Помоги проекту - поделись книгой:
ГЛАВА ПЕРВАЯ
По дороге
I
Вот уже несколько часов, как я во Владикавказе в ожидании отхода дилижанса. Перед окном моим высятся белоснежные вершины кавказских гор. Не прибегая к биноклю, я могу любоваться их причудливыми очертаниями, следить за пролетающим мимо облаком; громадная отвесная скала, в расселинах которой ясно виднеется не успевший еще растаять снег, величественно подымается над самым городом, как бы ежеминутно грозя раздавить его под своими обломками, но до горы этой не менее пяти верст. Сумерки быстро склоняются к ночи; на бульваре толпится разношерстный люд: еврейская шляпка рука об руку с армянским или татарским убором; брошенное на лету французское слово перебивается неудержимым потоком гортанной горской речи; двухколесная арба пылит и невыносимо скрипит рядом с извозчичьей коляской на лежачих рессорах; офицеры в белых фуражках сменяются азиатцами в туго перетянутых черкесских и кудрявых папахах. Все спешат на улицу после знойного дня; в воздухе тихо и душно, молодой месяц на ярко-голубом небе заменяет кое-как фонари, а среди вершин и ущелий гор играет молния и изредка слышатся глухие перекаты отдаленного грома.
Все это так странно и ново, что не знаешь, как справиться с массой неожиданных впечатлений, нахлынувших в четыре дня, со времени выезда из Петербурга. С помощью записной книжки мысленно пробегаю эти четыре дня и уверяюсь, что я не во сне, что передо мной не фантастическая картина из балета Петипа, что на глазах у меня не декорации Шишкина или махинации Роллера, а действительные горы и не переодетые черкесы, что это настоящая, еще мало изведанная кавказская жизнь, в которую навязчивым гостем вторглись отпрыски европейской цивилизации на выносливых плечах русского солдата.
За Ростовом железная дорога тянется по беспредельной степи, где только изредка попадаются на глаза станицы. Самые постройки железной дороги здесь очень характерны. В них замечается полнейшая экономия в дереве; здания и сторожевые будки каменные или из земляного кирпича; платформы устроены очень низко и также из камня, в виде мостовой. Я проснулся около трех часов ночи, не желая пропустить первого момента появления на горизонте кавказских гор. Это удовольствие выпало на мою долю только на станции Невинномысской. Долго высматривал я напрасно из открытого окна вагона.
Наконец, один пассажир, из местных, догадался в чем дело и сжалился надо мной.
— Вот, смотрите на эти облака, — сказал он. — Если у вас хорошее зрение, вы заметите между ними ярко-белую, неподвижную шапку в виде конуса… Это и есть Эльбрус.
Я заметил, но долго сомневался, гора ли это или облако. До Эльбруса, по прямому направлению, было не менее 200 верст!.. Вот поезд покатил мимо отдельных гор, внезапно показавшихся в виде серых пятен сквозь утренний туман. В нашей равнине они считались бы гигантами, но это пигмеи сравнительно с Эльбрусом. На четверть часа останавливаемся мы у станции «Минеральные воды», где высаживаются лица, отправляющиеся в Пятигорск, — полечиться или поиграть в карты. Но мне нельзя заглянуть в этот интересный уголок с его знаменитыми источниками; я спешу далее, мне хочется поскорее углубиться в ущелья и возвышенности главного кавказского хребта. Вот я стою на платформе вагона и жадно вглядываюсь в синеющую даль. По сторонам мелькают аулы бывших жильцов этих гор. В полях виднеются многочисленные стада. Им вдоволь травы, степей много, есть где разгуляться на свободе. У каждой сторожевой будки стоит вооруженная стража. Она охраняет дорогу, так как в горах неблагополучно. Горцы восстали, и слухи, более или менее преувеличенные, слышатся об этом всю дорогу. Но здесь все тихо. Изредка из-за соседнего холма покажется черкес на прекрасной тонкой и гибкой лошади. Живописно драпируясь в свою бурку, татарин пускает во всю прыть своего коня, собираясь держаться на уровне поезда; но как ни тихо ползет поезд владикавказской железной дороги, недолго лошадь может состязаться с паром. Приятно видеть это величайшее изобретение человеческого ума в этой дикой, первобытной природе.
Вдруг темная полоса протянулась на отдаленном горизонте. Вот подступает она все ближе и ближе, и глаз различает уже неровности небольшого горного кряжа. Мы пересекаем этот кряж по живописному ущелью, обе стороны которого густо покрыты лесом. Далеко распустя свой длинный хвост, гремя и пыхтя, вылетает поезд из противоположного ущелья, и перед нами расстилается зеленеющим ковром роскошная долина Терека, бурно скатившегося с главного кавказского хребта и более спокойно протекающего здесь, между низменными берегами; на этих берегах то там, то сям гнездятся деревни, а далее, у подножия высоких гор, окаймляющих горизонт, просторно раскинулся сам владыка Кавказа — Владикавказ. Мы проехали ущелье, служащее как бы воротами Кавказа.
II
Как только переехал я кавказскую грань, меня встречали разноречивые слухи по поводу восстания в Чечне. Только во Владикавказе мне удалось получить некоторые сведения по этому предмету. Главой восстания называют некоего Али-бека. Он был в Мекке, погостил у сына Шамиля в Константинополе и вернулся домой влиятельным человеком. Распространилась молва, что в горах найден «священный меч», посланный Аллахом для истребления гяуров, и что этот меч находится в руках Али-бека. Вместе с тем, говорили, что Али-беку суждено только начать святое дело, а окончить его придет некто из Константинополя. Имя этого «некто» не произносилось, но все знали, что тут следует подразумевать сына Шамиля, Кази-Магому, который, живя в Константинополе, получал щедрую пенсию из русской казны.
В двадцатых числах апреля в двух родственных Алибеку аулах, Бенои и Зандаки, вспыхнуло восстание. Конные и пешие толпы горцев под предводительством Али-бека стали обходить соседние аулы и, как снежная лавина, возрастая по мере движения, вторглись в Чечню, рассчитывая поднять все население. Число восставших определяют различно; их было не менее двух и не более пяти тысяч человек. Горцам не удалось застигнуть Чечню врасплох. Благодаря лазутчикам в Грозном, а потом во Владикавказе и Тифлисе, вовремя узнали о вспыхнувшем восстании, и немедленно приняты были все меры для подавления его в самом начале.
Первое столкновение произошло в Маертупе, который горцы беспрепятственно заняли, рассчитывая набрать в нем новых сподвижников. Высланный против них батальон и несколько десятков казаков встретили упорное сопротивление. Горцы выставили цепь застрельщиков и вообще обнаружили довольно правильное понимание военного строя. Завязавшаяся перестрелка не причинила, однако, никакого вреда наступавшим войскам. Наши роты могли стрелять с дальних расстояний и беспрерывно, тогда как горцы, за весьма немногими исключениями, вооружены были старыми кремневыми винтовками. К довершению неравенства оружия, пошел дождь, сделавший невозможным стрельбу из горских винтовок. Наши роты, опустошая ряды горцев, без потерь прогнали восставших из Маертупа. К сожалению, во время отступления часть горцев, высланная в тыл нашему отряду, успела, пользуясь местностью, незаметно прокрасться к вагенбургу. Здесь-то и произошла рукопашная схватка, стоившая нам трех или четырех убитыми и до одиннадцати ранеными.Изгнанные из Маертупа, горцы двинулись в аул Шали, рассчитывая поднять шалинцев. Аул Шали играет важную роль во всей Чечне. Шалинцы пользуются большим авторитетом и являются как бы родоначальниками и представителями чеченцев. Горцы не без основания рассчитывали, что если б шалинцы восстали, поднялась бы вся Чечня, а за ней, пожалуй, и Дагестан. И что же? Шалинцы не только не восстали, но местному начальству (в округе начальником князь Эристов) удалось даже склонить их действовать против горцев совместно с нашими войсками. Под предводительством полковника Нурида шалинцы встретили выстрелами горцев и не впустили их в свой аул. Обстоятельство это считается здесь очень важным. Конечно, и без помощи шалинцев войска наши могли справиться с горцами; но, по мнению многих, содействие их не только положило конец развитию восстания, лишило его нравственной опоры, но создало неодолимое препятствие к подобным вспышкам и на будущее время. Между горцами еще в полной силе господствует кровная месть; восставшие горцы долго не забудут пролитую шалинцами кровь, а единомыслие между ними уже невозможно[1].
В этих двух стычках восставшие горцы потеряли очень много — говорят, несколько сот человек убитыми и ранеными; но такое число тех и других трудно определить, так как горцы, по старому обычаю, постарались увезти большую часть своих раненых и даже мертвых тел. В числе убитых называют, между прочим, брата Али-бека; сам же он успел спастись. После шалинского дела совершенно расстроенные толпы восставших удалились в свои горы. Чтоб окончательно восстановить порядок и наказать виновных, снаряжен особый отряд, двинувшийся в горы. Начальник Терской области, генерал Свистунов, сколько известно, сам двинулся во главе этого отряда; по крайней мере, во время моего проезда через Владикавказ генерал Свистунов находился в Грозном. Вместе с тем, в горы посланы пользующиеся особым уважением лица из местного населения, чтоб пригласить восставших добровольно положить оружие и выдать зачинщиков.
Строки эти я пишу с южной уже стороны Кавказского хребта. В Петербурге знакомы с Военно-Грузинской дорогой только по Пушкину и Лермонтову, да и тех многие, вероятно, успели уже забыть. В последние годы почти вся Россия сообщалась с Кавказом или через Пот и, кому нужно было в Тифлис и вообще в Закавказье, или через Астрахань и Каспийское море, кто ехал в Восточный Кавказ. Таким образом, Военно-Грузинская дорога служила только для местного сообщения и для прямых сношений между Владикавказом и Тифлисом. Объявление войны и прекращение навигации на Черном море сразу изменили все дело. Военно-Грузинская дорога обратилась в важнейший путь, получивший государственное значение.
Ввиду такого значения Военно-Грузинской дороги, нынешнее ее состояние особенно важно. Я не коснусь тех красот природы, которые на каждом шагу представляются путешественнику; я не буду описывать эти дикие, отвесные громады, висящие над головой, в то время, когда далеко внизу, в круто спускающейся пропасти, ревет как бешенный, кипит и бурлит, разнося брызги по сторонам, неистовый Терек «с косматой гривой на спине»; не попытаюсь дать хотя бы легкий очерк этих величественных ущелий, которые на южном спуске, хребта, ниже снеговой линии, приятно ласкают ваш взор свежей зеленью густых лесов и травы — ущелий, на крутых отлогостях которых гнездятся едва заметные сакли, пасутся стада и чернеет редкими пятнами возделанная рукой человека земля, тогда как вы недоумеваете, возможно ли даже взобраться на эти высоты; не стану передавать и тех впечатлений, которые испытываешь, когда, взобравшись на высоту семи или восьми тысяч футов, вы видите перед собой конусообразный гигант — Казбек, с белоснежной шапкой на голове, весь облитый золотистыми лучами утреннего солнца, тогда как вокруг вас все еще угрюмо и темно. Для подобных описаний теперь не время; в виду войны, гораздо интереснее знать, насколько удобен проезд по Военно-Грузинской дороге.
Вообще говоря, дорога эта может служить лучшим выразителем тех поразительных результатов, которых может достичь ум, упорный труд и настойчивость человека. По скалам и обрывам, на высочайший горный хребет вы можете взобраться и спуститься с него в карете на лежачих рессорах, удобно влекомой крупной рысью спокойно бегущих лошадей. Большей частью прекрасно устроенное шоссе пролегает у самого берега Терека или Арагвы, а на подъеме оно извивается в виде едва приметного издали карниза по отвесным склонам гор. Чтоб дать понятие о крутизне этих гор и удобствах шоссе, через них пролегающего, приведу следующий образчик. Станция Гудаур находится на вершине одной из таких гор, а следующая станция, Млети, — у подошвы ее; со многих точек вы видите ее далеко внизу, точно под ногами, но чтоб добраться из Гудаура в Млети нужно сделать 15 верст, и все время вы не изменяете скорой рыси...
По настоящее время Военно-Грузинская дорога находится не в особенно удовлетворительном состоянии. Не говоря уже о тех препятствиях, которые всегда встречаются во время таяния снегов, лежащих на вершинах гор, когда образуются новые горные реки, стремглав падающие в Терек или Арагву, унося с собой мосты и размывая шоссе, нужно заметить, что нынешний год, как нарочно, отличался на Кавказском хребте небывалыми обвалами, снежными и земляными. Старожилы не запомнят такой снежной зимы, как нынешняя. В газетах было уже в свое время сообщено о страшном обвале, завалившем Военно-Грузинскую дорогу на самом перевале через хребет; но в России не имеют понятия, что такое обвал, тем более нынешний, представляющий исключительное явление даже для кавказцев. У нас многие забыли и думать о нем, тогда как он и до настоящего времени заваливает Военно-Грузинскую дорогу между станциями Коби и Гудауром. Этот громадный снежный обвал прервал было сообщение с Закавказьем на один или полтора месяца. Теперь проезд совершается безостановочно, но между названными станциями можно проехать только на перекладной. Почти весь этот переезд совершается через ущелье наваленного по сторонам и еще твердого снега. Здесь непрерывно, уже несколько месяцев, работает не менее пятисот человек с повязками над глазами, так как ослепительная белизна снега поражает зрение. Им удалось уже открыть шоссе на всем пространстве завала, но в главном месте, когда я проезжал, пришлось переправляться еще по вершине обвала, а до полотна отрываемой дороги оставалось сажен 10 или 12. Можете судить о величине снежной массы, низринувшейся в нынешнем году с горных вершин. Эта масса снега, при своем падении, увлекает с собой целые скалы, вырывает с корнем деревья и обращает в щепки все, что ни попадется на ее пути Страшный гул обвала слышен за несколько верст.
Движение в настоящее время громадное, тогда как число лошадей станциях осталось прежнее или увеличено незначительно. Если так продолжится, то и существующие теперь лошади скоро выбьются из сил. Казалось, на это следовало бы обратить внимание, чтоб с сообщением по Военно-Грузинской дороге не повторилась история крымских сообщений во время войны 1853–1856 гг.
III
Еще подъезжая к Тифлису, я встретил радостную весть о взятии Ардагана. Я застал поэтому столицу Кавказа в ликовании. Накануне был отслужен благодарственный молебен, и город огласился салютационной пальбой. Повсюду только и толков было, что об Ардагане, об удачном штурме, о трофеях, о бегстве турок. Спешите, говорили мне, через несколько дней будет взят и Карс.
Но спешить я не мог. Я желал представиться августейшему главнокомандующему; мне нужно было запастись от штаба пропуском на свободный проезд в армию, исполнить разные формальности и, наконец, снарядиться по походному. Да и нечего было спешить. Между взятием Ардагана и другим серьезным делом, будут ли то действия против Карса или движение на Эрзерум, естественно должен пройти известный, более или менее продолжительный промежуток времени. В день моего приезда в Тифлис о падении Ардагана имелись еще очень шаткие сведения. С первым донесением об этом славном деле немедленно после штурма был отправлен в Тифлис адъютант великого князя, Корсаков. Бывший участником этого дела, Корсаков лихо исполнил возложенное на него поручение. На перемененных казацких лошадях он проскакал всю ночь до Ахалкалахи, где начинался уже телеграф. Послав депешу великому князю, полученную здесь около двух часов ночи, Корсаков на другой день после обедни находился уже в Тифлисе. Августейший главнокомандующий производил смотр грузинской конной милиции, отправлявшейся на театр войны, когда прискакал радостный вестник. Можно себе представить, как было эффектно такое появление курьера и какое громогласное «ура» раздалось, когда великий князь, выслушав донесение, поздравил только что осмотренные войска с победой.
Укрепленный город Ардаган имеет очень важное стратегическое значение и играл роль во всех войнах наших с Турцией. Он находится на средоточии путей, идущих от нашей границы и от Батута к Карсу и к Саганлугскому хребту, на Ольты. Занять Ардаган значит пресечь сообщения неприятеля между северной его армией, опирающейся на Батум и флот, и армией анатолийской, базисом которой служит Карс. Занятие Ардагана обеспечивает, вместе с тем, тыл нашей армии при движении ее вперед от покушений неприятеля со стороны Батума. Поэтому взятие Ардагана предшествовало и в 1828, и в 1855 гг. военным операциям нашим против Карса. В последнюю войну Ардаган, по оплошности турок, не представил никакой серьезной преграды нашим войскам, состоявшим тогда под начальством Н.Н.Муравьева. Старые его укрепления едва держались, и турки рассчитывали отстаивать его при помощи наскоро собранных, в числе нескольких тысяч, милиционеров. Военные действия против турок начались в 1855 г. только 24 мая. Отряд же, действовавший со стороны Ахалцыха, под начальством Ковалевского выступил против Ардагана только 27 мая, а 30-го был уже в этом городе, который был занят без боя, так как находившиеся в нем войска под начальством Аслана-паши поспешили удалиться в Ольту.
В нынешнюю войну Ардаган явился совсем в другом виде. При помощи и по настоянию англичан турки возвели на всех высотах, окружающих город, сильные укрепления, которые вооружены были новейшими орудиями крупного калибра. Гарнизон крепости простирался от 8000 до 10000 человек, имевших прекрасные скорострельные ружья. Артиллерийских снарядов, ружейных патронов, пороха и всяких военных припасов заготовлено было в изобилии. Ардаган представлял, таким образом, серьезное препятствие на пути наших войск, и все это благодаря нашим христианнейшим и гуманнейшим друзьям-англичанам. Нельзя не возмущаться тем содействием, которое «дружественная» Англия оказывает туркам вопреки торжественно объявленному нейтралитету.
Рекогносцировка ардаганских укреплений, произведенная ахалцыхским отрядом, выказала всю силу их. Правильная осада могла надолго задержать войска генерала Девеля у этой крепости; для более же решительных действий благоразумнее было сосредоточить у Ардагана более сильный отряд, нежели ахалцыхский. Поэтому командующий корпусом, действующий в Малой Азии, решил отделить от александропольского отряда часть войск и, под начальством генерала Геймана, направить их также к Ардагану с южной стороны. Туда же выехал и сам командующий корпусом, генерал-адъютант М.Т.Лорис-Меликов из своей Главной квартиры у Заима (в 20 верстах от Карса), чтоб по прибытии к Ардагану принять общее руководство над действиями сосредоточенных под его стенами отрядов.
2 мая произведена была снова рекогносцировка ардаганских укреплений. Особенно сильным оказался форт «Рамазан», возведенный на северной стороне и командующий всем городом. Пунктами нападения избраны были поэтому укрепления восточной и южной стороны. 4 мая были сбиты артиллерийским огнем и заняты нашими войсками передовые Гелявердинские высоты. Ночь и следующий день, до трех часов пополудни, проведены были в сооружении батарей, которые назначены были для действия против неприятельских фортов. В три часа дня загремела канонада с наших батарей. Хотя пушки наши были не особенно крупного калибра и состояли из обыкновенных полевых орудий, но действие артиллерийского огня было разрушительно. Это следует приписать меткости стрельбы и хорошему качеству снарядов, тогда как турецкие гранаты не всегда разрываются. Через три часа огонь турецких укреплений стал заметно ослабевать. Впоследствии обнаружилось, что два раза вся артиллерийская прислуга на турецких укреплениях была перебита. Этот момент избран был для штурма. Штурмовые колонны поручены были общему начальству генерала Геймана, начальника пехоты в корпусе генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Г-н Гейман пользуется здесь славой самого бесстрашного человека, который не знает, что значит отступать, и не признает препятствий. Про его действия во время покорения Западного Кавказа рассказывают чудеса. Говорят, он несколько груб в обращении и страшно ругается, но очень любим войсками.
В шесть часов пополудни войска двинулись на штурм. Впереди шла цепь застрельщиков, по мере возможности перестреливавшаяся с неприятелем, который палил залпами по наступавшим войскам. Штурмовые колонны шли мерным шагом, с распущенными знаменами и музыкой. Впереди ехали начальники частей и во главе их генерал Гейман. Сзади казак по кавказскому обычаю вез значок генерала. Значок этот указывал нашим войскам, где находился их храбрый начальник, но, вместе с тем, он давал знать и неприятелю, куда преимущественно должны сосредоточиваться его выстрелы. Это своего рода щегольство в военном деле.
Движение штурмовых колонн, которым предстояло пройти от полутора до двух верст, поддерживалось усиленным огнем наших батарей; но наконец войска вступили в пространство, поражаемое нашими выстрелами. Батареи вынуждены были прекратить огонь. Это был самый критический и величественный момент боя. Ничто уже не отвлекало внимания неприятеля от наступавших колонн, и он мог поражать их губительным картечным и ружейным огнем с самых близких расстояний. В этот момент генерал Гейман скомандовал войскам остановиться как бы для того, чтоб напомнить им обязанность без страха смотреть в глаза смерти. Но через несколько минут раздался сигнал, снова загремела музыка и штурмовые колонны возобновили свое стройное движение.
Не выдержали турки такого мужественного наступления. В то самое время, когда наши войска готовились встретить губительный картечный огонь и самые учащенные ружейные залпы, неприятеля объял панический страх, и он обратился в беспорядочное бегство по направлению к городу. Штурмующим оставалось только преследовать бегущего сначала на укреплениях, а потом и в городе. Было уже темно, когда победители завладели городом. Приходилось обезоруживать турок и выбивать из зданий отдельные кучки пораженного неприятеля. В это время к войскам подъехал генерал-адъютант Лорис-Меликов и поздравил удальцов с победой. Ардаган был во власти русских. Оглушительное «ура» пронеслось по рядам торжествующих солдат, и этот крик победы долетел до северных укреплений, которые оставались еще во власти неприятеля. Взятие их, за наступлением ночи, было отложено до утра, но на другой день обнаружилось, что и пресловутый «Рамазан», и другие укрепления были пусты. Турки не отступили, а просто бежали в паническом страхе.
До сих пор еще не приведены в точную известность потери неприятеля и наши трофеи. Да и вообще подробное донесение о взятии Ардагана еще здесь не опубликовано. Все, что рассказано мной, я знаю или от участников боя, или из сведений, неофициально полученных от здешнего штаба. Тем не менее, можно считать достоверным, что ардаганский гарнизон уже не существует в настоящее время. Одних тел неприятельских подобрано и погребено не менее 1700; в числе убитых находится бывший начальник турецкого штаба в Ардагане. В плен взято несколько сот и, между прочим, какой-то паша. Остальная часть гарнизона или переранена, или разбежалась, побросав оружие. Так как в гарнизоне находилось значительное число солдат из местного населения, то они очень охотно разбежались по своим домам, и теперь турецкое начальство никаким калачом не заманит их на службу, тем более, что вся окружная местность уже занята нами и в ней введено гражданское управление.
На укреплениях Ардагана и в его арсеналах захвачено до ста орудий, из которых значительная часть крупповских. Спасибо Круппу! Некоторые из его орудий, по всей вероятности, пригодятся нам под Карсом и Эрзерумом. Победителям досталось также множество ружей, артиллерийских снарядов и ружейных патронов. О размерах турецких заготовок можно уже судить из того, что на убитых и взятых в плен солдатах находили двойной комплект патронов; независимо того, целые ящики с патронами стояли раскрытыми на укреплениях: только бери да стреляй.
Но никакие пушки и ружья, никакое число патронов не помогут, если в войске нет сознания правоты своего дела и того духа, который создает победы. Один вид бесстрашно наступавших наших войск обезоружил турок. Замечательно, что на некоторых укреплениях находили, говорят, турецких солдат привязанными к орудиям. Это объясняется страшным действием нашей артиллерии, которой, бесспорно, принадлежит видная роль в успешном исходе штурма. Когда два комплекта турецких артиллеристов были перебиты, прочие уже неохотно оставались у орудий. В этом обстоятельстве кроется и причина небольшой, сравнительно, потери, понесенной нашими войсками в этом славном деле. По имеющимся сведениям, у нас выбыло в этот день из строя убитыми и ранеными девять штаб- и обер-офицеров и 385 нижних чинов.
Передают много отдельных эпизодов отваги наших солдат. В числе первых, вскочивших в неприятельские укрепления, был новобранец из призыва нынешнего года. Находясь в цепи, он, будто бы, выбежал вперед и крикнул:
— Смотри, ребята, как я турку в самый рот попаду! — и с этими словами он выстрелил и побежал на укрепление.
От него, конечно, не отстали и другие. По слухам, этот солдат немедленно после штурма был представлен командующему корпусом, и генерал-адъютант Лорис-Меликов не замедлил наградить удальца Георгиевским крестом. От передачи других рассказов воздерживаюсь, так как скоро надеюсь быть личным свидетелем подобных подвигов, когда их можно будет описывать уже не по слухам, более или менее отдаляющимся от истины.
Во вторник, 10 мая, отправился отсюда в Александрополь обоз и часть конвоя Главной квартиры. Рано утром был отслужен по этому случаю молебен, на котором присутствовали великий князь наместник и Великая княгиня Ольга Федоровна. День отъезда августейшего главнокомандующего еще не назначен, но рассчитывают, что он состоится не позже, как через неделю. Очень вероятно, что выезд этот задерживается военными событиями на черноморской прибрежной полосе Кавказа. Здесь что-то не совсем благополучно. Благодаря поддержке флота турки успели разрушить и сжечь Сухум-Кале и высадить десант. Такой же десант сделан ими у Адлера. Большая часть десанта состоит из знаменитых башибузуков, которые принадлежат к выселившимся из Кавказа в Турцию горцам. Они являются, таким образом, здесь, на своей родине, отлично зная местность и рассчитывая на гостеприимство абхазцев. Расчеты эти, по-видимому, оправдались, так как, судя по здешним толкам, некоторая часть абхазцев перешла на сторону неприятеля и против них действуют уже наши войска. Без сомнения, серьезного значения ни эта высадка, ни восстание абхазцев иметь не могут. Они не в состоянии отдалиться от берега и выйти из-под покровительственного огня флота.
IV
Всей России известно, конечно, о смерти свиты Его Величества генерала-майора князя Челокаева от раны, полученной под Карсом. Сегодня здесь назначена панихида по покойному. В Тифлисе все оплакивают кончину князя Челокаева. Он пользовался большим уважением не только как способный и усердный офицер, но и как человек. Покойный князь Челокаев известен и в Петербурге, так как командовал некоторое время собственным конвоем Его Величества. В Тифлисе находится семья князя — две молодые дочери и сестра; жена же покойного уже давно отправилась в Александрополь, думая пробраться в Заим и ухаживать за мужем во время его болезни. Бедная, не застала уже его в живых! Первая крупная жертва нынешней войны принесена.
Князь Челокаев получил рану в кавалерийском деле под Карсом. Когда александропольский отряд приблизился к Карсу, два раза уже в течение нынешнего столетия бывавшем в наших руках, кавалерия своими удачными разъездами составила как бы сеть вокруг этой крепости, проникая даже за Саганлугский хребет, к Эрзеруму. Князь Челокаев командовал двумя полками дагестанской иррегулярной кавалерии. Под стенами Карса турецкая конница вздумала загородить дорогу нашему отряду. Турки вооружены были отличными карабинами магазинной системы и начали издалека бить наших всадников. Тогда Челокаев приказал ударить в шашки на неприятеля и, подавая собой пример, врубился с дагестанцами в ряды турецкой конницы. Не выдержали турки удалого налета дагестанцев — и дали тыл. Тогда князь Челокаев, не преследуя неприятеля, ускакавшего под защиту крепости, стал отводить свои сотни, чтоб продолжать предположенный путь.
Дело это здесь все считают особенно знаменательным, так как в отряде князя Челокаева находились исключительно мусульмане из Дагестанской области. Благополучный исход столкновения с турецкой кавалерией, конечно, следует приписать распорядительности, доброму примеру и влиянию князя Челокаева на подчиненных ему дагестанцев.
Уже кавалерия князя Челокаева благополучно выходила из-под выстрелов турок и дело считалось оконченным, когда какая-то шальная пуля попала в храброго начальника. От этой раны и скончался князь Челокаев…
Здешний отдел Красного Креста образовал четыре санитарных отряда, по числу отрядов войск, действующих против турок: эриванский, александропольский, ахалцыхский и рионский. В каждом санитарном отряде находится особый уполномоченный, а всеми ими заведует генерал Толстой, который еще в Тифлисе и будет, кажется, состоять при Главной квартире. На Поти-Тифлисской железной дороге приспособлены 32 вагона для перевозки раненых, но из этих вагонов только четыре пассажирские (3-го класса), остальные же товарные. Между тем, товарные вагоны, как объяснил мне г-н Толстой, оказываются совсем неудобными. Они не имеют проходных дверей, так что во время движения поезда каждый вагон находится в изолированном положении, что затрудняет оказание врачебной помощи; для этого требуется всякий раз остановка поезда. Сверх того, двери товарных вагонов раздвигаются довольно широко и как раз на средине боковой стены вагона, что может беспокоить больных, особенно при дурной погоде; наконец, во время движения поезда нет почти никакой вентиляции. Обо всем этом предположено было доложить здешнему общему собранию Красного Креста, чтоб устранить указанные неудобства.
Из разговора с генералом Толстым я узнал о большой необходимости в машинах для выделки льда.
Я вызвался послать телеграмму об этом в Петербург. Генералу Толстому очень понравилась моя мысль, и он обещал доложить об этом августейшей председательнице тифлисского отдела Красного Креста, Великой княгине Ольге Федоровне. Нужно заметить, что лед здесь ценится чуть не на вес золота; несмотря на заготовки, его далеко не хватит для потребностей раненых, а летом, когда наступит жара, заготовленный лед, представляющий тонкие пластинки, быстро растает. При таких обстоятельствах спасительным средством могут явиться только машины, приготовляющие лед. Чем более таких машин будет выслано, тем лучше; но желательно получить по крайней мере четыре — по одной на каждый из санитарных отрядов. Пусть родина вспомнит об участи раненых, которых теперь здесь наберется уже несколько сот! Теперь миллионы жертвуются на облегчение участи сражающихся за общее дело отечества, найдутся, конечно, охотники пожертвовать и означенные машины. Не следует забывать, что лед предохранит не одну рану от гангрены и вообще от печального исхода!
ГЛАВА ВТОРАЯ
На неприятельской земле
Из Тифлиса до Александрополя я ехал ровно двое суток благодаря задержкам на почтовых станциях и проливным дождям, испортившим дорогу, верст на 40 нешоссированную к стороне Александрополя. Промокший и разбитый, въехал я в пограничный наш город, в надежде отыскать в нем теплую комнату и сколько-нибудь сносный обед. Последние станции я ехал вместе с молодым офицером, князем Вяземским, внуком маститого поэта, перешедшим из гусар в горско-моздокский казачий полк, и с прапорщиком собственного Его Величества конвоя, М., также спешившим в армию.
Александрополь встретил нас негостеприимно. Это была сплошная яма жидкой грязи слоем не менее полуаршина, среди которой неприглядно торчали почти незаметные сакли с плоскими земляными крышами. Нужно удивляться, как могли разместиться в этом грязном городишке наши войска с корпусным и дивизионными штабами в течение долгих месяцев бесконечного выжидания войны. Кое-где в виде оазисов виднелись, впрочем, европейски устроенные дома да две-три церкви. К сожалению, александропольские гостиницы не нашли себе приюта в этих домах. Не без труда отыскали мы свободный номер в низеньком, грязном строении, носившем громкое имя: гостиница «Европа». Эта «Европа» оказалась хуже всякого буйволятника, в котором, по крайней мере, тепло. На дворе нас мочил дождь и бил град; в отведенном же номере мы очутились буквально под ливнем, немилосердно сочившимся сквозь потолок. Просьба отопить комнату, чтоб хоть немного избавиться от сырости, встречена была горячим протестом, опиравшимся на май месяц, который выглядел хуже петербургского октября, и указаниемна дороговизну дров, доходивших до 80 р. за сажень. Не менее горячее удивление вызвано было в хозяине предположением отобедать. Был уже четвертый час, когда, по его мнению, каждый порядочный человек в Александрополе перестает даже сознавать, что существуют на свете необедавшие люди. Вообще, с приезжими в Александрополе обращаются, как с иноплеменниками, которых можно подвергать всяким притеснениям, и не только не грех обобрать, но совершить это само небо повелевает. Едущие в армию, не имеющие знакомых или протекции, предоставляются на полный произвол трактирщиков и торговцев. За нечистую, сырую, не защищающую даже от дождя комнатку в три квадратные сажени дерут по два рубля в сутки, и вы должны считать себя еще счастливым, что не осуждены пребывать на улице, среди невылазной грязи.
Представившись коменданту, который живет в крепости, в версте от города, и посмотрев те четыре гладкоствольные орудия, которые являлись единственными представителями нашей осадной артиллерии при взятии Карса в 1855 г., мы сосредоточили все наши заботы и мечты на том, как бы скорее выбраться из Александрополя. Между Александрополем и нашим лагерем у Заима действовал уже телеграф и существовало почтовое сообщение; но на вновь учрежденных станциях имеются только по три тройки, предназначенные исключительно для возки курьеров и почтовой корреспонденции. Можно было нанять фургон у молокан, довольно густо поселенных вокруг Александрополя, за живописным Делижанским ущельем, на холодном и бесплодном перевале через Алагезские горы (замечу, кстати, что поселенные здесь молокане сохранили в одежде и постройках своих крупнейшие черты народного быта какого-нибудь Моршанского уезда); но как ни приятно было иметь дело с соотечественниками, заброшенными на дальнюю чужбину, мы предпочли купить лошадей и отправиться в Заим верхом. Нам сказали, что в лагере очень трудно достать верховых лошадей, без которых немыслимо обойтись в отряде; да и дорога для колес тяжела и неудобна. Едва ли не весь Александрополь узнал, что нам необходимы лошади, и на другой же день усатые армяне стали ловить нас в гостинице, на улице, в лавках с предложением своих услуг. Обдавая грязью, усердно работая ногами и плетью, крича во все горло, лихо скакали пред нами барышники, выхваляя достоинства своих малорослых прыгунов на жиденьких и почти всегда разбитых ножках. Хотя и за сравнительно дорогую цену, но, тем не менее, мы скоро приобрели кое-каких лошадей и запаслись всем необходимым для предстоящей дороги. Переезд через границу дозволен только днем. Поэтому, проведя еще ночь в Александрополе, мы только на следующий день, в девять часов утра, двинулись к Арпачаю, снабдившись пропускными билетами от воинского начальника. Небольшой караван наш состоял из нас трех и четырех армян, нанятых для перевозки вещей. Мы имели воинственный вид, вооружившись шашками и револьверами; три армянина высоко громоздились на вьюках, совершенно покрывавших, от хвоста до гривы, жиденьких лошаденок; четвертый, самый старший армянин, гарцевал без груза, играя роль проводника и распорядителя. Мы назвали его начальником нашего штаба. Все эти армяне были также вооружены, кто чем попало: шашками, кинжалами, уродливыми турецкими пистолетами, а у одного за плечами торчала даже персидская винтовка, более опасная, конечно, для самого владельца, нежели для неприятеля. Погода на этот раз поблагоприятствовала. Небо очистилось от облаков и солнце сильно пекло, когда мы подъехали к Арпачаю, составляющему нашу границу с Турцией. Эта узенькая речонка протекает верстах в двух от Александрополя и через нее перекинут теперь мост, быстро сооруженный: при переходе нашей пехоты, артиллерии и военного обоза за границу. У моста, с обеих сторон реки, расположено несколько каменных построек. Это были наш и турецкий пограничные блокгаузы. Тут-то 12 апреля разыгрался один из тех эпизодов, которыми, в виде неприятного сюрприза, были поражены передовые турецкие войска, когда наша кавалерия, при первой вести об объявлении войны, быстро перенеслась за границу и почти без выстрела захватила в плен или обратила в бегство неприятельские разъезды и посты. С любопытством смотрел я на эти каменные постройки, в которых еще недавно краснели фески турецких солдат, и у которых виднелись теперь спокойные и приветливые лица наших солдатиков. Какое-то неизведанное, трудновыразимое чувство овладело мной, когда наши лошади застучали копытами но доскам небольшого моста, перекинутого через Арпачай. Часовой делает честь; еще шаг — и мы на турецкой земле, в чужих владениях. Те же струи реки, такая же каменистая почва, сквозь которую скупо пробивается бедно зеленеющая трава и редкий полевой цветок, а между тем, там наше, родное, а здесь — чужое, турецкое. И задумчиво оглядываешься назад, точно стараясь отыскать, где скрывается эта невидимая черта, которая отделяет родину от чужбины, а в воображении, как бы в одной приветливой картине, обрисовывается вся, целиком, родная страна и та часть света, к которой она принадлежит, со всеми ее богатствами и учреждениями, со всеми результатами цивилизованной жизни и науки, с родными и знакомыми, и еще диче, пустыннее и безотраднее кажется расстилающаяся перед глазами картина другой жизни, другой части света.
— Пожалуйте, ваше благородие, бумагу; я сейчас сбегаю к капитану, — раздается вдруг приветливый голос, и ласковые звуки родной речи разгоняют задумчивость.
Предъявив наши бумаги словоохотливому офицеру, начальнику поста, очевидно, обрадовавшемуся случаю побалатурить с проезжими, мы продолжали путь. Дорога была совершенно пустынна. Время от времени на возвышенностях виднелись казачьи пикеты, главная задача которых сторожить телеграф, служащий как бы путеводной нитью и осязательным доказательством фактического завладения страной; эти же казачьи пикеты сопровождают почту и курьеров. Иногда мы обгоняли скрипучие арбы с артиллерийскими снарядами или стада, гонимые на убой в армию. Только издали, в глубоких оврагах, виднелись почти неприметные для глаза селения с турецким или армянским населением; указывали и на черкесские поселки, создавшиеся после окончательного покорения Кавказа, благодаря выселению некоторых горских племен с Кавказского хребта в Турцию. Ехали мы под палящими лучами солнца при неумолкаемых трелях жаворонка; горизонт замыкался высокой цепью гор, щедро покрытых снегом, веявшим холодом.
Многие в России имеют совершенно превратное понятие об этой части Малой Азии, считая ее по климату чуть ли не тропической страной. Не раз приходилось мне слышать совет запасаться как можно более летним платьем. Между тем, начиная от лесистого Делижанского ущелья, поражающего своими красотами даже самый избалованный глаз, местность быстро возвышается, и вся почти Древняя Армения находится на высоте от 6 000 до 7 000 футов над уровнем моря. Такая «высота» предполагает очень суровый климат. Деревьев здесь не видно до самого Саганлугского хребта; растительность довольно скудная, хотя хлеб в Карском пашалыке произрастает очень успешно, снабжая пшеницей наше Закавказье. Это объясняется тем, что в летние месяцы солнце берет, конечно, свое. Днем страшная жара, но малейший ветерок с гор заставляет помышлять о теплой одежде. Поэтому здесь почти никто не снимает толстого сюртука или черкески, а ночью можно согреться только под зимним одеялом, прикрывшись еще спасительной в непогоду буркой. Дожди и град падают беспрестанно, и почти ежедневно слышится гром.
В Кизил-Чахчахе, верстах в 20 от Александрополя, наши армяне потребовали сделать привал для корма лошадей. Мы нашли гостеприимный приют от солнца в сакле начальника поста, а кони наши угостились саманом и ячменем. Лошади здесь редко знают сено и вовсе незнакомы с овсом. Обычный их корм составляют ячмень и так называемый саман — мелко избитая пшеничная солома, происходящая от особого способа молотьбы хлеба. Хлеб молотят здесь какою-то доской с камнями внизу в виде зубцов, к которой припрягается лошадь. Снопы расстилаются на земле, работник садится на доску и погоняет лошадь. От этого солома мелко избивается, зерно остается внизу, а часть его, превращаясь в муку, смешивается с соломой. Этот род соломы составляет саман. При корме лошадей опытные люди, обыкновенно, подмешивают к саману ячмень, не давая его отдельно. Это заставляет лошадь хорошо пережевывать ячмень, делая его, таким образом, удобоваримой и питательной пищей. В летние месяцы важным подспорьем для корма лошадей и прочего скота служит трава. Из лагеря ежедневно все свободные от службы лошади высылаются на траву. Здешняя лошадь так привыкла к пастьбе, что при малейшей остановке, стоит только попустить поводья, как она склоняет голову, вытягивает шею и жадно щиплет траву, ловко выбирая ее между мелкими камнями, густо покрывающими землю.
После трехчасового отдыха мы снова сели на коней и часам к шести вечера достигли Кюрюк-Дара, знаменитого известной победой русских над турками в 1854 г. Имя Бебутова, как я имел случай убедиться, до сих пор живо сохраняется в памяти местного населения. Во время приближения нашего к Кюрюк-Дара налетела сильная гроза, воздух вдруг похолодел, и нас облило проливным дождем. Не желая измокнуть до костей и прибыть в Заим ночью, мы решили обождать рассвета в Кюрюк-Дара. Здесь расположен был небольшой наш лагерь, охранявший доставленную сюда осадную артиллерию и военный госпиталь, где находилось несколько раненых дагестанцев, участвовавших в том кавалерийском деле, в котором смертельно ранен был генерал Челокаев. Раненые размещались не только удобно, но даже роскошно; уход за ними очень усердный. Они спрашивали, знает ли Россия об их подвиге и что думают о них русские. Все они с твердостью переносят свои страдания.
На ночлег мы остановились в одной из саклей Кюрюк-Дара, неподалеку от лагеря. Хозяином нашим оказался очень гостеприимный армянин. Ввели нас в обширную землянку, наполовину ушедшую в землю и покрытую земляной крышей, поддерживаемой толстыми деревянными столбами и балками. Направо от входа устроен род ложи с двумя широкими прилавками, параллельно лежащими низко на полу и расположенными по обеим сторонам прочного, довольно прихотливо устроенного камина. В камине теплился огонь, который ради нас не замедлили оживить несколькими грудами кизяка и охапкой щепок. За этим почетным отделением, устланным коврами, простиралась обширная конюшня, в которую взяли наших лошадей и где находились также у своих стойл хозяйские буйволы, коровы и бараны. Подобное помещение, где находят одинаковый приют люди и скот, называется, обыкновенно, у русских буйволятником. В буйволятнике — навозный воздух, несмотря на достаточное число отдушин в крыше; но воздух этот считается здоровым и, действительно, переносится легко, особенно, когда приходится укрываться от дневного зноя или ночного холода. Ночью, когда все улеглось спать, и в буйволятнике слышался только густой храп и хруст самана на зубах лошадей, мне чудилось при мерцающем свете догоревшего камина, что я нахожусь в каких-то катакомбах с их таинственной обстановкой и бесконечной, скрывающейся в густом мраке вереницей запутанных, неизведанных проходов. Для полноты картины недоставало только разбойников; но взамен их вокруг нас находились радушные армяне, усердно выражавшие свою преданность русским и русскому царю и заявлявшие лишь желание, чтоб их снова не отдали во власть турок. Один старик-армянин говорил:
— Русские за все платят, ничего даром не возьмут; господа хороши, солдат также добрый и хороший. Турки же все грабят. Лес нужен — давай лес, арба нужна — давай арбу, скот нужен — давай скот, хлеб нужен — давай хлеб, деньги нужны — давай деньги. Все возьмет, ничего не платит!..
Вот таким-то способом снабжены в изобилии всем необходимым турецкие войска и крепости. Нужно заметить, что толки и слухи, распространенные слишком усердными чернильными патриотами, о том, что турецкие войска представляют вид голодной толпы оборванцев, обреченной на всякие лишения, оказываются совершенно ложными, по крайней мере, на малоазиатском театре войны. В Ардагане нашли громаднейшие запасы всякого военного довольствия. Нам досталось до 12 000 четвертей хлеба. Турецкие палатки очень любимы многими в наших войсках, отличаясь от русских конусообразным своим видом. При завладении турецким лагерем в палатках всегда находят хорошую пищу, пшеничные галеты, представляющие лакомство в сравнении с нашим сухарем; посуду, большей частью медную, одеяла и тюфяки, которыми снабжены почти все солдаты. Офицерскис палатки у турок гораздо роскошнее наших и изобилуют коврами и разными вещами английского производства. Одежда у солдат новая и из тонкого сукна. Я писал уже, кажется, о том, как богато снабжены турецкие войска и крепости оружием, ружейными патронами и артиллерийскими снарядами. В Ардагане у турецких солдат имелся двойной комплект ружейных патронов и, сверх того, в траншеях и рвах для стрелков расставлены были ящики с раскупоренными патронами. От этого изобилия снарядов, быть может, и не велики наши потери под Ардаганом. Турки стреляли без счета, плохо целясь и скрываясь за брустверами, опасаясь редких, но метких выстрелов наших солдат.
На рассвете, сопровождаемые усердными поклонами хозяина и его соседей, мы снова сели на коней. Несколько рублей, данных за ночлег и корм лошадей, приняты были с великой благодарностью. Следует заметить, что здесь, во всем Карском пашалыке, наши кредитные билеты обращаются совершенно свободно. В золоте до сих пор не встречается надобности, и оно гораздо дешевле, нежели в России. Один чересчур предусмотрительный человек, имея в виду, что он едет, некоторым образом, за границу, запасся золотом в Москве; каково же было его изумление, когда в Александрополе ему давали только по 5 р. 15 к. за полуимпериал! Турецкие же кредитки лишены всякой цены. Под Карсом я видел турка, слезно жаловавшегося на какого-то всадника из карапапахов за то, что тот заплатил турецкими бумажками за купленную лошадь. Турок считал себя низко обобранным. Турецкие бумажные деньги покупаются здесь «на память». За бумажку, равную 10-ти рублям, платят, например, рубля полтора. Добывается и турецкое золото — для запонок.
По дороге из Кюрюк-Дара в Заим уже совсем другие впечатления легли на душу. Нам уже не казалось, что мы на чужбине. Эти рубли, охотнее принимаемые, нежели турецкие деньги, этот никем не тревожимый телеграф, радушные поклоны встречных поселян, совершенно безопасный путь, слышимый время от времени звук валдайского колокольчика под дугой родной тройки, мчащей курьера, — все это развеселило нас, и, шутя, мы спрашивали нашего проводника: «Уж не заблудились ли мы и не едем ли где-нибудь но Саратовской губернии вместо Малой Азии?»
Уже два раза эта часть Малой Азии, составляющая продолжение нашей Армении, завоевана была русской кровью; два раза значительнейшая часть местного населения встречала радушно русские войска и русскую власть; но два раза надежды их были обмануты: и после 1828 г., и после войны 1853–1856 гг. они снова подпадали под деспотизм турецкого владычества, вымещавшего свои военные неудачи на всех, кто только расположен к России. Будет ли обмануто это население и в третий раз? Одно довольно видное лицо из армянского духовенства высказало мне упрек, что и русская печать, и русское правительство забыли будто бы, что христиане существуют и в Малой Азии, что христиане эти не менее славян угнетаются и гораздо более их мечтают о присоединении к России.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Первый день в лагере
Солнце ярко светило, воздух был прозрачен, когда я и мои спутники подъезжали к нашему лагерю у селения Заим. Тем не менее, не было жарко. Напротив, северный ветер, резко вырываясь из горных ущелий, окружавших горизонт, заставлял по временам ежиться и забывать, что это была середина мая и что мы находились на три тысячи верст южнее Петербурга. Уж верст за десять, с возвышенности, неожиданно забелели пред нами палатки заимского лагеря, занимавшие правильными рядами и отдельными группами довольно обширное плато над обрывистым, крутым оврагом, где узкой лентой протекал Карс-чай. Непривычный к горному воздуху глаз сокращал расстояние. Казалось, что до лагеря рукой подать, и, повинуясь тому невольному чувству, которое побуждает каждого путешественника спешить, чтоб скорее добраться «до места», мы ускорили шаг лошадей. Прошел, однако, добрый час прежде, нежели мы подъехали к лагерю. Пришлось еще подождать несколько отставшие вьюки: невозмутимые армяне, тащившие на своих лошаденках наши вещи, не слишком торопились, очевидно, не разделяя нашего нетерпения. Судя по тем бумагам, формальностям и разрешениям, которые потребовались для выезда моего из Тифлиса и Александрополя, а также при переезде через пограничную черту на Арпачай, я приготовился к целому ряду остановок и опросов при въезде в лагерь. Но вот мы спустились в овраг, отделявший нас от лагеря, вот мы подымаемся вверх по крутой, идущей зигзагами дороге на то плато, на котором начинаются уже палатки, но ни заставы, ни малейшего караула нет, никто нас не останавливает, никто не спрашивает, что мы за люди и зачем приехали. На дороге людно, точно вы въезжаете в город или торговое село в день базара, в лагерь и из лагеря тянутся повозки, арбы; слышатся понукания возников, скрип несмазанных осей. Навстречу попадаются казаки, всадники из туземцев; безоружные солдаты в шинелях или мундирах нараспашку то и дело сбегают в овраг или подымаются по вытоптанным тропинкам из оврага в лагерь; но никому до нас дела нет, редко даже кто удостаивает нас рассеянным взглядом. Вот мы, приосанившись и подбодрившись, на разгоряченных лошадях, проезжаем мимо первых палаток лагеря. Дежурные солдаты спешат на линейку; вот, думается мне, тут-то нас остановят и спросят пропуски; но ничуть не бывало: дежурные выбегают только для того, чтоб отдать честь моим спутникам-офицерам, вытянувшись в струнку и приложившись к козырьку. Палатки вытянуты в стройные линии с интервалами по ротам, батальонам и полкам. Некоторые из них приподняты, позволяя видеть внутренность этих военных жилищ. Солдатики лежат или сидят, что-нибудь работая. Кто чинит сапог, кто пришивает пуговицу; слышится неясный говор, доносятся слабые звуки песни, затянутой в полголоса. Сомкнутые пирамидами ружья стоят перед палатками. Вот барабан, и на барабане положено знамя, возле которого ходит часовой с ружьем. Часовой тоже отдает честь.
— Где Корпусный штаб? — спрашиваем мы встречного унтер-офицера.
— Корпусный штаб? А вот, прямо, где кибитки…
И по направлению указательного перста унтер-офицера мы замечаем среди лагеря белые, полотняные верхи нескольких десятков длинных немецких фургонов. Возле них виднеются какие-то кучи, прикрытые кожею; там и сям, точно пятна, чернеют войлочные, похожие на стоги, киргизские палатки; на площади одиноко зеленеет своей выкрашенной парусиной походная церковь, а далее опять белеют ряды полковых палаток. Направо от нас, на втором плане лагерного расположения, растянулись артиллерийские парки. Проехали кибитки, оказавшиеся корпусным обозом, замеченные издали кучи, прикрытые кожами, принадлежали к интендантским складам. Наконец, на новый вопрос, «Где Корпусный штаб?» нам отвечали: «Это и есть Корпусный штаб». Мы очутились среди нескольких десятков офицерских палаток, неправильными линиями занимавших довольно обширное пространство. Там и сям стояли большие палатки, в которых помещались различные военные управления; это были «присутственные места» того населения, в среду которого я должен был войти.
Очутившись сразу в этой чуждой, совершенно новой обстановке, где не было ни души знакомой и где, казалось, никому до меня дела не было, среди малоазиатских степей, за тысячу верст от родины, невыразимо грустное чувство одиночества овладело мной. В моей сумке было десятка два рекомендательных писем, которыми снабдили меня добрые знакомые в Петербурге и Тифлисе, но вопросы: как мне доведется устроиться, благоприятно ли встретят корреспондента в армии? — не могли не тревожить меня. Не успел я, однако, слезть с лошади, как ко мне подошел господин в той полувоенной, полугражданской форме, которую носят чиновники военного министерства. Он спросил, не корреспондент ли я и назвал мою фамилию. Я подтвердил эти догадки и поспешил пожать руку и узнать фамилию первого лица, которое приветливо встретило меня в лагере. Г-н Д-ский, занимавший должность делопроизводителя в канцелярии по гражданским делам, удовлетворил мое любопытство и гостеприимно пригласил зайти в свою палатку. Я поспешил представить ему моих спутников, которые тоже, очевидно, находились в некотором недоумении, что им делать. Тут узнали мы, что командующего корпусом генерал-адъютанта М.Т.Лорис-Меликова нет в лагере. Еще 15 мая он выступил с колонной генерал-лейтенанта Геймана и должен был находиться где-то на юге от Карса. С этим отрядом находился и начальник Корпусного штаба, генерал-майор Духовской. Между тем, в выданном мне в Тифлисе «свидетельстве» было сказано: «Поставляется непременным условием, по прибытии на место явиться в Корпусный штаб и подчиняться во всем установленным для корреспондентов правилам, не допуская себе никаких корреспонденций и сообщений без разрешения командующего корпусом и просмотра их начальником Корпусного штаба». Я спросил г-на Д-ского, могу ли я считать, что первое из возложенных на меня обязательств выполнено, именно, что я явился в Корпусный штаб? Предлагать вопросы, однако, всегда легче, нежели на них отвечать: часть Корпусного штаба была здесь, другая же, и самая существенная, находилась в отсутствии с корпусным командиром. Г-н Д-ский посоветовал всем нам представиться коменданту. Узнав, что у меня нет палатки, он выразил успокоительное предположение, что, вероятно, комендант прикажет дать палатку.
— Я вас сразу узнал, — прибавил он, — о вас бумага пришла и фотографические карточки присланы. Очень похоже!..
В том, что иные «бумаги» приносят великую пользу, я никогда не сомневался; теперь же мне пришлось в первый и, нужно прибавить, в последний раз убедиться в пользе распоряжения, заставившего меня в Тифлисе снять и представить в штаб около десятка фотографических карточек. Благодаря этим карточкам я без замедления познакомился с г-ном Д-ским, человеком, как видно, очень добрым и отличающимся тем сердечным радушием и дурным выговором, какими обладают многие малороссы, несмотря на десятки лет, прошедшие со времени отъезда их с родины, и вращение «в чужих людях». После этого случая никто и никогда не упоминал даже о фотографических карточках, и они, кажется, так и провалялись в Корпусном штабе. По крайней мере, мне не была выдана, как обещали в Тифлисе, «засвидетельствованная карточка», и ни разу у меня ее не спрашивали.
Пошли мы к коменданту. Палатка его находилась в двух шагах от караула или гауптвахты. Это были пять или шесть палаток; перед некоторыми из них стояли часовые, служа живым указанием, что они разыгрывали роль парусинной тюрьмы. Впереди, как обыкновенно, помещались ружья в козлах, а перед ними по гладко вытоптанной дорожке прохаживался караульный часовой, то и дело останавливавшийся, чтоб отдать честь беспрерывно проходившим мимо офицерам. Неподалеку, возле обыкновенной офицерской палатки, вбит был шест и на нем развевался продолговатый синий флаг с надписью «Комендант». Ошибиться, следовательно, было невозможно. Вестовой отвечал нам, что «комендант отлучился». Отлучка эта продолжалась, однако, не особенно долго, так как мы не успели соскучиться в нашем выжидательном положении; появился высокий, полный, с большими усами офицер в полковничьей, общеармейской форме. Он шел суетливо, как человек занятый, имея вид тех людей, которых обыкновенно окрещивают названием «хлопотун». Подходя, он что-то и кому-то кричал; подвернувшегося армянина, очевидно надоедавшего с какою-то просьбой, он, не останавливаясь, приказал взять на гауптвахту и, искоса бросив взгляд в нашу сторону, прямо подошел к нам. Сомневаться было нечего, это и был корпусный комендант, полковник Арцышевский. Мы представились и удостоились любезного приема. Офицерам г-н Арцышевский указал, что они должны явиться к находившемуся в лагере помощнику Корпусного штаба, полковнику Немировичу-Данченко, а мне предложил, если угодно, немедленно ехать в отряд генерала Геймана, где находился корпусный командир, а если угодно — обождать его приезда, ожидавшегося на днях.
— Только нужно ехать немедленно, — прибавил комендант, — сию минуту я отправляю к корпусному коменданту почту с конвоем; при этой оказии могу отправить и вас. Как хотите, подумайте…
Сказав это, корпусный комендант вышел из палатки и снова послышался его громкий голос, распекавший казаков, которые должны были везти почту и что-то замешкались.
Я не решился воспользоваться предложением коменданта: моя лошадь сделала уже порядочный переход в этот день, а до отряда генерала Геймана было не менее 50 верст. Выйдя вслед за г-ном Арцишевским, я поблагодарил его за внимание и заикнулся насчет палатки.
— У вас своей нет?
— Нет… Я совершенно налегке; мне сказали как можно менее вещей иметь…
Г-н Арцышевский несколько поморщился, но, тем не менее, обещал дать палатку. Мне показалось, что я сразу потерял на несколько процентов в глазах коменданта. Роль просителя вообще играть тяжело. Корреспонденции с театра войны явление у нас совершенно новое; оно только в первый раз создавалось. Я полагал, что военные корреспонденты имеют одинаково важное значение как в интересах общества, так и в интересах армии, которая неразрывными узами связана с этим обществом. Подчиняя корреспондентов известным, довольно строгим условиям, возлагая на них большую ответственность, военное начальство, думал я, будет оказывать нам, по крайней мере, тот minimum внимания, если не попечения, на который вправе рассчитывать не только офицер или солдат, но каждый подводчик, маркитант или другое лицо, тем или другим путем связанное с армией или вынужденное искать в ней приюта и покровительства. Если, рассчитывал я, всякий консул уважающей себя страны обязан оказывать всевозможное содействие пребывающим за границей подданным того государства, которое он представляет, то тем более это содействие обязательно для начальства армии, находящейся на неприятельской территории и, особенно, в войне с таким неприятелем, как турки, где за пределами лагерной линии представляется уже довольно вероятный риск быть ограбленным или убитым. Тут вы, волей-неволей, связаны с армией. Вы не можете отыскать себе пристанища за пределами лагеря; будь у вас полные карманы золота, вы можете умереть от голода, если военное начальство не захочет придти вам на помощь; ваша лошадь будет без пищи и присмотра, если вам не окажут содействия; вы останетесь даже без крова, представляемого полотном палатки, если это входит в «виды и соображения» того начальства, во власти которого вы всецело очутились. Получив позволение быть в действующем отряде, я полагал, что тем самым разрешаются и все те сомнения, которые могли бы возникнуть относительно условий моего пребывания в лагере. Это все равно, представлялось мне, если б получить разрешение быть на военном корабле, отправляющемся в заграничное плавание; из этого разрешения для меня вытекала бы обязанность подчиняться во всем распоряжениям капитана корабля и морской дисциплине; но, взамен того, и капитан обязан был бы оказывать мне то внимание и попечение, которое возлагается на него по отношению ко всему населению корабля, без изъятия; в противном случае неминуемо очутиться в самом плачевном, беспомощном положении. Вопрос о палатке разрешался очень просто: если она имелась в запасе, то отчего же ее не дать; если не было, то на нет и суда нет. Палатки имелись, но мне сразу дали понять, что отпускается она в виде снисхождения, меня сразу поставили в роль просителя, точно палатка составляла собственность не казны, а г-на Арцышевского, и военный корреспондент был менее вправе ей пользоваться, нежели денщик, чистивший сапоги и ставивший самовары тому же г-ну Арцышевскому. Это был первый намек на то положение, которое создано было в нашем штабе для корреспондентов.
Я не ставлю этого в упрек г-ну Арцышевскому и констатирую только факт. Отношения к корреспондентам для него были совершенно новы, и не от него одного зависело их установить. Он знал, как ему обращаться с офицером, пребывающем в лагере, он не задумывался определить свои отношения к армянам, привезшим ячмень или пригнавшим барана на лагерный базар; но что за птица такая военный корреспондент, выше или ниже его положение сравнительно с маркитантом, например, или подводчиком, и какие вообще «мероприятия» требовались относительно этого рода личностей — г-н Арцышевский, как и многие другие, мог и не иметь ясного понятия. Не то это «представитель пера», обязанный только воспевать гимны и оды о необыкновенных подвигах начальства и «близких» к нему; не то это «критик», даже своего рода «шпион», могущий «выдать» то, что считается выгодным держать в секрете не только до известной поры, но, по возможности, и навсегда. В первом случае это «свой человек», которому и угодить не мешает, в последнем — враг, терпимый только в виде особого снисхождения до первого удобного случая, который может представиться, чтоб его притеснить или даже вовсе «упразднить». Итак, я вовсе не виню г-на Арцышевского, хотя он и первый в лагере дал мне понятие о той тягостной роли, которая выпадает на долю военного корреспондента, о тех «приливах и отливах», которыми знаменовались отношения к корреспондентам некоторых лиц в штабе.
От коменданта я естественно возвратился к моему первому покровителю в лагере — г-ну Д-скому. Дальнейшие представления пришлось отложить. В заимском лагере начальником остался генерал-лейтенант Девель, но в это время он был на рекогносцировке карсских укреплений. Ахалцыхский отряд, которым командовал Ф.Д.Девель, был упразднен после взятия Ардагана, и 39-я пехотная дивизия присоединена к александропольскому отряду, который с этого времени представлял «главные силы» действующего корпуса на малоазиатской границе. На ту же рекогносцировку поехал и помощник начальника Корпусного штаба, полковник Немирович-Данченко. За неимением кому представляться, я сосредоточил свои помышления на лошади и палатке. В том и другом помог мне г-н Д-ский. В этом случае оказался особенно влиятельным поручик С., имевший начальство над нестроевой командой лагеря, т. е. над всели денщиками, рабочими и проч.; в его же ведении находились палатки, и он же был помощником лица, заведывавшего провиантской частью Корпусного штаба. Удостоившись представления такому многозначащему поручику, я скоро имел удовольствие удостовериться, что лошадь моя не умрет с голода и что мне не придется пребывать под открытым небом. Четыре солдатика притащили палатку и стали ее разбивать. Это была двойная, солдатская палатка. Разбивается она так: потолок ее поддерживается по самой средине столбом аршина три высоты; от вершины этого столба внутри полотна идут четыре веревки, которые проходят через отверстия, сделанные в каждом из четырех углов палатки, образуемых крышей и боками ее; веревки натягиваются и привязываются к кольям, вбитым снаружи палатки, на каждом из ее углов; затем внутри, в каждом углу, веревки подпираются еще четырьмя кольями, аршина в два длиной, а низ полотна оттягивается в противоположные стороны и прикрепляется к земле маленькими привязанными к потолку колышками. Благодаря этому снаружи палатка имеет четыре стенки, из которых каждая вверху уже, нежели внизу, и расположена покато, от крыши в земле; а крыша ее имеет вид четырех треугольников, соединенных своими боковыми сторонами. Отверстие, сделанное в полотне одной из стенок, которое можно отстегнуть или застегнуть, играет роль двери. Чтоб войти в солдатскую палатку, нужно согнуться и пройти шаг или два прежде, нежели поднять голову. Затем прямо перед вами, как раз посредине, находится центральный столб, около которого можно выпрямиться; сидеть же, даже на стуле или кровати, можно совершенно удобно почти у самых стенок палатки. В такой палатке на земле могут вполне свободно разместиться человек пять-шесть, а в крайности даже до десяти; но кроватей можно поставить не более трех, оставив посредине, у столба, небольшое пространство, на котором можно было бы повернуться. Для одного же лица солдатская палатка представляет роскошное помещение, если вы можете обставить ее комфортабельно. Поблагодарив, по русскому обычаю, строителей моего жилища, я вошел в палатку и остановился в раздумье. В одном углу помещался мой скромный чемоданчик в виде саквояжа; переметные сумки, бурка и кожаное пальто, составлявшие остальное мое имущество, свалены были возле; в другом углу бесформенной кучей лежали временно вещи моих спутников. Остальное пространство занято было травой вперемешку с камнями, которыми, как уж я говорил, щедро усеяны все поля Армении. Я взял бурку, разостлал ее возле одной из стенок палатки и сел. В таком положении мое жилище представилось мне в значительно большем размере. Смотрю я в противоположный, незанятый угол палатки, и кажется мне, что он удаляется до бесконечности, точно аллея из вековых лип. Беспорядочно разбросанные, причудливой формы, камни торчат из земли и, в свою очередь, принимают в моих глазах большие размеры. «Зачем и кто их набросал?» — думается мне. И вспоминаю, что вся эта часть Малой Азии, как и Кавказ, представляет видимые следы вулканических переворотов. Титанические подземные силы вздули, как пузырь, эту землю, на несколько тысяч футов над уровнем моря, выдвинули эти гигантские горы, залили лавой эту поверхность, разбросали дождем мириады камней, начиная от громадных, необъятных скал, до этих ничтожных булыжников, которые едва заметишь под ногой. И вот эта лава застыла, покрылась сочной травой, и я сижу на ней, как у себя дома, точно где-нибудь на Надеждинской, в своем кабинете. Но сидеть, однако, оказалось очень неудобно; на бурке нужно уметь располагаться по-азиатски. Я скоро почувствовал, что ноги у меня лишние, что мне некуда их девать; попробовал протянуться и опереться на локоть, но через несколько минут обомлел и локоть. Я притянул саквояж и уселся на твердую часть его; скоро и это положение надоело. Как же я буду писать, думается мне; да и о чем писать? Ничего еще я не знаю, все это так ново, так чуждо. Как я приехал, как встретил меня комендант? — но кому это интересно, этого ли ждет наше общество от корреспонденции «с театра войны»? А тут никакой войны и никакого театра нет; да и пиши не иначе, как после «надлежащего просмотра». И опять невыразимо грустное чувство одиночества и неудовлетворенности закралось в мою душу…
Пришел один из моих спутников, прапорщик М. По лицу его я сразу узнал, что и он был не в своей тарелке. Оказалось, что он еще менее счастлив: о нем «бумага не пришла», и до представления корпусному командиру и его решения никто в штабе не знал, что с ним делать. А он-то мечтал о схватках боевых и удалых налетах! Я пригласил М. остаться со мной и расположиться в моей палатке пока придет бумага или выйдет о нем решение. Признаюсь, мне даже приятно было, что «бумага не пришла»; вдвоем и скучать, и бездействовать веселее…
— Пойдемте лагерь осматривать, — сказал я.
— Да и поесть не мешает, — подбавил М.
Я вспомнил, что с раннего утра мы почти ничего не ели, и что проехав двадцать верст верхом, позаботиться о пище, действительно, не мешает. На вопрос «Где бы поесть?» кто- то из штабных отвечал, что через четверть часа будет готов «корпусный обед» и что, без сомнения, я буду обедать в «корпусном табльдоте». Прежде всего я постарался осведомиться, что это такое «корпусный табльдот»? Оказалось, что на суммы, отпускавшиеся в распоряжение корпусного командира, генерал-адъютант Лорис-Меликов приказал нанять особого маркитанта, на обязанности которого лежало давать обед и ужин чинам корпусного штаба, приглашенным к этому столу безвозмездно. Не представившись корпусному командиру, я не решался, конечно, воспользоваться корпусным табльдотом. Мы отправились обедать в частный ресторан и попали к м-м Пьер. Это была квадратная палатка с какими- то странными изображениями на крыше. От времени или дождя изображения эти побледнели, но все таки можно было разглядеть двух львов или собак, прыгающих на какую-то рогатку, имевшую претензию изображать солнце. Шутники говорили, что эту палатку подарил м-м Пьер сам Насреддин, персидский шах, в знак не только своего дружественного нейтралитета, но, некоторым образом, даже неравнодушия. Сама м-м Пьер всегда весело отшучивалась на подобные замечания. Она родом мингрелка, но бывала в Париже; муж ее, по профессии парикмахер, также из туземцев и носил имя Пьетро; «Пьером» же он назвался ради процветания своего ремесла, на том основании, что самым варварским образом мог ломать французский язык. Около палатки торчала вывеска: «Парикмахер Пьер»; но не на парикмахерском искусстве зиждились дела семейства Пьер в лагере; центр тяжести их лежал в маркитанской части, где главой, очевидно, была супруга. Умная, энергическая женщина хлопотала с утра до ночи; не разыгрывая в лагере роль Минервы, она, вместе с тем, умела поставить себя к посетителям в такие отношения, которые можно характеризовать выражениями: «язык без костей», а «рукам воли не давай». В палатке ее всегда было людно. Так было и в ту минуту, когда я вошел в нее в первый раз. Кругом двух-трех столов, составленных и протянувшихся от входа до противоположной стенки, густо сидели офицеры на деревянных скамейках, табуретах, ящиках с товарами и пустых. Тут были пехотинцы, артиллеристы, драгуны, как оказалось, Тверского полка. На столах то и дело появлялись неизбежные котлеты, шашлык, коньяк и, главным образом, кахетинское вино. Хозяйка беспрерывно сновала с одного конца палатки в другой, причем ей иногда приходилось перелазить через ящики; ближайшие посетители, без сомнения, спешили оказать м-м Пьер помощь на этих «перевалах». Оживленный говор, смех, чоканья наполняли несколько удушливый воздух палатки. Когда мы вошли, ближайшие у входа посетители потеснились и дали нам место. М-м Пьер не замедлила обратить на нас свое благосклонное внимание. Признаюсь, не без некоторого чувства осторожности вошел я в эту компанию; но не прошло и нескольких минут, как я удостоверился, что мы поладим, что армия не только не будет враждебно смотреть на корреспондентов, но и отнесется с полным уважением к их назначению. Шел разговор о ближайших событиях дня, о последней рекогносцировке и, конечно, об Ардагане. Незаметно, втянулся в разговор и я, желая узнать от участников «всю истину» насчет взятия этой крепости; но участники народ странный: почти всегда они сосредотачивают весь интерес своих откровений на разных мелочах и большей частью на собственной личности. Узнал я, что их вовремя не пустили преследовать неприятеля; другие говорили, что это нарочно, что корпусный командир и пленных даже велел отпустить да еще и по рублю дал: пусть, дескать, турки знают, что мы их и в грош не ставим, пусть разбегутся и распространят панику на всю Малую Азию; кто-то сказал, что «паша был подкуплен» и что командующий корпусом «тонкий дипломат», но «участники» хором заглушили эту ни на чем не основанную сплетню и сослались на штурм, на сопротивление турок при взятии форта Гелляверды. Узнал я, что лошади в кавалерии совсем «подбились», что такую-то батарею «зарезали», то есть уничтожили ее лошадей, но впоследствии мне пришлось убедиться, что это общие мнения у всех кавалеристов жаловаться, что «лошади подбились, зарезаны». Первый раз ознакомился я, также, что такое «алаверды» и «якшиол», потому что скоро пошли круговые тосты, при которых эти слова произносятся гостеприимными грузинами. Словом, из палатки м-м Пьер я вышел, имея уже несколько хороших знакомых в кавказской армии, хотя многих фамилий я и не мог припомнить. Генерал Девель возвратился в лагерь, и я успел ему представиться. Прием был радушный. Генерал обещал предуведомить меня, когда будет следующая рекогносцировка. Когда я возвратился от него к своей палатке, уж вечерело. Тут меня ждало новое приятное знакомство. Меня искал старший адъютант осадной артиллерии, де Роберти, к которому у меня было письмо. Де Роберти сейчас же потащил меня к себе и, после чаю, несмотря на мои протесты, позаботился о моем ночлеге. Узнав, что по неопытности я не захватил даже кровати, он обещал мне достать ее на другой день, а также стол и табурет. На эту же ночь де Роберти приютил меня у своего знакомого, где была пустая постель, за временным отъездом ее хозяина.
Ночь была холодная. Почти не раздеваясь, расположился я на чужой походной постели, прикрывшись пледом и буркой и не снимая фуражки. Напротив меня лежал мой хозяин, также тщательно укутанный и в турецкой феске на голове. Феска эта была взята под Ардаганом и служила теперь отличным ночным колпаком.
Так благополучно окончился мой первый день в лагере…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Военно-полевые управления
Поделиться книгой: