Методика очарования

— Поздравляю, Санчо! Теперь ты врешь и не потеешь! — захлопала в ладоши Катерина, а я украдкой смахнула капельку пота, змейкой сбежавшую по виску. — Рука профессионала все-таки чувствуется. Я имею в виду, разумеется, себя. Теперь к делу. Что сказал твой следователь?

— Во-первых, он вовсе не мой, — отозвалась я. Сомнительный комплимент подруги воодушевления не вызвал, и я не знала, стоит ли обидеться на него или пропустить мимо ушей. — А во-вторых, Сашка обещал связаться с нами через полчаса.

— Вот и отлично! Пойдем пока взбодримся, кофейку попьем, чайку… Нам скоро силы понадобятся в неограниченном количестве.

Знала бы Катька, насколько точно она предсказала наше ближайшее будущее, наверное, пятнадцать раз подумала бы, прежде чем пророчествовать! Нет, пятнадцать — это чересчур, конечно. Подружка за всю жизнь так много не думала. Но раза три мозгами пораскинула бы. Однако сейчас ничто не предвещало беды, да и мой внутренний голос мирно спал, потому я на предложение верной соратницы охотно согласилась, и мы вместе прошли в столовую. Там мы соорудили нехитрый завтрак (или уже обед?), с аппетитом перекусили, после чего вернулись к телефону и принялись сверлить его нетерпеливыми взглядами в ожидании звонка Александрова. Сашка позвонил лишь два часа спустя, когда Катерина уже начинала злобно шипеть, призывая на голову капитана всевозможные кары, самой страшной из которых была почему-то женитьба на мне.

Голос следователя меня насторожил, если не сказать напугал, потому что звучал напряженно и как-то очень уж сухо:

— Записывай или запоминай. Ваш спец по ценным бумагам проживает в городе-герое Москве на Котельнической набережной, в знаменитой высотке. Квартира 124. — Немного помолчав, Александров загадочно молвил: — Только вот странно, как подобный тип смог устроиться на товарно-сырьевой бирже?

— Что ты имеешь в виду? — обалдела я.

Однако следователь ответить не пожелал, коротко попрощался и швырнул трубку. Я озадаченно моргала на посылавший короткие гудки телефон. Отчего-то они казались мне тревожными, похожими на сигналы SOS. Катерина, удивленная таким поведением, схватила меня за плечи и принялась тормошить:

— Что? Что случилось-то, Санчо?! Неужто и Саламатина убили?!

Отодрав от себя Катьку, я неуверенно произнесла:

— Вроде нет. Только Сашка почему-то обозвал Саламатина «типом».

— И все?! Господи, как ты меня напугала! — облегченно выдохнула подружка. — У твоего Александрова все, кто еще не за решеткой, типы и типчики. Адрес сказал? — Я согласно хмыкнула. — Прекрасно. Больше нам от Сашки ничего не надо. Погнали, что ли, Сан Саныч?

Терзаемая мрачными предчувствиями, я собралась в дорогу, но все время, пока мы ехали, меня терзала мысль: о чем же все-таки умолчал следователь? Почему обозвал Саламатина типом? Может, Сашка на что-то намекал? Катерина, видя мое смутное состояние, сперва злилась, но потом оставила меня в покое, решив, должно быть, что толку от меня сейчас ноль и развлекать ее никто не собирается. В таком скорбном молчании мы и прибыли на Котельническую набережную.

Высотные дома всегда приводят меня в трепет и немного пугают. Наверное, оттого, что обладаю хорошо развитым воображением и хорошо представляю себе, как живется людям там, наверху. Это ж каким крепким вестибулярным аппаратом надо обладать, чтобы смотреть на мир с высоты птичьего полета! Я таким аппаратом не владею — когда-то давно, в золотые школьные годы, когда мы с одноклассниками решили прокатиться на американских горках, он у меня разладился, да так в норму и не пришел. С тех пор все, что выше уровня третьего этажа, вызывает во мне прямо-таки первобытный ужас, примерно такой, какой испытывали наши пещерные предки при виде огромного, мохнатого, да еще и дикого мамонта. Зная об этой моей слабости, Катька схватила меня за руку и со словами: «Не бойся, я тебя спасу» — увлекла в подъезд, на массивной дубовой двери которого красовалась табличка «Вход в квартиры».

В огромном вестибюле, отделанном дорогим мрамором, из-за невероятного количества старинных бра было светло, тихо и торжественно. Нестерпимо захотелось снять уличную обувь и на цыпочках проследовать к лифту, не издавая при этом ни звука, чтобы не нарушать многозначительной тишины солидного здания. Однако для того чтобы попасть в лифт, нужно было миновать обычный письменный стол, стоявший аккурат возле лестницы, ведущей к этим подъемным механизмам. За столом сидел мужчина лет сорока восьми в костюме-тройке и при галстуке и морщил лоб в попытке справиться с кроссвордом.

— У этих буржуев даже охранники чудные, — вполголоса заметила Катька. Она, как и я, тоже слегка обалдела от открывшегося нашим взорам пейзажа. Дядька больше походил на какого-нибудь профессора, присевшего отдохнуть, чем на представителя вневедомственной охраны. Едва мы поравнялись со столиком, охранник-интеллектуал оставил свое увлекательное занятие и с подозрением уставился на нас. Так прошло примерно с полминуты. Я даже не пыталась объяснить ему причину нашего появления — очень уж обстановка была… м-м… впечатляющая. И вообще, я никак не могла отделаться от ощущения, что вляпалась в какую-то временную петлю: сперва наркомовский кабинет с портретом товарища Берии, теперь вот здание примерно этого же года выпуска. Того и гляди, откроются дверцы лифта, и оттуда выйдет кто-нибудь из вождей. На всякий случай я прошептала про себя первые три строчки «Отче наш» и незаметно перекрестилась. То есть это мне казалось, что незаметно, а от охранника, как и положено, религиозный порыв не ускользнул.

— Баптистки, что ли? — с заметной долей презрения предположил он.

— Почему это? — обиделась Катерина.

— Значит, свидетели Иеговы, — припечатал охранник.

— Вообще-то мы посетители. В смысле, в гости пришли. Нас ждут, между прочим. Давно и с нетерпением, — сбивчиво пояснила подружка, сильно сжимая мою руку, чтобы религиозный экстаз не овладел мною целиком, и тут же с легким намеком на сарказм добавила: — Или у вас пропускная система?

Матерый, по всему видать, охранник шпильку пропустил мимо ушей и еще более сурово спросил:

— К кому?

— К Саламатину, — торопливо отозвалась я. Внутреннее чутье подсказало мне, что в данной ситуации лучше говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, врать — себе дороже. Только дядька почему-то, вместо того чтобы собственноручно распахнуть перед нами двери лифта, напустил на себя еще более важный вид и уточнил:

— К какому?

Мы с Катериной со значением переглянулись: не иначе у дядьки в неравной борьбе с кроссвордом сбились настройки всей его нервной системы. Глубоко вздохнув, Катерина терпеливо объяснила:

— Мы пришли к Саламатину Михаилу Игоревичу, 1974 года рождения, разведен, имеет сына…

Охранник враз утратил к нам интерес, снова уткнулся в кроссворд и уже оттуда неприязненно буркнул:

— 26-й этаж. Квартира 124. — Уже вдогонку, когда мы с Катериной поднимались по мраморным ступеням, донеслось: — Кобель хренов! Когда угомонится?

Мягко урча, лифт понес нас ввысь.

— Да-а, что ни говори, Санчо, а при товарище Сталине умели строить, — восхитилась Катька. — Вон какую махину отгрохали! Представляешь, раньше здесь артисты жили, ученые, дипломаты…

— Ага, а сейчас живут аферисты и кобели вроде Саламатина. Вот мне интересно, Кать, на бирже все такие? Кит, дружок его… Просто рассадник разврата, ей-богу!

— Сейчас выясним, — кивнула подружка.

— А ты вообще-то знаешь, о чем говорить с Саламатиным?

— Конечно. Перво-наперво нужно выяснить, чем конкретно занимался Никита, могла ли его профессиональная деятельность стать причиной убийства. Потом спросим, имелись ли у покойного враги и кто мог желать ему смерти. Короче говоря, Сан Саныч, тема для беседы имеется, — уверила Катерина.

Однако некоторые сомнения у меня все же остались. А вдруг Саламатин сам желал Никите смерти? Вряд ли он в этом сознается, будет выгораживать себя, любимого, и пустит нас по ложному следу, а это может привести к нежелательным последствиям. Делиться соображениями с Катькой я не стала: во-первых, потому, что всерьез их она все равно не воспримет, а во-вторых, мы уже приехали.

Из-за двери 124-й квартиры не доносилось ни звука. Мелькнула запоздалая мысль, что Саламатина вполне может не быть дома — сегодня как-никак рабочий день. И мысль эта, кажется, нашла подтверждение, потому что на звонок никто не отозвался. Катька продолжала упрямо давить на кнопку, а хозяин так же упрямо не желал открывать.

— Блин! — с досадой воскликнула подружка и от всей души пнула тяжелую железную дверь, отделанную деревянными панелями. — Надо же, такая непруха! И перец этот не предупредил!

— Какой перец? — не поняла я.

— Охранник или консьерж, без разницы… Любитель кроссвордов внизу. Мог бы сказать: мол, нет его и нечего время терять! — Все еще пребывая в расстроенных чувствах, Катька схватилась за ручку двери и дернула ее на себя. — Опаньки! Прямо как в сказке: дерни за веревочку — дверь и откроется.

Дверь в самом деле открылась. Я схватила Катьку за руку и потянула в сторону лифтов. Подруга упиралась, ругалась нехорошими словами, никак не желая уходить:

— Отпусти меня, срочно! Что еще за новости! Я не хочу уходить!

— Неужели не понимаешь? И в кино показывают, и в детективах пишут, что сама по себе дверь не открывается. А если открывается, значит, за ней труп! Тебе нужен труп?!

— Да с чего ты решила, что там труп?! — Катька по-прежнему упиралась, но уже не так активно. Пришлось мне применить всю силу убеждения:

— Сама посуди: охранник нас пропустил, не предупредив, что Саламатина дома нет. Значит, он дома. Мы добросовестно звонили, но нам никто не открыл. Что из этого следует? Только одно: он не может открыть. А почему? Да потому, что он — труп! Теперь поняла?

Катерина внимательно меня выслушала, немного подумала, но, видать, не прониклась. Она покрутила пальцем у виска и со вздохом произнесла:

— Сан Саныч, ты завязывай смотреть отечественные сериалы про ментов и прочую нечисть. Нельзя же, в самом деле, за каждой приоткрытой дверью видеть трупы. Может, Саламатин ванну принимает и звонка не слышит.

— Да? Ванну принимает? А дверь почему открыта?

— Наверное, ждет кого-то. Или к соседу вышел, за солью, к примеру.

— Зачем ему в ванне соль? — удивилась я.

— Это я версии выдвигаю, — пояснила Катька. — Слушай, Санчо, ну давай глянем одним глазком, а?

— В ванну? Ты что, голых мужиков не видела?

— Что ты прицепилась к ванне?! — прошипела Катерина. — Я предлагаю осмотреть квартиру Саламатина, неужели не ясно?

— Но мы же хотели с ним поговорить, зачем нам осматривать квартиру?

На этот вопрос подруга не смогла ответить толково, отчего разозлилась, топнула ногой, а потом, невзирая на мои протесты, решительно направилась к двери под 124-м номером. Я не могла допустить, чтобы Катька в одиночестве отправилась навстречу опасности, и, ругая себя последними словами, двинулась следом за ней.

— Ты только руками ни за что не хватайся, — строго предупредила я подругу. — Потому что если Саламатин — труп, то негоже нам оставлять тут отпечатки пальцев.

В ответ Катерина презрительно фыркнула, дескать, не учи ученого, но руки все же сцепила в замок за спиной.

В квартире стоял специфический запах давно не проветриваемого помещения. Огромная гостиная с потолками, теряющимися в просторах вселенной, сверкала евроремонтом и зеркалами. Должно быть, от обилия зеркал помещение казалось еще обширнее. Судя по дверям, комнат здесь насчитывалось четыре, не считая холла, ванной, кухни и встроенных шкафов, которые тоже походили на комнаты, но только в малогабаритных квартирах. Трудно объяснить, но на душе у меня было исключительно тревожно.

— Эй, есть тут кто? — отчего-то шепотом спросила Катька.

Как и следовало ожидать, никто не отозвался.

— Надо бы комнаты осмотреть, — продолжала таинственно шептать подружка, — только как это сделать, коли руками ничего трогать нельзя, а двери закрыты?

— Иногда мне кажется, что ума у тебя не больше, чем у обычного человека, — ехидно заметила я, извлекая из кармана джинсов носовой платок. Ощущая бешеное сердцебиение в области пяточного нерва и стараясь не дышать, я осторожно открыла дверь в ванную. (И отчего, спрашивается, я к ней прицепилась?)

— Мама дорогая! — восхищенно воскликнула Катерина, нарушив тем самым все правила конспирации. — Вот как надо жить, Санчо! А ты, имея такое наследство, экономишь на красоте. Смотри — мужик, а сколько всего тут понапихано: и скрабы для тела, и молочко, и даже кремы от целлюлита. А духи?! Больше, чем в модной парфюмерной лавке. И заметь, вся эта продукция — от самых известных производителей, а не каких-нибудь подпольных малаховских артелей! Все, завтра же пойдем и закупимся по полной программе.

Пока Катька восхищалась джентльменским набором, я бегло осмотрела и саму ванную, и туалет, и кухню. Ни в одном из вышеперечисленных помещений хозяина не обнаружилось. На кухне в раковине сиротливо стояла белая чашка, из которой, по всему видно, пили кофе. Причем довольно давно, так как кофейная гуща успела высохнуть и превратиться в порошок. Довольная собственными дедуктивными способностями, я плавно переместилась к первой двери. Там оказалась спальня. Как водится, главное место в ней занимала огромная кровать с великим множеством подушек. Еще примерно такое же количество подушек валялось на полу в легком художественном беспорядке. Постель была не застелена, что, впрочем, удивления не вызвало — наверное, Саламатин живет по принципу: «Зачем утром застилать кровать, если вечером все равно ложиться?» Нормальный принцип, я тоже иногда им пользуюсь, хотя одобрения у меня он не вызывает. Катерина, к этой минуте покинувшая ванную, сейчас самым тщательным образом исследовала содержимое прикроватной тумбочки. Надо заметить, что вся обстановка в спальне говорила о том, что хозяин только недавно проснулся и буквально на минутку отлучился по малой нужде. На невысокой оттоманке у кровати лежал мужской халат, черные носки, как водится, были припаркованы в дальнем углу комнаты, а вот следующая находка не могла не обрадовать. Рядом с комодиком отдыхал солидный кейс из крокодиловой кожи. Именно этот кейс и привлек внимание Катерины. Она с умным видом раскрыла его, извлекла на свет божий кипу бумаг и, бегло осмотрев их, вполголоса выругалась:

— Они что, с ума там на своей бирже посходили, что ли?!

— А что такое? — заинтересованно заглянула я в бумаги.

— Да непонятно ни фига, вот что! Формулы какие-то, графики, диаграммы, точка росы… Во, глянь, Санчо: страта кумулюс! Это что, насекомое такое? И что за ужасная привычка у умных ученых — морочить голову нормальным людям? К чему называть всякую тварь замысловатыми именами, ведь таракан — он и на Мадагаскаре таракан, как его ни обзови. А это кто? Эль-Ниньо… Имечко вроде испанское. Опять какой-нибудь паучок? Сан Саныч, ты у нас главный специалист по сериалам, языком владеешь практически в совершенстве, скажи, кто такой этот Ниньо?

— Эль-Ниньо, — задумчиво поправила я подругу. — Кажется, в переводе означает «младенец».

— Это по-каковски? По-бразильски, что ли?

— Тундра! В Бразилии говорят на португальском языке. Только непонятно, что этот «младенец» делает в деловых бумагах биржевого брокера?

— Разберемся, — уверенно кивнула Катерина, засовывая бумаги обратно в портфель, а сам портфель нежно прижимая к груди с явным намерением прихватить его с собой.

— Чемоданчик на место верни, — посоветовала я подруге.

— Зачем? — серьезно спросила Катька, глядя на меня чистым младенческим взглядом.

— Разве в детстве мама не познакомила тебя с доктриной, что чужое брать нехорошо?

— Что-то такое она говорила, конечно, — почесала затылок Катька и хитро прищурилась: — Но, я думаю, в интересах следствия… Сань, спинным мозгом чую: есть что-то в этих бумагах, жизненно нам необходимое.

— Это потому, что другой мозг у тебя почему-то временно не функционирует. А ты не подумала, что Саламатину эти бумажки тоже нужны? Он все-таки бизнесмен.

— Был, — глухо сказала Катька.

Мне внезапно стало не по себе, даже волосы на голове зашевелились.

— Что значит — был? — пролепетала я.

— Ты сама сказала, он — труп, — пожав плечами, напомнила подружка, излучая ледяное спокойствие.

В эту минуту я готова была поклясться, что покойники в ее жизни — дело пустяковое и вид их стал привычным, как зрелище горы грязной посуды, которая, как известно, имеет дурацкую привычку накапливаться, сколько ее ни мой.

— Я предполагала, потому что в кино все время так бывает. Зато ты говорила, что Саламатин к соседу вышел… — Я решила, что стоит напомнить Катерине и ее версию.

— Или к соседке, — оживилась она, — а там задержался на неопределенное время. И правильно, между прочим, сделал! У нас появилась прекрасная возможность хорошенько подготовиться к предстоящей беседе, сделать ее более предметной и содержательной. А этот бесценный портфельчик может стать решающим аргументом в разговоре с гражданином Саламатиным Михаилом Игоревичем. Ты не волнуйся, Санчо, — похлопала меня по плечу Катерина, — я непременно верну кейс хозяину, но только после того как он исповедуется перед нами. Пойдем, дорогая, осмотрим другие комнаты.

С этими словами Катька направилась к выходу из спальни. Я по-прежнему испытывала смутное чувство тревоги и неправильности происходящего, но объяснить себе это чувство никак не могла. По этой причине подчинилась воле хладнокровной подруги, у которой, как видно, сомнений в правильности наших действий не возникало.

Следующая комната, в которую мы с Катькой проникли самым нахальным образом, едва успев провести несанкционированный обыск с изъятием ценного портфеля, огорошила нас большим сюрпризом в виде хозяина квартиры. Впрочем, хозяин, кажется, никаких отрицательных эмоций по этому поводу не испытывал. Ему было абсолютно все равно, кто к нему пришел, что там у него изъяли… Дело в том, что Михаил Саламатин был окончательно и бесповоротно мертв. Таким образом, мои самые мрачные предчувствия осуществились, это я немедленно подтвердила громким нелитературным восклицанием.

Катька тут же согласилась:

— Ну, да. А ты думала, в сказку попала? Не-ет, милочка, мы в жизнь вляпались. И жизнь эта, можешь поверить моему опыту, теперь повернулась к нам не очень приличным местом.

Комната, где мы нашли-таки Михаила Саламатина, была оборудована под спортивный зал, благо габариты помещения позволяли это сделать без особых усилий. Сюда легко поместились четыре тренажера, шведская стенка, боксерская груша, даже гимнастические кольца, да еще и свободное пространство осталось. Михаил лежал на одном из силовых тренажеров, знаете, на котором штангу поднимают. Так вот, эта самая штанга его и придавила. Совсем. Насмерть. По правде говоря, я давно испытываю ко всем спортивным принадлежностям, начиная от обычной скакалки и заканчивая «козлами» и «конями», стойкое предубеждение. В самом деле, разве может здравомыслящий человек, находящийся в трезвом уме и твердой памяти, добровольно истязать себя при помощи этих предметов весьма сомнительного назначения? И не верьте узколобым спортсменам, которые уверяют, будто бы спорт — это жизнь. Спорт, граждане, — это как минимум глубокая инвалидность, а как максимум верная смерть, что очень наглядно и подтверждал сейчас Михаил Игоревич. В том, что но был именно он, сомнений не возникало: молодой мужчина лежал на кожаной скамье тренажера в обычных семейных трусах. «А он симпатичный», — отметила про себя я. У Саламатина оказалась классическая фигура древнегреческого атлета: руки, ноги, плечи, шея — все как у героев древних мифов… Да и физиономия, несмотря на вострившийся нос и немного неестественный для живого человека цвет лица, все равно привлекала внимание своими правильными чертами. Я немедленно перевела взгляд на шведскую стенку: как ни крути, он все-таки покойник, а увлечение трупами — это уже диагноз.

— Ты ничего странного не замечаешь? — вернул меня в действительность вопрос Катерины. Она стояла, склонившись над погребенным под тяжелой штангой Михаилом, и внимательно разглядывала тело. Ну, что такого странного она в нем нашла? Занимался человек физзарядкой: побегал по дорожке (расстояние примерно такое же, как до ближайшего супермаркета. Тренировался он, ну!), сгонял до Рязани и обратно на велотренажере, а потом решил укрепить широчайшие мышцы спины, трапециевидную мышцу, а заодно бицепсы и трицепсы при помощи штанги. Только переоценил товарищ свои способности, устал, наверное, после изнурительного марафона, вот и не удержал груз. Самый что ни на есть несчастный случай, такое сплошь и рядом встречается в жизни, особенно в жизни обеспеченных людей. Да на них штанги падают примерно с такой же частотой, как на обычных людей сыпятся сосульки, кирпичи, пассажирские самолеты и облетающая с деревьев листва…

— Кать, трупы, они, вообще-то, всегда немного странные. Я, конечно, не специалист, но что-то мне подсказывает, этот случай — не исключение, — не слишком уверенно ответила я, старательно отводя глаза от мертвого Саламатина.

— Да это понятно! Только этот труп мне не нравится. Поскольку на этот счет у меня имелось иное, отличное от Катькиного, мнение — мне-то как раз он понравился… вернее, не сам труп, а тот человек, которым он был при жизни (тьфу, запуталась совсем!), — я многозначительно промолчала. Подруга тем временем продолжала витийствовать, сама того не зная, соглашаясь с моими мыслями:

— Нет, парень, конечно, красив, как Нарцисс, одни губы чего стоят. А руки? Ты обратила внимание на его руки, Сань? Такие руки уносят нашу сестру в самые отдаленные уголки вселенной, где мы сперва забываем обо всем на свете, а потом, как в мультике, покорно садимся чистить кастрюли. Ладно, об этом после. Мне не нравится обстановка, которая окружает покойника. Что-то здесь не так!

Как заправский эксперт-криминалист, Катерина сфотографировала камерой из мобильного телефона всю обстановку тренажерного зала, включая месторасположение трупа и все окружавшие тело предметы. После этих нехитрых манипуляций подруга увлекла меня на кухню, где за чашкой свежесваренного ею собственноручно кофе мрачно сообщила:

— Сан Саныч, мы влипли.

Это известие не стало для меня неожиданностью: смерть Никиты вкупе с частным расследованием, которое мы затеяли, с самого начала не сулила ничего хорошего. Теперь к Никите присоединился и его коллега… Мало приятного, что и говорить! Катька тем временем продолжала вгонять меня в депрессию своими умозаключениями:

— Смотри: боевик снизу знает, к кому мы пришли. Ты не смотри, что он в возрасте. Такие типы помнят даже то, на каком глазу у тебя вскочил ячмень десять лет назад, так что наши физиономии он сфотографировал. Теперь дальше. Твой носовой платок, конечно, позволил нам не оставить отпечатки пальцев на дверях, ведущих в комнаты, но в самих комнатах наших «пальцев» больше, чем муравьев в муравейнике. Пытаться их стереть бесполезно, потому что я уже и не помню, за что хваталась. В общем, как ни крути, а труп Саламатина повесят на нас с тобой.

— С чего бы вдруг? Мне кажется, теперь ты попала под влияние сериальных стереотипов: раз имеется труп, значит, это непременно убийство. — Крепкий кофе немного взбодрил, и теперь я могла рассуждать более или менее здраво. — Жаль разочаровывать тебя, но на сей раз это типичный несчастный случай. Следов борьбы нет, признаков пребывания посторонних в квартире тоже. Выходит, Саламатин переоценил собственные силы или просто устал, не удержал штангу и уронил ее на себя. Никакого криминала. Сейчас позвоним в милицию, а когда они приедут, расскажем все, как было.

— А как мы объясним им наше с тобой здесь присутствие?

— Так же, как и Александрову, — пожала я плечами, — хотели проконсультироваться насчет покупки ценных бумаг, пришли, дверь открыта, в комнате труп. Мы гражданки законопослушные, сразу позвонили в правоохранительные органы.

Катерина смотрела на меня с удивлением, сквозь которое явно сквозило уважение: