увлечением, всю силу которого можно понять только взвесивши невыразимо-томительное выжидательное положение их во время более нежели полугодовой стоянки на границе, в самый разгар сербской войны и в течение последовавших за ней дипломатических сношений. Первое время казалось, что вся забота турок заключалась в том, как бы вернее уйти от наших отрядов или укрыться, по крайней мере, от них за бастионами и траншеями крепостей. Неприятельской армии точно не существовало: она заперлась в Ардагане и Карсе; турецкий главнокомандующий Мухтар-паша, словно перепуганный, поспешил уйти с несколькими батальонами за Саганлуг, причем несколько сотен казаков преследовали турок до подножия этого горного хребта и успели захватить отставших, вьюки и патронные ящики. «Мухтарка удрал», — говорили тогда; действительно, поспешное отступление его имело вид бегства; оставленные позади крепости Карс и Ардаган он, казалось, бросил на произвол судьбы, заботясь лишь о том, чтоб самому подальше укрыться от наших войск. Не прошло и недели, а мы очутились уже полными хозяевами в Карсском пашалыке. Небольшие отряды кавалерии безнаказанно шныряли в тылу турецких крепостей, отдаляясь за сто и более верст от главных сил. От Александрополя до заимского лагеря можно было ехать без конвоя; армянское население встречало наши войска с хлебом-солью с духовенством во главе, как давно жданных друзей, как освободителей; турецкие селения не обнаруживали неприязни и не выходили из пассивной роли. Казалось, им все равно было, русские или турецкие паши будут править в стране. Войска ни в чем не нуждались, продовольствие в изобилии подвозилось им местными жителями благодаря установленным выгодным ценам. Наши кредитные бумажки ходили вместо звонкой монеты и принимались охотнее турецких. Курды присмирели и обнаруживали намерение перейти в наши ряды. Карапапахи, в числе нескольких сот, поступили в нашу службу и, как вороны, кружились впереди и по следам наших отрядов, разыгрывая роль преданнейших друзей. Им платили хорошее жалованье, и они прекратили на время свои грабежи. Турецкие войска смирно сидели в своих укреплениях, почти не осмеливаясь выходить даже на фуражировки; но укрепления эти, можно было думать, не представляли серьезной преграды победоносному шествию наших войск: на юге Баязет без выстрела был очищен. Тергукасов уже 1 мая свободно достиг до Сурн-Оганеса; на севере, после нескольких часов артиллерийского огня, смелым натиском войск ахалцыхского отряда и колонны генерал-лейтенанта Геймана взят сильно укрепленный Ардаган с его 92 прекрасными орудиями и множеством интендантских и артиллерийских запасов. Точно также легко было занять Кагызман, очень важный пункт для поддержания сообщений главных сил с эриванским отрядом.
С 8 мая войска из ахалцыхского и александропольского отрядов, оставив небольшой гарнизон в Ардагане, сосредоточились в заимском лагере, в 20 верстах к северу около Карса. Никто не сомневался, что эту крепость скоро ждет участь, постигшая Ардаган; в Тифлисе, в Александрополе, по всей дороге советовали мне торопиться, чтоб быть свидетелем падения Карса; в лагере только и слышались рассуждения о том, с какой стороны лучше подойти на приступ.
Некоторую дисгармонию с этой блестящей военной картиной составляли лишь вести, доходившие из ренского отряда и со стороны нашего черноморского побережья. Войска генерала Оклобжио уже со второго дня по переходе за границу должны были покупать каждый свой шаг ценой крови; турки, пользуясь естественными преградами, представляемыми густыми лесами и кручами Кджарских гор, оказывали упорное сопротивление, заставляя наши войска брать с боя каждую новую позицию. С другой стороны, почти беспрепятственная высадка турок в Сухуме и быстрое отступление генерала Кравченко, вместе со вспыхнувшим в Абхазии восстанием, могли играть роль первого предостережения, обнаруживая, что борьба с турками может обратиться в более трудное и серьезное дело, нежели это казалось сначала под упоением первых успехов. Но в начале мая все это представлялось не более, как легким, мимолетным облачком на чистой синеве летнего неба; о черных тучах, застлавших потом почти без просвета горизонт, страшно было и помышлять!..
В самый день прибытия моего в заимский лагерь произошло славное кавалерийское дело под Бегли-Ахметом[4].
Расположение наших войск около Карса было следующее: в заимском лагере оставалась 39-я пехотная дивизия генерала Девеля, саперный батальон и сводная кавалерийская дивизия генерала Шереметева с их артиллерией; тут же сосредоточены были все военно-полевые управления и тяжести отряда; в заимском лагере главное начальство поручено было генерал-лейтенанту Девелю. Колонна генерал-лейтенанта Геймана, состоявшая из кавказской гренадерской дивизии, саперного батальона и гренадерской артиллерийской бригады, выступив из заимского лагеря 15 мая, направилась вдоль восточных укреплений Карса на юг и 17 мая находилась в селении Хаджи-халил. Во все это время погода была ненастная; непрестанные дожди испортили и те плохие дороги, которые существуют в Малой Азии; поэтому движение войск было очень затруднено. Еще раньше колонны генерала Геймана, при которых находился и командующий корпусом, генерал-адъютант Лорис-Меликов, остальная кавалерия отряда под общим начальством генерал-майора князя Чавчавадзе выступила по тому же направлению. 17 мая пехотная колонна генерала Геймана и кавалерия князя Чавчавадзе соединились у селения Хаджи-халил. Между тем из донесений разъездов было известно, что в верстах 30 еще далее к югу, на пути сообщений Карса с Эрзерумом, показались значительные массы неприятельской кавалерии из-за Саганлуга. Поэтому вечером 17 мая кавалерийскому отряду князя Чавчавадзе приказано было выступить к селению Какяч, за которым, как полагали, расположен был неприятельский стан.
Наша кавалерия вышла с бивуака Хаджи-халиля в пять часов пополудни. В состав ее входили нижегородский и северский драгунские полки, три казачьих полка и несколько сотен иррегулярной кавалерии; всего 8 эскадронов и 30 сотен; с ними было 16 орудий казачьей артиллерии (2-я кубанская и 1-я терская конные батареи). Благодаря дурным дорогам только к 12 часам ночи отряд подошел к берегу Карс-чая, против селения Бегли-Ахмет. На возвышенном противоположном берегу на большом пространстве виднелись бивуачные огни. Это была турецкая кавалерия, спокойно расположившаяся на ночлег; неприятель оказался ближе, нежели можно было ожидать, он шел нам навстречу.
Прежде, нежели решиться на атаку неприятельского бивуака, необходимо было разузнать, не скрывается ли за кавалерией турецкая пехота. Разъезды присылали довольно противоречивые сведения; тем не менее, из донесений их выяснилось, что у Бегли-Ахмета расположена кавалерия Мусса-паши, т.е. бывшего генерала русской службы Кундухова, выселившегося в 60-х годах в Турцию с несколькими тысячами кавказских горцев. Из этих горцев и состоял теперь отряд Кундухова. Говорили, что Кундухов имел личную неприязнь к генерал-адъютанту Лорис-Меликову и похвалялся, что возьмет его в плен неожиданным ночным налетом на наш лагерь. С этой целью, будто бы, Кундухов и приближался к нашему отряду. Имели или нет основание эти толки, но они были очень распространены. Между тем самому Кундухову едва удалось спастись от участи, которую он готовил, по слухам, командующему корпусом. Князь Чавчавадзе решил неожиданно напасть на бивуак Кундухова на рассвете со всех сторон.
С этой целью наша кавалерия разделена была на три колонны, из которых правая и левая должны были обойти неприятеля с обоих флангов и зайти в тыл, а средняя, под личным начальством князя Чавчавадзе, двинуться на него с фронта. В два часа ночи все три колонны переправились через Карс-чай и начали свое наступление. Средней колонне, очевидно, было ближе к неприятелю и потому она, подойдя к турецкому бивуаку на две версты, остановилась, выжидая рассвета и обходного движения правой и левой колонн. Но едва нижегородцы и 1-й волжский казачий полк, бывшие в средней колонне, построились на занятой позиции, как слева раздался одиночный выстрел, за ним другой, потом последовали залпы, а через несколько минут на соседней возвышенности уже гремела неумолкаемая ружейная пальба. Оказалось, что неприятель заметил левую колонну князя Эристова, сбившуюся в темноте с направления и преждевременно наткнувшуюся на бивуак. Турецкая кавалерия, вооруженная магазинными ружьями, имеющими по 16 зарядов, палила беспрерывно, тогда как конно-иррегулярные полки, бывшие в колонне князя Эристова, могли отвечать только из своих плохих кремневых винтовок. Состоявшие на нашей службе кавказские горцы под покровом ночи сражались со своими выселенными собратьями, получившими от турок самое усовершенствованное оружие. По направлению выстрелов нетрудно было догадаться, что неприятель брал уже верх над озадаченными сотнями князя Эристова; о нашей правой колонне не было еще ни слуху ни духу. При таких обстоятельствах нельзя было медлить: на выручку князя Эристова посланы были волжские казаки и 2-й эскадрон нижегородцев. Ударив в шашки, наша кавалерия погнала неприятеля. Перестрелка все более и более удалялась влево. Между тем остальные эскадроны Нижегородского полка с артиллерией продолжали продвигаться вперед. На возвышенности, справа, показалась новая масса кавалерии. Полагая, что это наша правая колонна, князь Чавчавадзе со своим штабом подъехал к ней навстречу, подвигаясь по склону горы. Вдруг гребень высоты запылал огнем и раздался хорошо выдержанный залп. Это были новые массы турецкой кавалерии, очутившейся на правом фланге и, отчасти, в тылу нижегородцев. Но этот полк не из таких, чтоб теряться при неожиданной встрече с неприятелем! Не мешкая ни минуты, ближайший к неприятелю 3-й эскадрон поднялся на высоту и врезался в турецкие ряды. Несколько минут кипел рукопашный бой; горцы, как известно, очень хорошо владеют шашкой, их было двойное число, сравнительно с нашими, но знаменитые нижегородцы никогда не давали тыл перед неприятелем: скоро турецкие всадники дрогнули и побежали под ударами удалых драгун. 3-й эскадрон преследовал их по направлению колонны князя Эристова. Между тем за первым эскадроном неприятеля остальные два эскадрона нижегородцев наткнулись на второй. На этот раз турецкая кавалерия стреляла не только из ружей, но и из орудий. Тогда бросился на них в атаку 4-й эскадрон Нижегородского полка. Этой атаки неприятель не выдержал и дал тыл. Преследуя их, 4-й эскадрон наткнулся на главные силы Кундухова, расположенные у самого селения Бегли-Ахмет. По пятам бежавших драгуны ворвались в неприятельский стан. Отчаянная рукопашная схватка снова завязалась. Последний, не бывший еще в деле, эскадрон драгун бросился на помощь своим; но он прискакал поздно: их храбрые товарищи и без того уж справились — неприятель обратился в бегство, бросив орудия, вьюки, не подобрав убитых. Правая колонна нашей кавалерии не могла вовремя поспеть к бою. Сражение неожиданно началось раньше, нежели она могла зайти по крутой дороге в тыл. Только благодаря этой случайности совершенно расстроенной турецкой кавалерии удалось убежать. Утомленные большим переходом и продолжительностью боя, люди и лошади в состоянии были преследовать неприятеля не более 15 верст. Это славное кавалерийское дело стоило нам сравнительно незначительной потери: в темноте, хотя и мы путались, но и неприятель не мог метко стрелять из своих магазинных ружей. У нас смертельно ранен шашкой в голову прапорщик Нижегородского полка барон де Форрет, убито 11 и ранено 26 нижних чинов. Лошадей выбыло из строя 80. Неприятель оставил на поле сражения 80 тел и 30 пленных, в том числе одного полковника. Я видел потом два орудия, отбитые в этом деле: это были отличные, отделанные как туалетная вещица, небольшие стальные пушки; они попали в наши руки вместе с мулами, которые их возили.
После кавалерийской победы у Бегли-Ахмета пехота генерала Геймана перешла на южную сторону Карса. Можно было ожидать, что разбитая турецкая кавалерия составляла только авангард Мухтара-паши. Хотя посланные разъезды и не открыли турецких войск на всем пространстве до Саганлугского хребта, но генерал-адъютант Лорис-Меликов решил расположить отряд генерала Геймана на путях сообщения Карса с Эрзерумом. Такое положение могло быть полезно и в случае действий против Карса, и в случае движения к Саганлугу, навстречу армии Мухтара-паши, если б она появилась. К 23 мая наш южный отряд окончательно стал лагерем на местности у селения Аравартане; в то же время войска заимского лагеря перешли на десять верст ближе к Карсу и расположились у селения Мацра (Мезра). Для связи с обоими отрядами выдвинута была на западную сторону Карса, к деревне Самоват, часть кавалерии генерала Шереметева и установлен военно-походный телеграф. Лагерь при селении Мацра находился почти в том самом месте, где в 1855 г. стоял Бакланов со своим отрядом. Говорили, что сохранились еще следы хлебных печей, устроенных 22 года назад нашими войсками, но мне не удалось видеть этих наглядных знаков нашей прежней кампании в Малой Азии.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Около Карса
Наступал конец мая, драгоценное и в военном деле время уходило и уходило, а мы все стояли или кружились около Карса. Очень важно было на что-нибудь решиться и решиться безотлагательно: или брать Карс, или идти далее, на Эрзерум, против армии Мухтара, чтобы не дать ей организоваться, оставив под Карсом только наблюдательный отряд. В кампанию 1855 г. главнейшие наши военные действия и цели сосредотачивались около Карса; но тогда в этой крепости заключена была главнейшая часть анатолийской армии и других войск у турок почти не было. Омер-паша высадил свои армии на черноморском побережье, где они бесцельно утопали в грязи и болотах Мингрелии, на берегах Интура. В нынешнюю же войну турки распорядились несравненно умнее. В Карсе у них был гарнизон от 15 до 20 тыс. человек, достаточный только для обороны этой крепости; главнейшая же армия формировалась и сосредоточивалась около Эрзерума, за Саганлугским хребтом. Затратив время и силы на взятие такой сильной крепости, как Карс, мы не решали участи кампании; после успешной осады, а может быть и во время ее, нам пришлось бы еще видаться с нетронутой и многочисленной армией неприятеля. К тому же, не в Карсе, а в Эрзеруме сосредотачивались все военные запасы и другие условия, играющие важную роль при формировании и сборе турецких войск. Прочное занятие Эрзерума обеспечивало бы за нами всю страну, начиная от долины Ефрата — на юге, до Аджарских гор — на севере. Не следует забывать, с другой стороны, что и европейская Турция черпает свои главнейшие военные силы из Малой Азии. Занятие такого важного пункта, как Эрзерум, в значительной степени парализовало бы этот источник. Что касается до Карса, то он вынужден был бы сдаться без боя. Наблюдательный отряд в два-три полка пехоты и несколько казачьих полков были бы совершенно достаточны, чтобы не дозволять карсскому гарнизону предпринимать вылазки и фуражировки на значительное расстояние. В этом отношении мы имели даже опыт во время ардаганской экспедиции, когда под Карсом оставались очень незначительные силы. Недостаток продовольственных запасов сделал бы, со временем, то, что не в состоянии часто совершить крупповские пушки и самые отчаянные штурмы.
Генерал-адъютант Лорис-Меликов, как мне достоверно известно, склонялся в пользу немедленного движения за Саганлуг. В середине мая предположению этому дала сильную поддержку отважная экспедиция, предпринятая ардаганским отрядом. Начальником нескольких батальонов и конных сотен, оставленных в Ардагане, был полковник Комаров, младший брат генерала, командовавшего кавказской гренадерской дивизией. 20 мая полковник Комаров с частью своего отряда выступил из Ардагана и в два дня, смелым налетом, нагрянул на часть турецких войск, охранявших северный проход через Саганлугский хребет, в ущелье Пеняк и в г. Ольты. Расположенные здесь турецкие войска имели, между прочим, целью действовать при первой возможности против Ардагана. Полковник Комаров предупредил их своим неожиданным появлением. Турки отступили без боя, а наши войска заняли Пеняк и Ольты, захватив значительное число различных военных запасов, в том числе 2 000 ружей и 500 000 патронов. Оценивая всю важность этих двух пунктов, в случае движения на Саганлуг, полковник Комаров донес командующему корпусом, что не двинется обратно из Ольты, не получив на то особого приказания.
Таким образом, часть необходимых условий к движению за Саганлуг была уже соблюдена: северный путь находился уже в наших руках; горные проходы по дороге из Карса в Эрзерум, по всем сведениям, не были заняты турками; отряду генерала Тергукасова также нетрудно было бы подвинуться вперед, особенно при совокупном наступлении главных сил и ардаганского отряда на фланги и тыл турецкой армии, которая тогда еще не вполне была готова к действию. Сосредоточившись у Гассане-Кале или в другом пункте, у Эрзерума, все три отряда могли бы представить очень достаточные силы для операций против войск Мухтара-паши. Но для всего этого нужно было торопиться; необходимо было еще, чтоб рионский отряд генерала Оклобжио прекратил свое трудное и стратегически неважное наступление против Батума и укрепленных турками позиций, прикрываемых огнем неприятельских броненосцев; генерал Оклобжио (как и случилось впоследствии, после ряда неудач и значительных потерь) мог бы занять оборонительное положение, а добрая часть его войск перешла бы к главным силам или для охранения тыла их.
Для решения всех этих вопросов и предположений необходим был приезд великого князя главнокомандующего; но приезд этот задерживался восстанием в Абхазии, все более и более разгоравшимся, и волнениями в других частях Кавказа. Полковнику Комарову послано было приказание отступить в Ардаган, куда он и выступил 25 мая; а из Александрополя, как можно скорее, потребована была осадная артиллерия. Все это служило признаками, что саганлугская экспедиция на время отложена, что решено прежде разделаться с Карсом. По господствовавшему, однако, в лагере убеждению, такая разделка не могла нас задержать надолго. Для взятия Карса, по мнению многих, было необходимо: 1) устройство осадных батарей, для чего считалось достаточным одной ночи; 2) три дня усиленной, непрерывной бомбардировки и, наконец, штурм одного или двух укреплений. Из остальных, полагали, перепуганные турки сами побегут, да и карсские жители их выгонят... Мы мерили, таким образом, на ардаганский аршин!..
26 мая состоялся приезд августейшего главнокомандующего в лагерь при селении Мацра. Приближение этой минуты чувствовалось уже за несколько дней. Генерал- адъютант Лорис-Меликов, оставив отряд Геймана в Аравартане, вернулся в наш северный лагерь. На особо отведенном и тщательно убранном от камней месте, в центре лагеря, раскинулись палатки Главной квартиры. На первой линейке, в середине, одиноко стояла ставка главнокомандующего; с боков, на некотором расстоянии, и сзади ее протянулись палатки чинов Главной квартиры и свиты. В последнем ряду раскинут продолговатый столовый шатер. Далее опять стояли палатки, назначенные для прислуги, за ними шли коновязи лошадей Главной квартиры и, наконец, бивуак конвоя.
Установка и устройство Главной квартиры служили немалым развлечением для нашего лагеря в эти дни застоя в военных действиях. Кто не призван был сам хлопотать, тот ограничивался осмотром того городка, который с виду имело помещение Главной квартиры; кто не мог сделать осмотра, тот ограничивался наблюдениями издали или расспросом других. Войска приготовлялись к возможно торжественной встрече главнокомандующего. Лагерь чистился и прибирался. Комендант, казалось, удвоился и был в движении, более нежели когда-нибудь. Кое-где учреждены были новые караулы, чтоб лишний люд не шатался и установленный наружный порядок не был нарушен. Наконец, после обеда 26 мая все было готово к приему августейшего главнокомандующего. За исключением дежурных частей, батальоны 39-й пехотной дивизии под ружьем, с распущенными знаменами и музыкой, в лагерной парадной форме заняли свои места, еще с утра обозначенные желнерами. Углом от пехоты стояли артиллерийские роты. Несколько раз заблаговременно прорепетированный, почетный караул от Бакинского полка со знаменем и музыкой вытянулся в струнку около походной церкви, у входа которой ожидало военное духовенство в облачении. Начальство, в мундирах, лентах и шарфах, готовилось сесть на лошадей. Штабные и свободные от службы офицеры, главные военные медики и чиновники военных управлений в парадной форме вытянулись в длинную линию около почетного караула. Словом, наш военный лагерь превратился на минуту в своего рода Царицын луг.
С наблюдательного поста впереди лагеря уже верст за пять виднелось приближение экипажей Главной квартиры, окруженных казаками. Спустившись в небольшую балку, бывшую впереди лагеря, экипажи остановились. Великий князь главнокомандующий сел на коня и в сопровождении свиты направился к лагерю. Взвились сигнальные ракеты, на передовой линейке выстроились караулы и забили барабаны. Корпусный командир со свитой поскакал навстречу. Не сходя с лошади, августейший главнокомандующий обнял и поцеловал генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Далее, с обнаженной саблей и почетным рапортом, лихо подскакал генерал Девель, командовавший парадом, и скоро оглушительное «ура» и торжественные звуки музыки огласили лагерь: главнокомандующий объезжал войска. Проскакав по фронту, главнокомандующий еще раз объехал войска, чтоб благодарить каждую отдельную часть за недавние военные подвиги. Затем он зашел в церковь, а после этого принял почетный караул. По окончании парада все разошлись, довольные приветливостью и похвалами великого князя и надеждой на решительные действия. По окончании торжественной встречи опять приходилось вспомнить о турках, о войне, о Карсе, укрепления которого уж мы довольно долго созерцали то с той, то с другой стороны.
Вечер и следующий день прошли частью в отдыхе, частью в совещаниях начальства. Вероятным последствием этих совещаний следует считать, что второй бригаде 39-й пехотной дивизии под начальством генерала Ореуса приказано было перейти на левую сторону Карс-чая и расположиться на несколько выдвинутой позиции, впереди Бердых-чая и селения Мелик-кев.
28 мая главнокомандующий ездил в лагерь генерала Геймана. Путь лежал по западной стороне карсских укреплений, через Чалгаурские горы. Этот путь мне пришлось совершить уже второй раз; теперь мы ехали по значительно улучшенной и разработанной дороге, на всем протяжении которой нас встречали различные части кавалерии. Тут я впервые имел удовольствие видеть нижегородцев и северцев, а в аравартанском лагере — знаменитые полки кавказской гренадерской дивизии, с которыми пришлось потом переживать столько радостей и горя. В аравартанском лагере повторилась встреча, устроенная 26 мая в Мацре. Во время нашего отдыха и обеда со стороны северных и восточных укреплений Карса слышались довольно частые орудийные выстрелы. Возвратившись, мы узнали, что лагерь генерала Ореуса у Мелик-кева был засыпан турецкими гранатами. Незаметно выдвинув полевую батарею из Мухлиса, турки открыли по нашему лагерю учащенную пальбу. По счастью, особых потерь этот сюрприз не причинил отряду генерала Ореуса. Несмотря на гранаты, батальоны собрались без всякого переполоха, а батареи быстро выдвинулись и прогнали непрошенных гостей. Между тем на правом, противоположном берегу Карс-чая значительное число турецких батальонов вышли из-за укреплений Карадага и Араб-Табии и двинулись против лагеря при селении Мацра. В это время генерал Девель, инженеры и артиллерийские офицеры производили рекогносцировку, выбирая места для будущих осадных батарей. Генерал Девель, заметив решительное наступление турок, вызвал остававшуюся в лагере первую бригаду своей дивизии. Как только показались наши батальоны, турки не замедлили повернуть назад. Все дело кончилось одной тревогой.
Обсуждая этот случай, некоторые удивлялись, откуда это турки набрались такой смелости, решаясь среди белого дня наступать на наш лагерь? Большинство же, на основании россказней лазутчиков, держались того мнения, что на подобные выходки карсский гарнизон вынужден вследствие тревожного настроения жителей города, настоятельно требующих, чтоб гарнизон или дал сражение русским, или очистил крепость. Наученное печальным опытом прошлой войны, карсское население и слышать, будто бы, не хочет об осаде; при первой, пущенной с нашей стороны, гранате, оно взбунтуется и потребует сдачи крепости. «Только с трудом и ложными обещаниями о приходе армии Мухтара-паши жители Карса сдерживаются от беспорядков», — прибавляли к этим рассуждениям наши лагерные вестовщики. С такими-то Успокоительными мыслями приступали мы к осадным действиям под Карсом.
Осадная артиллерия и парк наконец прибыли в лагерь. Доставлено было всего 110 или 115 орудий, из которых большую часть составляли 24-фунтовые нарезные, заряжающиеся с казенной части пушки и 6-дюймовые мортиры. Выстроившись в два ряда, осадные орудия заняли довольно обширное пространство и представляли очень внушительный вид. Армяне и турки соседних сел с любопытством на них посматривали; другие были уже близко знакомы с ними, так как везли их из Александрополя и Кюрюк-Дара. По той же причине знали они хорошо и приблизительное количество доставленных в лагерь снарядов. Теперь значительное число арб согнано было для доставки орудий и снарядов на место будущих батарей. Соседнее население видело также, как изготовлялись платформы под орудия и штурмовые лестницы из дерева, проданного и доставленного из соседних деревень. Указываю на все эти факты, чтобы засвидетельствовать, что не от корреспондентов и не из газет неприятель узнает необходимые ему сведения; он не настолько прост, чтоб дней двадцать ожидать петербургских или лондонских газет и из просмотра их черпать указания для своих действий; те временные успехи, которые турки имели, приобретены ими не на основании преследований газет и корреспондентов. С другой стороны, я не знаю и никто и ни разу не указал случая, который доказывал бы, что мы воспользовались хотя одними разоблачением или нескромностью европейской печати насчет турецких позиций, планов и сил. Во время осадных действий под Карсом я и некоторые другие корреспонденты постоянно следили за ходом работ и часто посещали самые батареи, однако, от того никакого вреда не произошло. Мы воздерживались от описания многих фактов, относящихся к ходу осады, и публика о них до сих пор не ведает: но туркам ничто не мешало своевременно знать эти факты лучше нас всех. Мало того, мне не раз случалось удостовериться, что на лагерном базаре самые важные секреты узнавались всегда раньше, часто за несколько дней, нежели они делались достоянием корреспондентов и даже начальников отдельных частей. Все это очень понятно; мы жили и действовали не в безлюдной степи, а среди населенной страны; население это имеет глаза и уши, с которыми, к сожалению, нельзя поступить, как с корреспонденцией или газетной статьей.
Первая осадная батарея сооружена была ночью, 29 мая, впереди лагеря генерала Ореуса. Она была в четыре орудия и предназначалась не для действия против турецких укреплений, а для обстреливания тех мест, где предположено было соорудить уже настоящие осадные батареи. С той же целью построены были в следующую ночь две батареи на правом берегу Карс-чая, на небольшой возвышенности, именуемой Кабах-тана.
Карские укрепления остались почти на тех же местах, где они существовали и в 1855 г. Без сомнения, внешность и сила редутов и укреплений значительно изменились и представляли теперь несравненно больше затруднений для нападающего. Так, например, более доступные тогда Шорахские высоты и Чахмахская возвышенность имели теперь очень грозный вид. Карсские укрепления, как известно, славятся тем, что они сооружены на возвышенностях, представляющих как бы естественные форты; осаждающему же негде поставить батарей, которые командовали бы над укреплениями крепости и могли производить сколько-нибудь действительный огонь. Идти на штурм приходится по открытой местности, а эскаладу делать по страшной крутизне, которая и без искусственных препятствий представляет много затруднений. При нынешнем беспощадном ружейном огне трудно даже вообразить, какая сверхъестественная сила могла бы помочь штурмующему проникнуть в подобные укрепления.
Между тем, повторяю, мы заготовили уже штурмовые лестницы и готовились справиться с Карсом в течение нескольких дней. Юго-восточная сторона Карса более доступна; здесь оборона только искусственная, естественных препятствий нет. Форт Хафиз-паша расположен на равнине; но допустив, что эта часть укреплений была бы взята, мы очутились бы тогда под страшным огнем с Карадага и Араба, которые, вместе с цитаделью, возвышаются над городом и юго-восточными укреплениями. Удержаться тут было бы трудно. У нас предположено было соорудить до семи батарей против шорахских укреплений: Техмас, Тип-тапеси и Лаз-тапеси; главным же образом сосредоточить огонь на северных укреплениях, против Мухлиса и особенно против Араба или «арабки», как его прозвали солдаты, и Карадага.
Большая часть батарей предполагалась на правой стороне Карс-чая. Из этого видно, что предполагалось штурмовать Араб и Карадаг; против всех западных укреплений и Мухлиса действовать только демонстративно, для отвлечения сил гарнизона, а южную и восточную стороны оставить совершенно свободными. Этим надеялись устроить туркам «золотой мост» как в Ардагане. Рассчитывали, что после занятия нами хотя одного сильного укрепления, гарнизон, побуждаемый страхом и волнениями карсских жителей, убежит по оставленному ему широкому пути к Саганлугу. Тут уж его доконала бы наша кавалерия, стоявшая на юго-западе, возле Аравартана.
В ночь со 2 на 3 июня решено было разом соорудить и вооружить все батареи, как с северной стороны, так и против Шорахских высот. Первая задача выпадала на войска генерала Девеля, а вторая — на эриванский отряд генерала Геймана. Вечером, в один час, войска обоих лагерей должны были двинуться с орудиями на назначенные места и построить в течение ночи батареи с таким расчетом, чтоб с рассветом по всей линии могла загораться канонада. В первоначальном плане произошло только следующее изменение: признано, что иметь только одну бригаду в Мацре, против Араба и Карадага, особенно ввиду штурма, было бы слишком недостаточно; поэтому вторая бригада 39-й дивизии была возвращена из Мелик-кева, а вместе с тем некому уже было сооружать и прикрывать батареи против Мухлиса, на левом берегу Карс-чая, отделенного от правого огромным оврагом и очень крутыми спусками. Поэтому предположение соорудить здесь несколько батарей было отменено, а прежде устроенные батареи, впереди лагеря генерала Ореуса, — сняты.
2 июня целый день в лагере замечалась лихорадочная деятельность. Войска готовились к усиленной ночной работе, снабжались пищей и шанцевым инструментом. Артиллерийские снаряды укладывались на арбы и вывозились на местность впереди лагеря; туда же направлялись и осадные орудия. Полевые батареи готовились поддержать, в случае нужды, своим огнем сооружение батарей. Часам к семи вечера все уже было на месте, в довольно просторной ложбине, версты полторы впереди лагеря. До Карса было до восьми верст: батареи предполагалось соорудить на расстоянии 1500—1700 сажен от укреплений; таким образом, ночью нужно было продвинуться вперед верст на пять. Желая быть свидетелем всей этой сложной работы, я сел на коня и выехал из лагеря. В ложбине, о которой я упомянул, арбы со снарядами стояли еще в беспорядочной куче: осадные орудия выстраивались по четыре; раздавались командные слова, суетились артиллерийские офицеры, каждый около своих пушек. Впереди своих четырех орудий, уже изготовленных к походу, сидел на коне, насупившись и закутавшись в бурку, мой добрый знакомец Р. Я подъехал, чтоб пожать ему руку и пожелать успеха.
— Приезжайте же завтра на мою батарею, — говорит он.
— Непременно приду...
— Что ж, по уговору, шампанское будет? — спрашивает другой артиллерист.
— Прежде-то подбейте орудия Арабки.
— Да уж это, как Бог свят!
Мы простились, и я еду дальше. Войска выстраиваются по числу батарей; назначенные для земляных работ части, кроме воинского вооружения, снабжены кирками, топорами, досками для платформ. У каждого солдата я замечаю несколько полотняных мешков. Один из этих мешков мне показывают. Полотно довольно тонкое: длина мешка около аршина, ширина наполовину меньше. Их набьют землей, составят из них стенки и пересыпят еще слоем земли, а сверху дерну положат, чтоб неприятелю не был заметен профиль батареи. Впереди этих рабочих команд стоят войска, которые будут прикрывать работы, выдвинувшись вперед. Если турки вздумают сделать вылазку, эти войска должны энергично отбросить их. Подавать сигналы, даже курить не велено; идти приказано в полнейшей тишине, чтоб турки не заметили. Команды и распоряжения будут передаваться словесно, через ординарцев и адъютантов.
Еще часа два до начала движения. Ожидать скучно. Впереди раздаются выстрелы с наших подготовительных батарей на Кабах-тале. Завтра часть этих орудий снимется, так как надобности в них уж не будет. Я поехал на Кабах-тапу. Турки стреляют лениво; когда мы молчим, и они бездействуют: мы начинаем палить, и они отвечают. Неприятельские снаряды падают или впереди батареи, или позади ее. На Арабке есть пушка, которая иногда возьмет да и выкинет такую штуку, что снаряд летит с версту и далее за наши батареи. У нас таких дальних орудий нет. Самое безопасное, сравнительно, место по бокам батареи, где обыкновенно и располагается прикрытие. Не дурно также и на самой батарее, позади бруствера. Как только сигнальщик закричит «Граната!» или «Опять пустил, ваше благородие!», обыкновенно раздается команда «садись», и прислуга орудий лениво, не торопясь, усаживается около бруствера. Сердито жужжа и сверля воздух, перелетает снаряд через головы, ударяется в землю и взрывается, подымая коричневый столб дыма и пыли. Опять раздается команда «К орудиям!», и наши спешат возвратить гостинец. «Первое пли!» или «Второе пли!» кричит офицер, проверив наводчика, и батарея вздрагивает от оглушительного выстрела 24-фунтовой пушки или шестидюймовой мортиры.
Поглазев на батарее, возвращаюсь назад. Густые, темные тучи с юга и запада заволакивают горизонт. «Как бы дождь не помешал», — думается мне. Подъезжаю к войскам и вижу уже около них генерала Девеля. Он лично принял команду и собирается провести в поле всю ночь. Только что он объехал батальоны и сказал короткую, но сильную речь. Генерал Девель отлично умеет говорить с солдатами. Узнав, наконец, что их ведут не на рекогносцировку, а на действительное дело, войска отвечали генералу воодушевленным «ура»; многие шапки полетели в воздух.
Генерал Девель приказывает выдвинуть цепь и сам командует, каким частям где расположиться. Сильный голос его раздается далеко, не хуже трубы. В это время стал накрапывать дождь и скоро сделался настоящей ливень.
— Надеть шинели, вольно! — командует генерал, а сам остается в одном сюртуке.
— Да вы бы хотя пальто надели, — говорю я.
— А вы бы не мокли, — отвечает он.
Мне и хочется вернуться в лагерь, но я решительно прогоняю эту малодушную мысль. Если все они мокнут, останусь на дожде и я. А дождь все льет и льет. Через час, когда уж близко было к ночи, земля сильно растворилась; ноги людей и лошадей сильно вязли и облипали клейкой грязью. Общее настроение несколько охладилось. К генералу Девелю подъехал начальник артиллерийской бригады.
— Трудно будет провести батареи, — говорит он.
Генерал Девель уж сам сознает эту трудность, особенно для осадных орудий. К тому же он только что удостоверился, что не всем офицерам, назначенным начальниками работ, были в точности известны места будущих батарей. Некоторые из них знали это только по карте, а ночью и в хорошо знакомой местности легко ошибиться. Главного руководителя, инженер-полковника Бульмеринга, невозможно было отыскать; за ним уж послано несколько ординарцев. «Пожалуй и к свету не доберемся», — ворчит старый генерал и приказывает начальнику дивизионного штаба ехать в лагерь и доложить обо всем корпусному командиру.
— Не говорите только об инженерах, это устроится! — добавляет вдогонку генерал Девель.
Сообщив, что пройдет еще добрый час, пока возникшее недоразумение разъяснится, и что в это время можно успеть напиться чаю и потеплее одеться, я тоже поскакал в лагерь. Получив уведомление генерала Девеля, командующий корпусом сам отправился к войскам. В то же время генералу Гейману послана была телеграмма с извещением, что вследствие дождя движение впереди Мацры будет затруднительно, и что генерал Девель высказывается в пользу отмены предположенных работ. Долго не было ответа из эриванского лагеря. Наконец, около полуночи пришла телеграмма генерала Геймана. Из нее было видно, что телеграф что-то напутал, так как генерал Гейман понял, что движение к Мацре отменено окончательно, не дожидаясь его мнения; поэтому, извещал генерал Гейман, он приказал своим войскам возвратиться в лагерь. Между тем отряд генерала Девеля был уж в пути, и некоторые части приступили даже к сооружению батарей. Корпусный командир находился при войсках. Очевидно, выходила путаница, предположенный план разрушался. Помощник начальника Корпусного штаба, полковник Немирович-Данченко, сам повез депешу к корпусному командиру.
В это время со стороны Карса ясно стали доноситься ружейные выстрелы. Один залп следовал за другим. «Мы открыты, турки проведали», — мелькнула у меня мысль. Я вскочил на коня и поскакал, стараясь догнать полковника Немировича-Данченко; но он уж успел проехать цепь, стоявшую впереди лагеря. Здесь меня остановили, так как я не знал пропуска; по счастью, караульный офицер узнал меня и велел дать дорогу. Окунувшись за лагерем в полнейшую тьму, я не мог ехать скоро; на каждом шагу лошадь спотыкалась о камни; я пустил ее наугад. Взобрались мы, наконец, на какой-то пригорок и до меня стал доноситься спереди какой-то глухой шум; точно волны моря колыхались в ночной темноте. Чем более подвигался я, тем шум становился яснее. Я различаю уже скрип осей и топанье лошадей. В темноте почти натыкаюсь на арбы, нагруженные снарядами. Но, странное дело, они идут не вперед, а назад, в лагерь.
— Вы сбились, батареи сзади вас, — говорю я конвойному солдату, которого едва могу различить.
— Приказано вернуться, — отвечает тот, и какая-то сердитая нотка звучит в его голосе. — Эй, ты, шалтай-болтай, поворачивайся! — кричит он на аробщика.
Полковник Немирович-Данченко не отыскал корпусного командира и передал полученную из южного отряда телеграмму генералу Девелю. Узнав, что войска генерала Геймана возвращены в лагерь, генерал Девель, не медля ни минуты, сделал распоряжение об отступлении и своих войск. Ординарцы поскакали во все стороны передать это приказание. Ночное отступление с осадными орудиями — дело трудное. В темноте трудно было всех отыскать. Части были разбросаны на пространстве пяти-шести верст по местности волнистой, ночь непроглядная. Начатые работы нужно было уничтожить; общее отступление следовало тщательно прикрыть, чтобы турки не сделали вылазки. По счастью, перестрелка замолкла; наши охотники наткнулись было на турецкую цепь; всполошенный неприятель открыл огонь, но наши не отвечали.
Здесь кстати сказать, что когда вызвали охотников, для чего опрашивали каждую роту, то вперед вышли все ряды; в неохотниках никого не осталось и пришлось сформировать охотничью команду по жребию или по назначению. Таков дух наших войск!
Только к рассвету усталые и разочарованные войска вернулись в лагерь. Отступление совершено благополучно, без всяких потерь, хотя многим, особенно штабным офицерам, развозившим приказания, пришлось порядочно поблуждать в темноте. Все были недовольны этой первой неудачей — проклинали дождь, винили военно-походный телеграф. На другой или третий день после этой ночи получены были тревожные известия из Баязета; от генерала Тергукасова совсем не было известий. 3 июня турки сделали неожиданное нападение на аравартанский лагерь в надежде, что большая часть войск его оставила и ушла за Саганлуг. Карский гарнизон, как видно, уж знал, что необходимость заставит нас сделать эту экспедицию.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Саганлугская экспедиция
I
В среду, 8 июня, мне сказали, что командующий корпусом уезжает в лагерь генерала Геймана с тем, чтоб на другой День предпринять движение на Саганлуг и, быть может, даже на Эрзерум, если обстоятельства поблагоприятствуют. Не зная в точности побудительных причин этого движения, нетрудно было, однако, догадаться, что оно направлено против Мухтара-паши с целью или разбить его, или заставить отойти подальше от Карса на время решительных действий у этой крепости.
— Приводите к нам Мухтарку, — говорили одни, обращаясь к отъезжавшим.
— Лишь бы не уехал! Турки не такие дураки, чтоб принять сражение. Мухтар-паша отойдет к Эрзеруму, и мы только напрасно прогуляемся. Поверьте, ничего не выйдет.
В таком роде, большей частью, отвечали отъезжавшие.
— А в таком случае мы возьмем Эрзерум, — прибавляли другие, — и тогда Карс сам собой падет.
— Ну, батюшка, до Эрзерума далеко! А вот мы без вас Карс возьмем, так это верно, — утешались остававшиеся.
— Ради Бога, не берите до нашего возвращения.
Такие разговоры слышались всюду, и я привожу их нарочно, чтоб охарактеризовать общее настроение здешних войск и взгляд большинства на турок. Упоенные несказанно легким успехом при Ардагане, войска ни во что уже ставили борьбу с турками и только удивлялись, почему медлят и не ведут их на штурм Карса или отчего церемонятся с Мухтаром-пашой, безнаказанно разгуливающим по Саганлугу.
Прошло уже более месяца со времени взятия Ардагана, а главные силы действующего корпуса стояли или кружились с тех пор в виду укреплений Карса. Такое замедление приписывалось самым сторонним причинам, не имеющим ничего общего с стратегией и тактикой. Многие были уверены, что Карс мог быть давно в нашей власти, а войска Мухтара-паши разбежались бы, если б мы захотели занять Эрзерум.
Прислушиваясь к подобным толкам и мнениям, я не знал что делать: ехать ли с генерал-адъютантом Лорис-Меликовым на Саганлуг или оставаться под Карсом? Желательно было присутствовать при взятии Карса, не хотелось упустить и разбития наголову Мухтара-паши, не говоря уже об интересном переходе через Саганлугский хребет.
В это время в лагере при деревне Мацра находились четыре корреспондента: от «Санкт-Петербургских Ведомостей» — Н.А.Потехин, от «Нового Времени» — Н.В.Симборский, от «Тифлисского Вестника» — Н.Я.Николадзе и я — от газеты «Голос». Мы решили разделиться на две партии: г-да Потехин и Симборский оставались под Карсом, а г-н Николадзе и я предпочли отправиться на охоту за Мухтаром-пашой. Таким образом, думали мы, русское общество будет иметь своевременно и от очевидцев описание главнейших фаз войны в Малой Азии. Уже корпусный обоз был готов к отправлению, и мы собирались сесть на лошадей, как в лагерь прибыл корреспондент газеты «Le Temps», г-н де Кутули. Познакомившись с нами, он также решил присоединиться к отряду генерал-адъютанта Лорис-Меликова.
Часов в пять дня мы тронулись в путь, сопровождаемые пожеланиями успеха и дружескими пожатиями рук. Еще раз совершали мы хорошо знакомый путь кругом западной стороны карсских укреплений. С Чалгаурских высот очень хорошо видно было действие наших осадных батарей, сооруженных против Карадага, Араб-Табии и отчасти Мухлиса. Мы любовались, как ловко некоторые снаряды взрывались на валах и исходящих углах неприятельских бастионов. Особенно доставалось Арабу, который в этот день был довольно сдержан, и только изредка белый клубок дыма показывал, что орудия этого грозного укрепления могут еще потягаться с нашими мортирами и двадцатичетырехфунтовками, незаметно лежавшими за чернеющими издали брустверами батарей.
Лагерь генерала Геймана, находившийся с юго-западной стороны Карса, у деревни Аравартана, представлял вид бивуака, когда мы подъехали к нему, часов в восемь вечера. Палатки и все тяжести были отправлены в Мацру. Отряд двигался налегке, имея только продовольственный запас на 18 дней и подвижной лазарет. Тем не менее, обоз состоял из нескольких сот повозок, фургонов и арб. Нас встретили очень радушно. От солдата до генерала — все радовались предстоящему походу. Некоторые части гренадерской дивизии, как, например, Мингрельский полк, не были еще в деле и надеялись наверстать свое при встрече с Мухтаром-пашой. Здешние войска недовольны не тогда, когда им часто приходится идти на неприятеля, но тогда, когда их оставляют в резерве или при обозе.
Нас засыпали рассказами о деле 3 июля, в котором главнейшая часть досталась на долю Грузинского полка и особенно кавалерии князя Чавчавадзе. Говорят, будто турки получили сведение, что наши войска выступили из Аравартана, и в лагере остался только обоз с небольшим прикрытием. Обманутые этим известием, турки решились сделать вылазку, чтоб завладеть лагерем. Около трех часов пополудни часть карсского гарнизона, в составе восьми батальонов пехоты и нескольких батарей, спустилась с Шорахских высот и скрытно подошла к возвышенностям, окружавшим лагерь при Аравартане. Этому движению благоприятствовало отсутствие нашего пикета, по недоразумению не поставленному в тот день к стороне Карса. В лагере предавались обычным занятиям, когда неожиданно послышались выстрелы и между палатками зажужжали турецкие гранаты и пули. Ближе всех к неприятелю находился гренадерский Грузинский полк. Не теряя времени, два батальона грузинцев быстро собрались и двинулись на высоты, занимаемые неприятелем. Стоявшие в лагере на позициях батареи, в свою очередь, не замедлили открыть огонь. Четвертая легкая батарея подполковника Калакуцкого, снаряды которой с места расположения ее, не могли достигать неприятеля, быстро выдвинулась вперед и меткими выстрелами стала поражать турецкую полевую артиллерию. Заметив наступление только двух батальонов, турки встретили их сильным ружейным огнем и, вопреки обыкновению, не подавались назад. Тогда грузинцы ударили в штыки и смело ворвались в неприятельские ряды, принудив отступить ближайшие батальоны и отодвинуть стрелявшие по лагерю батареи. В это время в подкрепление грузинцам стали выходить другие части гренадерской дивизии, а на левом фланге турецких войск показалась наша кавалерия. Говорят, генерал Гейман нарочно медлил с отбитием турок, желая их «заманить» подальше от крепостных верхов и дать возможность нашей кавалерии обойти их с тыла или фланга.
— Я отучу их делать вылазки! — будто бы сказал генерал Гейман, выразив даже неудовольствие, что грузинцы и четвертая батарея чересчур горячо и не ожидая приказания бросились на неприятеля.
Не ручаясь за достоверность, привожу этот рассказ, как образчик тех разговоров, которые приходится слышать после каждого удачного дела. Во всяком случае, трудно обвинять части, не замедлившие броситься на неприятеля при неожиданном нападении его на лагерь; если это нападение было предвидено, следовало предупредить начальников частей и сделать соответствующие распоряжения: выжидание приказаний очень часто губит судьбу не только сражений, но и целых кампаний. Как бы то ни было, кавалерия совершенно своевременно появилась на левом фланге турок. Кавалерийская дивизия князя Чавчавадзе расположена была в нескольких верстах от аравартанского лагеря. Узнав о вылазке части карсского гарнизона, князь Чавчавадзе двинулся с Нижегородским и Северским драгунскими полками и несколькими сотнями казаков. Северские драгуны были значительно впереди и потому первые могли появиться в виду неприятеля. В это время турки начали уже отступать, поняв ловушку, в которую попались. Впереди их строя рассыпана была густая цепь из двух батальонов; за ними отходили назад в совершенном порядке сомкнутые части остальной пехоты. Все отступление прикрывалось жарким огнем полевых батарей и выстрелами крепостных орудий с трех бастионов, расположенных на Шорахских высотах. Всего палило, по крайней мере, пятьдесят орудий. Невзирая на этот страшный огонь, храбрые северцы не задумались атаковать неприятеля. Неровная, волнообразная местность не особенно благоприятна для действия кавалерии. Сверх того, почва у Карса, как и везде в этой части Малой Азии, щедро усеяна камнями, иногда незаметно скрытыми в густой траве. При непривычке или слабости ног лошади самому ловкому кавалеристу во время быстрой скачки легко свалиться вместе с конем. Мне самому однажды случилось свалиться, что называется, со всех четырех ног; не раз случалось видеть, как подобным же образом слетали на землю даже такие природные всадники, как казаки. И вот, несмотря на неровность местности, под градом гранат, осыпаемые батальным огнем пехоты и выстрелами засевших за камнями стрелков, северцы неудержимо ринулись на неприятельский фланг и передовую цепь турок. Очевидцы, любовавшиеся этой атакой, передавали мне, что это молодецкое дело было совершено в таком порядке, какой не всегда можно встретить даже на маневрах и парадах. Два турецких батальона, находившиеся в цепи, были отхвачены и буквально изрублены драгунами. Остальные вместе с полевыми батареями быстро отступили под покров ближайшего орудийного выстрела с шорахских укреплений. Драгуны потеряли шесть убитыми и 27 ранеными нижних чинов. Легко ранены два офицера. Около шестидесяти лошадей выбыло из строя, в том числе несколько офицерских. Замечательно, что всякий раз, как падала лошадь под офицером, солдаты быстро спешивались и предлагали своих коней, оставаясь на месте боя с ружьем в руках. Только одного офицера, под которым убита была лошадь, подхватил на свое седло другой офицер, прежде, нежели успели это сделать солдаты. Это характеризует отношение солдат к тем офицерам, которых они любят и уважают, которые всегда впереди....
Скоро турки скрылись за крепостными верками, усеяв поле битвы телами своих менее счастливых товарищей. Наша потеря сравнительно была невелика: кроме приведенной убыли в Северском драгунском полку, выбыло из строя грузинских батальонов около ста человек. Вообще, дело 3 июня может считаться одним из славнейших подвигов русской кавалерии. Оно опровергает нередко высказываемое мнение, что в настоящее время кавалерийская служба мыслима только на аванпостах, да разве при преследовании бегущего неприятеля. Удалые северцы доказали, что лихая кавалерия может нанести решительный удар неприятелю, вовсе не расстроенному боем и правильно отступающему, и притом, под жарким ружейным и орудийным огнем.
Передавая в кратких словах это удачное дело, не могу умолчать о факте, которому трудно было бы поверить, если б он не подтверждался самым очевидным образом. Между оставшимися на полбитвы неприятельскими телами оказалось несколько женщин. Одна из них была очень молода и красива, что не помешало, а быть может, и подвинуло карапапахов самым возмутительным образом обойтись с телом несчастной. Присутствие женщин в рядах защитников Карса объяснялось фанатическим настроением населения этого города и тем еще обстоятельством, что прекрасный пол вообще играет важную роль в делах и судьбах Карса. Говорят, все базарные волнения много зависят от настроения тамошних женщин. Прекрасный пол в Карсе, будто бы, не раз требовал, чтоб гарнизон вышел из крепости и сразился с русскими войсками в поле, не подвергая дома и жителей всем тягостям осады, все ужасы которой хорошо сохраняются в памяти карсского населения со времени 1855 г. Все это идет вразрез с общепринятым понятием о положении женщины на Востоке.
9 июня нас подняли очень рано. Войска, с музыкой и песнями, были уже в дороге; на месте оставался только арьергард в ожидании, пока вытянутся обоз и парки. В Корпусном штабе снимались палатки и быстро укладывались, в то время, как мы спешно глотали горячий чай, приятно согревавший нас после холодной ночи. Стаканы, с блюдечками и без блюдечек, переходили из рук в руки. Мы напоминали тех гостинодворских приказчиков, которые, урвавшись на минуту из лавки, «балуются чайком» на морозе, глазея на прохожих. Казенные фургоны, беловерхие кибитки духоборцев, нанятые под перевоз тяжестей, и скрипучие, запряженные буйволами или волами двухколесные арбы медленно ползли перед нами, спускаясь к речке и вытягиваясь на соседнюю возвышенность. Последняя повозка исчезла, наконец, за горой, пропал из глаз и обоз Корпусного штаба, а мы все еще оставались на месте. Генерал-адъютант Лорис-Меликов сидел на складном стуле, который всегда везется за ним в конвое. Возле командующего корпусом находился начальник его штаба, г-н Духовской, и еще кто-то из генералов. Далее группами стояли или лежали на бурках различные штабные офицеры. Казаки держали наготове оседланных лошадей. В противоположность чинности и степенности начальства, в кружках штабной молодежи шел веселый разговор, прерываемый усердным смехом. Вдруг все засуетилось. Раздался крик: «Лошадь!» Когда слышится крик «Лошадь!» это значит, командующий корпусом приказал подать себе коня; это значит, что кто-нибудь из штабных офицеров непременно крикнет: «Порожненко, лошадь!», а другой и даже третий еще громче подхватят: «Эй, Порожненко, лошадь генералу!», хотя Порожненко, бравый драгун, приставленный в качестве ординарца смотреть за лошадью генерал-адъютанта Лорис- Меликова, первый услышал приказание и давно уже пробирается к генералу с красивым гнедым конем в поводу. Вторая забота каждого усердного штабного офицера после того, как раздался, подхвачен и передан крик «Лошадь!» — поскорее сесть на своего коня и из первых присоединиться к свите командующего корпусом. Поэтому за сигнальным возгласом насчет генеральской лошади раздаются крики, требующие других, менее сановитых лошадей. Зовутся всевозможные Фоменки, Барсуки, Свистуновы, Баскаковы. Каждый офицер имеет в конвое своего казака, которого обязанность подать и взять вовремя лошадь, поддержать стремя, когда офицер садится, или следовать за ним, когда он отделяется от штаба для исполнения какого-нибудь поручения или передачи приказания. Иной и видит хорошо, где его лошадь, а все-таки кричит: «Эй, Фоменко, или Свистунов, лошадь!» Поползновение к властолюбию сильно развито в человеке; еще заразительнее оно в армии. Кругом воля одного лица ворочает тысячами, сотнями, ну хоть десятками людей; у кого нет под командой тысяч, сотен, даже десятка людей, тот довольствуется возможностью покомандовать хотя одним казаком или денщиком.
Перейдя вброд речку, мы обгоняли поднимавшиеся в гору войска. При нашем приближении батальоны останавливались, вытягивались в стройные ряды, и раздавалась команда «на плечо». Генерал-адъютант Лорис-Меликов сворачивает лошадь к фронту и, нестройной толпой следуя за ним, мы слышим, как приветствует он солдат, предлагая иногда вопросы относительно пищи или здоровья. «Здравия желаем, слава Богу, ваше высокопревосходительство!» — прокатывается по рядам молодецкий отклик гренадер. Показаласькавалерия. Эго был Северский драгунский полк, так славно отличившийся в деле 3 июня. Командующий корпусом особенно благодарил северцев. Я подъехал познакомиться с командиром полка и офицерами, желая поздравить их с победой. У многих офицеров перевязи и портупеи были забрызганы кровью. Рубились на славу! Страшно было подумать, что то были следы человеческой крови...
— Противно смотреть на себя, точно мясники, — заметил мне один офицер, и прибавил, как бы в оправдание: — В пылу битвы перестаешь быть человеком.
Поделиться книгой: