Мамины субботы

Собравшаяся было поплакать мама внезапно обнаружила, что ее белый платочек куда-то подевался, и почувствовала укол в сердце: шутка ли? — потеря на Новый год. Только бы все обернулось к лучшему! Лиза замечает, что мама смотрит в ее сторону. Она тоже озирается и находит на подоконнике рядом с собой белый платочек. Обрадованная, она хватает его и торопится с ним к маме, как с флагом перемирия:

— Вы это ищете?

— Да, Лиза. Утром, до того, как в синагогу пришли хозяйки, я присела возле вашего окошка. Там-то я и оставила платочек, ведь здесь у стены темно, а зрение у меня уже слабое.

— Велинька, — говорит Лиза, трепеща перед Судным днем, — чтоб вам была радость от вашего сына. Что теперь читают? Вы же разбираетесь в святых книгах. В такой день, как сегодня, другие знания не приносят пользы.

Лиза намекает на то, что она знает русский язык.

Мама быстро перелистывает молитвенник Лизы и при этом думает, что соблюдение субботы — одно из важнейших условий подлинного раскаяния. Нельзя богобоязненной болтовней в Новолетие искупить грехи за целый год.

В женском отделении синагоги становится тихо, как в гнезде воркующих голубей перед бурей. В воздухе сгущается облако горечи. Доносятся стоны из измученных сердец. Гремит гром. Кантор начинает петь гимн «У-нсане тойкеф», и, прежде чем он доходит до слов «кто будет жить, а кто умрет», женское отделение синагоги уже тонет в потоках слез.

В Судный день перед предвечерней молитвой синагогальный служка стучит по столу: молящихся отпускают на полчаса.

Из женского отделения поспешно выходят молодые женщины, которым надо покормить грудных младенцев. Женщины постарше остаются на своих местах. Они отдыхают и беседуют между собой о невестках и внуках. Бедные женщины тоже остаются в синагоге. В обычные дни они замучены работой и у них нет времени зайти в святое место, так что хотя бы в Йом Кипер они хотят провести в синагоге весь день. И их очень удивляет, что Веля, торговка фруктами, завязывает свои книги в белый платочек, оставляет их на месте, а сама выходит на улицу.

Мама идет домой, чтобы покормить кошку. Животное не обязано поститься.

Не успев подойти к калитке своего двора, мама уже слышит, как орет кошка. Та издалека узнает шаги хозяйки и скребет когтями запертую дверь. Мама улыбается. Эта ее единственная улыбка за весь Судный день. У нее теплеет на душе оттого, что хоть какое-то живое существо к ней привязано. Кому еще она может довериться в своем одиночестве? Ее единственный сын в последнее время ходит хмурый, погруженный во мрак. Он постоянно сидит в кузнице и читает, читает. Она видит, что очень набожным он все равно не будет, и упрашивает его: ну что ты все сидишь в этой конуре? Выйди, погуляй немного. Ты же такой бледный, что аж синий. А он ей отвечает: «нет» — и становится еще мрачнее.

Мама открывает дверь, и кошка прыгает на нее. Вынув из шкафчика мисочку с зачерствевшим хлебом и вчерашним молоком, мама ставит его перед кошкой и говорит ей:

— Бездельница, что ты все валяешься в этой конуре? Выйди, погуляй немного.

Мама спохватывается, что она разговаривает с кошкой, как с сыном. Как же я измучена, думает она и слышит мяуканье. Лиза заперла своего кота, и он, проголодавшись, отчаянно орет.

Покормив кошку, мама немедленно возвращается в синагогу. Лиза беседует с другими мадамами вроде нее о платьях и работе, которая свалится на нее сразу же после Судного дня перед праздником Кущей. Увидев, как мама шагает к ней со строгой серьезностью, Лиза немного пугается. Она и впрямь не знает, чем она на этот раз согрешила против еврейства. В субботу перед Судным днем на прогулку с зонтиком она не выходила, а ее муж надевал талес[35] и молился. Мама отзывает ее в сторону:

— Лиза, вы заперли вашего кота. Идите дайте ему поесть. Он не обязан поститься.

— Я опоздаю на предвечернюю молитву, — говорит Лиза в страхе оттого, что она не успеет вымолить себе добрый год.

— Не важно, — уверенно, словно раввинша, выносит свой приговор мама, — Всевышний будет вас ждать. Ваши молитвы дойдут до Господнего престола вместе со всеми другими молитвами.

Лиза слушается и уходит кормить кота. Выходя из синагоги, она держит голову высоко и ступает так прямо, что, если бы ей на голову поставили полную керосиновую лампу, ни капли керосина бы не пролилось.

Люди собираются на предвечернюю молитву. Мама, вместо того, чтобы погрузиться в чтение молитв, заглядывает за занавеску в мужское отделение синагоги. Старые обыватели, закутанные в талесы и одетые в китлы[36], сидят, опираясь на дубовые пюпитры, и отдыхают. Другие в перерыве между молитвами читают главы Мишны. Молодежь сбилась в отдельную группку и беседует. Только ее сын стоит за бимой один-одинешенек и ни с кем не разговаривает. Он выглядит бледным, задумчивым и заросшим. Она огорчается и с болью в сердце шепчет:

— Владыка мира, люди говорят, что материнское сердце чует все. Но я не знаю, что мучает его, моего сына. Неужели твоя Тора так тяжела, что отнимает радость у молодого человека? Я прекрасно знаю, что не заслужила сына, который был бы выдающимся знатоком Торы. Но пусть он хотя бы будет простым честным евреем, ремесленником, как покойный реб Борехл.

Из всех голосов, раздающихся в мужском и женском отделениях синагоги, я слышу только плачущий голос мамы, читающей тхинес[37].

Тоненькие ниточки ее плача тянутся и повисают на мне, как осенние паутинки на искривленных ветвях. Я стою за бимой и не могу молиться: почему она так безропотна со всеми? Почему она всегда думает, что она провинилась перед Богом? Почему я не могу избавить собственную мать от мучений, чтобы она не чахла и в жару и в холод над своими корзинами? Она содержит меня, она верит в мою набожность, а я ее обманываю…

На исходе Судного дня, когда евреи выходят из синагоги, сыновья ждут на улице своих ослабевших от поста матерей. Они ведут их домой под руки. Моя мама всегда идет одна. Она торопится приготовить мне горячий чай, чтобы я совершил обряд авдолы, и согреть мне еду, чтобы я закончил пост. О себе самой она забывает.

В этот раз, выйдя из женского отделения синагоги, мама останавливается растерянная и удивленная. Я поджидаю ее, беру из ее рук завернутый в белый платочек праздничный молитвенник и веду ее домой. В узком Синагогальном переулке стоят евреи и благословляют луну[38]. Я не останавливаюсь. Она слабо и испуганно смеется:

— Почтение к матери — это, конечно, важная заповедь, но лучше бы ты благословил луну в начале года.

— Я не талмудический мудрец, мать которого ему ноги мыла да воду пила. Я не могу простить себе того, что до сих пор я позволял тебе жертвовать собой ради моего учения.

Мама молчит, она чувствует; как влажнеют ее глаза, словно иссякший колодец ее слез в одно мгновение наполняется снова. Она и не ждала ничего хорошего. На Новолетие она потеряла свой белый платочек, а Лиза нашла его и вернула. Это ей кара небесная за то, что она поучала Лизу в то время, как ее собственный сын… Мама боится думать об этом дальше и забирает у меня свой праздничный молитвенник, словно опасаясь, как бы я не потерял ее последнее утешение — белый платочек.

Бессонная ночь

Пятничный вечер. Канун субботы. В маленьких позеленевших медных светильниках отгорели свечи. Огонек керосиновой лампы трепещет и дрожит. Его красноватые отблески погружают комнатку в загадочную тишину. На потолке и стенах лежат большие тени, вросшие друг в друга так, словно они прячутся здесь с шести дней сотворения мира.

Всю ночь с четверга на пятницу мама не сомкнула глаз, готовила на субботу. В пятницу до самого зажигания свечей она простояла в воротах и не присела ни на минуту, боясь пропустить покупателя. После кидуша[39] она разговорилась о двух моих сестренках, которые давно уже умерли. За ужином она упала смертельно усталая. Я стянул тяжелые башмаки и онучи с ее замерзших ног. Она сняла парик, и в темной комнатке сверкнули ее седые пряди. На ощупь, как слепая, мама забралась на свою лежанку, свернулась на ней и заснула, не раздеваясь.

Я сижу над книгой, пытаюсь углубиться в чтение и не могу связать строку со строкой. В моем мозгу дробятся разбуженные мамой воспоминания.

Младшую сестренку я едва помню. Она скончалась в колыбели еще до того, как смогла произнести свое первое слово. Второй сестренке было шесть лет, когда она умерла. Мысленным взором я вижу, как моя мама и я, девятилетний мальчик, держим ее за руки и кричим:

— Этеле!

Малышка не отзывается. Ее черные кудрявые волосы рассыпались по подушке, а большие распахнутые глаза блестят, как стекло. Она больше не плачет и не просит кусочка хлеба.

Это было сразу же после войны. Отец был болен и лежал в больнице. Мама, опухшая от голода, едва таскала ноги. Во всех домах бушевал тиф, укладывая в постель целые семьи. Никто из соседей не пришел на наш крик. Мама, почти теряя сознание, из последних сил простонала:

— Иди к тете. Попроси ее прийти.

Мама обижалась на сестру за то, что она нам не помогала. Я побежал к тете так, словно только она могла спасти Этеле. Я громко плакал всю дорогу. Перед иконой Божьей Матери, висевшей над Остра Брамой[40], стояла на коленях польская женщина со своим маленьким сыном. Увидев меня, польский мальчишка встал с колен и принялся меня передразнивать, показывая, как я плачу. Его мать повернула ко мне лицо, на котором застыла мина богобоязненности, и вдруг рассмеялась. Я, пришибленный, замолчал и сбавил шаг. Так я и шел, пока не отыскал переулок, где мои дядя и тетя держали лавку.

Дядя, высокий, под потолок, еврей, стоял, закутавшись в талес, и молился. Я припал к нему и, всхлипывая, пробормотал:

— Этеле умерла.

Он наклонился, положил мне на голову свои тяжелые волосатые руки и кашлянул. Я знал, что дядя добрый, и я обнял его колени, прижался к нему и заплакал. Дядя нежно поднял меня на руки, потом поставил на пол и резко вошел через заднюю дверь в лавку к тете. Я слышал, как он ругал ее, а она ворчала. Потом он крикнул:

— Иди и дай поесть сыну твоей сестры. Не жадничай! Слышишь?

Тетя вошла в комнату, где был я. Она ничего не спросила у меня, но глаза-щелки на ее морщинистом лице стали еще уже. Она лениво расхаживала по комнате и готовила мне еду. Высокий дядя, закутанный в талес, молча раскачивался в молитве и, протягивая тяжелые волосатые руки к потолку, делал ими что-то на небе. Когда я ел, он посматривал на меня. Увидев, что я откладываю кусок хлеба с маслом, он поднес свою широкую волосатую ладонь ко рту и сказал: «Ну-ка!» — требуя, чтобы я съел все.

Тем временем тетя оделась; она натянула высокие калоши, накинула полушубок, заглянула в магазин, не появился ли какой покупатель, — ей не хотелось уходить. Дядя молился и поминутно поворачивался к ней нетерпеливо и сердито. Наконец он ткнул в дверь своим длинным жестким пальцем и с раздражением прорычал: «Ну-ка!» — чтобы она шла немедленно.

На улице я вихрем рвался вперед, но тетя никак не могла выбраться из глубоких сугробов. Она то и дело ойкала и ахала, репетировала, как будет плакать у нас дома. Навстречу нам попался крестьянин с тележкой дров. Тетя остановилась, пощупала дрова, не сырые ли, и стала горячо торговаться с крестьянином. Когда они сошлись в цене, тетя обратилась ко мне:

— Иди домой и скажи маме, что я скоро приду. Я только отведу этого необрезанного в свой магазин. Связки дров — это наш заработок. Мы тоже не хотим умереть с голоду.

Когда я вернулся домой, лицо сестренки уже было прикрыто маминой черной шалью. Мне показалось, что малышка закрыла глаза и играет со мной в прятки. Но меня напугали ее бледные окостененевшие пальчики. Мама в оцепенении сидела посреди комнаты. Увидев меня, она вздрогнула и спросила:

— Ты поел?

Затем погасшим голосом, без плача и крика, она заговорила со мной, как со взрослым:

— Пять сыновей было у твоего отца от первой жены. Ты, дитя мое, шестой. Ты родился у него на старости лет, но ему хотелось дочь, и Всевышний наградил меня двумя дочерьми, чтобы я нашла благоволение в глазах твоего отца. Одна малышка умерла в колыбели, а сегодня я лишилась Этеле. Как я приду в больницу к твоему отцу и принесу ему эту весть? Как я посмотрю ему в глаза? Господи на небе, за что ты меня так наказал?!

Когда пришла тетя, в маме открылся источник слез. Она заламывала руки и рыдала:

— Ласточка залетела в подвал, Этеле была моей ласточкой. Теперь она упорхнула. Посмотри, сестра, — мама подняла черную шаль, прикрывавшую лицо Этеле, — моя дочурка не хочет закрывать свои светлые глазки. Она хочет, чтобы их свет остался в моем доме.

Тетины глаза-щелочки сомкнулись совсем. По ее морщинистому лицу ручьями катились слезы. Она принялась кричать, подражая голосу дяди:

— Приходи ко мне, поможешь мне в магазине. Если ты меня не послушаешь, ты и мальчика своего потеряешь. Время сейчас тяжелое.

Мама ничего не ответила. Она глубоко дышала, словно говоря: «Мне пришлось потерять ребенка, чтобы ты меня пожалела».

Огонек керосиновой лампы дрожит, будто сопереживает моим горьким воспоминаниям. Медные позеленевшие подсвечники на столе под гигантскими разросшимися тенями кажутся мне двумя сестренками, которые держатся за руки, блуждая по ночному лесу. Мама придушенно кричит во сне и вырывает меня из воспоминаний. Я вскакиваю и начинаю ее будить. Какое-то время, открыв глаза, она лежит в постели с таким видом, словно прислушивается к далекому шуму. Потом вдруг садится и шепчет:

— Я нашла их.

— Кого? Кого ты нашла?

— Моих девочек. Я искала их на насыпи, где хоронят бедняков. И как только я их нашла? Дождевая вода размывает там могилы, кроме того, я даже не знаю, где они лежат. Первую малютку могильщик унес в ящичке, а на похороны Этеле меня не пустила сестра. «Как ты пойдешь, если ты опухла от голода?» — сказала она. Мне снилось, что я блуждаю по кладбищу среди высоких деревьев и ветер осыпает меня увядшими листьями. Листья кружат вокруг меня, как большие птицы, окутывают меня и не дают идти дальше.

— Мама, ты разговорилась сегодня об Этеле, вот она и пришла к тебе во сне. Почему ты вдруг вспомнила о ней?

— Я никогда ее не забывала. Чем старше ты становишься, сын, тем больше я думаю о твоей сестренке. Тебе, долгих тебе лет, исполняется двадцать, а Этеле было бы сейчас восемнадцать, она была бы уже девушкой на выданье.

— А где бы она жила, здесь, с нами, в этой кузнице? И во что бы она одевалась? Девушка на выданье должна прихорашиваться, а я даже летом хожу в пальто, чтобы скрыть свою рваную одежду. Представь, мама, как бы она страдала от нашей бедности.

— Может быть, благодаря ей мы бы поднялись. Она была бы мастерицей и помогала бы мне зарабатывать. Может быть, благодаря ей ты не ушел бы от Торы. Ты привез бы ей жениха из ешивы, одного из своих товарищей.

Мама начинает дрожать:

— Укрой меня, сын, утешение мое. Когда-то в канун субботы ты учил Тору, и это был бальзам моему сердцу. Но с тех пор, как ты отвернулся от Торы, я живу в доме без мезузы[41]. Потому-то меня и терзают тяжкие сны. Достань молитвенник, спой мне «Песнь песней» и переведи ее мне с толкованиями. Я помню, как твой отец изучал «Песнь песней» со своими учениками в хедере и его напев расходился по всему моему телу. Если ты будешь читать святую книгу, мне станет теплее и мысли не будут так мучить меня.

Я вынимаю Танах и с печальным напевом начинаю читать:

— «Песнь песней».

Я пою стих за стихом и истолковываю их. Мне кажется, что мама уснула. Она дышит тише, и я тоже приглушаю голос. Я окидываю взглядом нашу комнатку. В окно кузницы уже пробивается серый свет. Утро борется с темнотой, как мама со своими снами. В стеклянной лампе кончается керосин. Огонек дымит, бьется в агонии. Тени на стенах просыпаются, движутся, и мама снова начинает беспокойно метаться. Я опять принимаюсь за «Песнь песней» и заканчиваю первую главу:

— «Ты прекрасен, возлюбленный мой, и мил. И ложе наше — свежая зелень. Кровли домов наших — кедры, балки — кипарисы».

Мама садится, ее ввалившиеся щеки пылают. Ее лоб в поту, на лице — мороз и лед, сковывающие ее кости всю зиму. На натруженных руках набухли вены, похожие на открытые корни дерева. Глаза блуждают по комнатке, она бормочет:

— Я воровала… Что ты смотришь на меня так испуганно? Я не сошла с ума и не говорю спросонок. Когда сестра взяла меня к себе, чтобы я помогала ей в магазине, мы договорились, что она будет меня кормить. «Когда я смогу, я буду давать тебе что-нибудь и для твоего мальчика», — сказала она, но я не могла дождаться, пока она мне что-нибудь даст, и втихаря брала то кусочек селедки, то бублик. Я не хотела, чтобы ты умер от голода, как Этеле. Твой дядя знал об этом, от него я не таилась, он и сам иной раз подмигивал мне: мол, возьми что-нибудь так, чтобы сестра не узнала. Так я у нее воровала.

— Мама, что с тобой сегодня делается? Ты горишь в лихорадке. Ты вот говоришь, что дядя знал, а ведь он и был хозяином. Ты честно заработала тот кусок хлеба, который брала для меня.

— Я сама не знаю, что со мной сегодня ночью. От переутомления я не могу уснуть. Спой еще немного из «Песни песней». Сделай это ради меня, сын.

Я уже не иду по порядку, а читаю те отрывки, на которые падает мой затуманенный взгляд:

«На ложе моем по ночам искала я того, кого любит душа моя; искала его, но не нашла… Как ты прекрасна, подруга моя, как ты прекрасна! Голуби — очи твои из-под фаты твоей… Волосы твои как стадо коз… Как алая нить — твои губы».

Мама оглядывает нашу комнатушку и мрачно цедит слова:

— Суламифь, царица из «Песни песней», ищет своего жениха, а я ищу могилки своих детей. У Этеле тоже были черные волосы и черные глаза. Когда я прикрывала ее моей шалью, ее мертвое личико сияло, но ее губы не были как алая нить. Ее губки запеклись и потрескались.

Мама долго смотрит на меня и спрашивает:

— Ты не держишь на меня скрытого гнева?

— За что?

— За твоего отца, сын.

Она пригибает мою голову к себе, и ее слезы орошают мои щеки.

— Когда твой больной отец вернулся из больницы, ему нужен был человек, который сидел бы у его постели. А я тогда день и ночь работала у сестры. Ты не таишь на меня обиды?

Я больше не могу этого выдержать и кричу:

— Ты сводишь меня с ума! Ты же богобоязненная еврейка. Разве ты не знаешь, что, даже когда усопший уже похоронен, все равно нельзя плакать и жаловаться в субботу? Отец говорил мне, что он не видел в своей жизни женщины преданнее, чем ты. А ты нарочно выискиваешь у себя прегрешения. Ты больна. Я пойду поищу врача. Я разбужу наших соседей. Вскипячу воду, чтобы сделать тебе чаю.

Мама вдруг успокаивается и строго говорит:

— Не зови никого. Я не хочу, чтобы из-за меня люди оскверняли святость субботы. Всевышний — лучший лекарь.

Она гладит меня по голове и улыбается:

— Я слышала, с какой сладостью ты читал святую книгу. В «Цено у-рено»[42] сказано, что царица из «Песни песней» — это святая Тора. Но даже так, без комментариев, это очень красиво и возвышенно. Ты, конечно, думаешь, что я уже ничего не понимаю? Пора тебе, сын, доставить своей матери немного радости и подобрать себе невесту. Пора.

Семья

Когда я был мальчишкой, мама каждую субботу брала меня с собой к своей сестре на чолнт[43]. Это приглашение на субботнюю трапезу было частью маминого заработка за неделю работы в лавке сестры. После еды всегда повторялся один и тот же разговор. Тетя говорила маме:

— Ну у тебя и муж. Как только в голову еврею-вдовцу могла прийти блажь жениться на девушке, которая в два раза его моложе! Ты кормила его сыновей от первого брака, мыла им головы, а чтобы они не стыдились людей — они ведь были уже большими парнями, — ты закрывала дверь. Его дети разъехались, а твой кормилец и добытчик оставил тебя и твоего мальчика горе мыкать!

Тетя всегда начинала этот разговор посреди чтения дядей послетрапезного благословения, чтобы он не мог вмешаться. Дядя прерывал свое богобоязненное раскачивание, потрясал тяжелыми волосатыми кулаками и рычал: «Ну-ка!» Он со злобой смотрел на тетю, разжигающую в субботу огонь ссоры между мужем и женой.

Мама, которая тоже читала благословение, не выдерживала. Она оправдывала отца: