Гусман де Альфараче. Часть вторая

Именно это и удручало меня более всего: я принужден был постоянно вынюхивать, словно легавый пес, чужие грешки и слабости. Но делать нечего! Это квинтэссенция ремесла, тот пятый элемент[24], без коего не могут существовать и распадаются остальные четыре, — и потому я без устали гонялся за всем тем, без чего нельзя справлять шутовскую службу, ибо мне надо было войти в милость и доверие. Кто хочет, чтобы его балагурство и паясничание нравилось, должен заручиться всеобщим расположением.

Итак, мне приходилось хитростями и уловками восполнять недостаток природных дарований; я позволял себе всяческие вольности и дерзкие выходки, полагаясь на живость ума, заменявшую мне образование. Тогда я еще ничего не знал, кроме нескольких языков, коим выучился, находясь в услужении у кардинала, да и то успел узнать лишь начатки, так как был еще зелен годами.

После всего сказанного нетрудно понять, почему я не могу увеселять вас шутками, лишенный свободы и закованный в цепи. Но в те годы, на самой заре юности, все давалось мне легко, я всему радовался и со всем мирился. За веселый нрав и другие таланты меня одевали, одаривали, ласкали, я был наперсником и хозяином моего господина, а заодно и всех тех, что стремились стать его друзьями и приближенными.

Я был той дверью, через которую входили к нему в милость, я заведовал его благоволением. В своих руках я держал золотой ключик от самых сокровенных его помыслов. Сеньор был в моей власти, обязывал меня хранить его тайны, что я и исполнял как по долгу службы, так и из привязанности, любви и преданности, которые к нему питал; он же знал, что я буду нем как рыба. Теперь я вижу, что был чем-то вроде козырной карты, которую всякий пускал в ход, когда и как ему заблагорассудится. Все старались чем-нибудь от меня попользоваться: одним я угождал своими выходками, других увеселял шутками, а хозяину моему служил и словом и делом. Не подумайте, однако, будто я против обычая держать в знатных домах забавников и фигляров. Беды в этом нет, особливо если служат они не для одной потехи, но и уведомляют своих господ о том, чего другим путем им не узнать. Шуты могут оказать важную услугу, когда под видом зубоскальства предупреждают своего сеньора, дают дельный совет, открывают ему глаза, чего никто не отважился бы сделать открыто и напрямик.

Попадаются умные шуты, способные подать хорошую мысль в таком деле, о котором зазорно было бы советоваться с другими приближенными, при всем почтении к их рассудительности и государственному уму: ведь государь или принц не всегда охотно прибегают к их услугам, не допуская мысли, что подданные могут быть мудрее и ученее его; даже в этом господа наши хотят быть наравне с богами. Советники для них все равно что попугаи, которых Юпитер велел держать в клетке. Могучие сеньоры пренебрегают советами своих умудренных опытом слуг: это бедствие не при нас началось, не с нами и кончится.

Гордыня вельмож до того доходит, что они во всем желают быть господами, безраздельно первенствовать не только в мирском, но и в духовном, не только в добре, но и во зле: никому и ни в чем не хотят они уступить. Им мнится, что они всех осчастливили одним тем, что живут и дышат; нисколько того не заслужив, они требуют таких почестей, будто и жизнь, и имя, и имущество, и даже разум мы получили от них. Вот поистине предел безумия и кощунства!

Есть у сильных мира сего и другой великий грех: в тщеславии своем они желают, чтобы к их ногам, словно в часовне святого чудотворца, мы слагали символы наших избытых горестей: калека, вставший на ноги, должен принести им в дар костыли, на которые опирался в дни нищеты и увечья; поднявшийся со смертного одра обязан повергнуть к их стопам саван, скроенный для него судьбой, погребальные свечи и восковые фигурки, громко оповещая при этом, что чудо совершилось волею нашего повелителя; эти земные боги требуют, чтобы в их храме мы вывешивали кандалы, отягощавшие нас в плену невзгод и страданий.

Беда невелика, если бы вельможи ждали похвал только за добрые дела. За добро и следует платить признательностью; вознося благодарение богу, мы восхваляем того, кто послужил орудием небесного милосердия: беспокоился, хлопотал, утруждал себя, искал покровителей, ловил удобный случай, терял время и тратил деньги.

Но горе в том, что они стремятся и в низости быть первыми и всех превзойти! Таков был один титулованный сеньор, любивший приврать при всяком удобном случае и не терпевший в этом соперников. Однажды, в многолюдном обществе, он рассказал, что убил на охоте оленя с таким множеством отростков на рогах, какого не бывает в природе. Один из присутствующих, кабальеро преклонных лет, приходившийся тому родственником, остроумно изобличил его во лжи, сказав: «В этом нет ничего удивительного, ваше сиятельство: несколько дней тому назад я в том же лесу убил оленя, у которого было еще на два отростка больше».

Сеньор осенил себя крестным знамением и ответил: «Не может этого быть». И прибавил в сильной досаде: «Не настаивайте, ваша милость; столько отростков на рогах у оленя — дело невиданное; я отказываюсь верить вам, и даже учтивость не требует говорить, что я верю». На что кабальеро, полагаясь на свои годы и родство с сиятельным лгуном, ответил смелым и насмешливым тоном: «И все же, ваше сиятельство, удовольствуйтесь тем, что имеете доходу на шестьдесят куэнтос больше, чем я, и не старайтесь быть в придачу бо́льшим, чем я, вралем. Дозвольте мне, при всей моей бедности, врать сколько душа просит, благо от этого нет урона ни чужой чести, ни карману».

Бывают шуты вовсе неученые и даже от рождения придурковатые, которые иной раз говорят хотя и забавно, но загадочно и многозначительно: невольно приходит на ум, что их устами глаголет бог, и он же велит им промолчать, когда болтать не следует.

Такой случай произошел с одним шутом, любимцем весьма могущественного сеньора. Незадолго до того сеньор этот сместил с должности одного из своих главных министров, по причинам, сохранявшимся в глубокой тайне. Увидя входившего в покои дурака, господин спросил его, что говорят придворные, а тот в ответ и скажи: «Вы дурно поступили, уволив Н. без повода и основания». Государь, отлично знавший, за что прогнал своего министра, решил, что юродивый болтает сдуру, и ответил: «Никто при дворе этого не думает и не говорит. Ты все выдумал: он был, как видно, твоим дружком». Но дурак возразил: «Моим дружком! Вот вы и соврали, клянусь богом! Мой настоящий дружок — вы, а слова это не мои, все кругом так говорят».

Сеньору стало досадно, что среди придворных обсуждаются его поступки, и, желая узнать, не было ли в числе ворчунов лиц значительных, он сказал: «Ты говоришь, что слышал это от многих? Так назови мне хоть одного, раз ты мой дружок». Юродивый задумался, и сеньору показалось, что он перебирает в памяти придворных, ища нужное имя, но дурак вдруг прокричал злобным голосом: «Это говорила святая троица! Теперь выбирайте, кого из троих схватить и наказать!» Сеньор, видя в сих словах знамение небесной воли, положил предать дело забвению.

Но при дворах государей водятся и такие фигляры, которые на то лишь и годятся, чтобы плясать, играть на инструментах, петь, сплетничать, кощунствовать, драться на ножах, лгать и обжираться. Все они заядлые пьяницы и буяны, каждый заражен каким-нибудь гнусным пороком, а иные — всеми зараз. И эти-то молодцы бывают у своих сеньоров в столь великой чести, что им все сходит с рук, даже смертные грехи! Их балуют подарками, рядят в дорогое платье, осыпают золотом, чего никогда не дождаться почтенному и мудрому человеку, пекущемуся о государственных делах и благополучии государя, дабы прославить его имя и возвеличить род.

Больше того, если почтенный человек пожелает дать совет в важном деле, то ему будут в глаза смеяться и с мнением его никто не посчитается. Государевы управители и законники, снедаемые тщеславием и ослепленные завистью, скажут, что совет никчемный, хотя сами отлично понимают его пользу; но они хотят показать, что не зря едят хозяйский хлеб. Можно ли допустить, чтобы другой возвысился в глазах господина и получил часть милостей, которые должны достаться им одним? Таким-то манером и отвергаются мудрые советы. Честолюбцы не позволят, чтобы чужак их опередил и мог бы потом сказать: «Этот совет подал я». Вот почему так много дурного остается неисправленным и так много хорошего — недоделанным.

Если же поданная мысль такова, что могла бы принести пользу им самим, то они холодно говорят советчику (чтобы после не платить и не благодарить за совет): «Это мы давно знаем; предложение ваше никуда не годится». Да черт их возьми! Только тем и не годится его совет, что не они первые до него додумались! И, движимые высокомерием и алчностью, выпроваживают его вон.

Они поступают как аптекари, которые толкут и растирают целебную траву, выжимают из нее сок, а остальное выбрасывают на помойку: сначала они в меру своих способностей вникают в дело, затем оттирают настоящего автора, смешивают его с грязью, выдают его мысли за свои и присваивают себе все преимущества.

Есть среди них и такие, что напоминают пузатые сосуды с узким горлышком: чужие мысли они вбирают туго, медленно заполняют брюхо тем, что им втолковывают; но сколько ни толкуй, сколько ни вдалбливай — как не умели понять, так не умеют и другим объяснить.

Вот и погибают благие начинания, потому что пройдоха не способен уразуметь дело и сравниться с тем, кто ночами не спал, обдумывая все до мелочей. А впрочем, пусть хапают на здоровье! Я не намерен с ними тягаться и не позарюсь на их барыши.

Господин мой любил слушать мои разговоры и шутки не одной лишь забавы ради. Как добрый садовник, выбирал он цветы для букета, который желал составить, остальное же служило ему для смеха и веселья. Он вел со мной секретные беседы обо всем, что кругом делалось и говорилось. И так он держал себя не только со мной; желая быть лучше осведомленным и действовать с умом, он старался воспользоваться знаниями всех разумных людей, оказывал им покровительство и почести, и если видел, что они в чем нуждаются, то давал им все, что только мог, причем делал это учтиво, не оскорбляя подачкой, и они были рады, довольны и благодарны.

У него был заведен такой порядок, что к столу всегда приглашалось двое или трое гостей, и за обедом велось обсуждение важных политических и государственных вопросов, которые в это время его занимали и заботили больше других. Таким манером, не открывая своих мыслей, он выслушивал различные мнения и пользовался тем, что было в них разумного. Точно так же обращался он с ремесленниками и простыми горожанами, если знал их за честных людей: он водил с ними дружбу и через них узнавал, кто и как их притесняет, чем им помочь и что думают в народе; а затем, сообразив эти обстоятельства, разумно распоряжался во всех делах и лишь в редких случаях ошибался.

Это был человек умный, рассудительный, достойный, образованный и любивший общество подобных ему. Он обладал всеми добродетелями, потребными для столь высокого сана. Но при всем том в самой сердцевине его добродетели таилось зло. Яблоко погубило весь род людской, и семя его грозит погибелью каждому из нас.

Господин мой был влюбчив. Даже в самой здоровой плоти обитают грехи, болезни и слабости; его грешком было непомерное пристрастие к женскому полу. Об этом предмете каждый судит по-своему: многие весьма благомыслящие люди считают, что не может достигнуть высшей доблести мужчина, не знавший любви. Таково, к примеру, было мнение одного весельчака и балагура, исправлявшего в своей деревне должность глашатая. Этот глашатай уже много раз извещал односельчан о пропаже у одного из местных жителей осла. Как видно, его свели цыгане, имеющие обыкновение окрашивать краденую скотину в зеленый цвет, чтобы ее нельзя было опознать; но крестьянин упросил глашатая еще раз оповестить о происшествии в воскресенье после обедни, пообещав подарить поросенка, если пропажа найдется. Хитрец-глашатай, надеясь поживиться, исполнил просьбу; когда народ высыпал из церкви на площадь, он встал на видном месте и громко прокричал: «Если среди здешних мужчин и парней есть такой, который ни разу в жизни не влюблялся, пусть назовет себя — он получит хорошее вознаграждение».

На самом солнцепеке, прислонясь к стене ратуши, стоял малый лет двадцати двух, с нечесаной гривой, в длинном, закрытом по самое горло, буром кафтане с застежкой на плече и оторочкой по всему подолу; на нем были белые байковые штаны, собранные внизу на тесемку, и рубаха со стеганым воротом такой толщины, что его не пробила бы самая острая стрела из турецкого лука; на голове он носил капюшон, а на ногах самодельные сапоги из воловьей кожи, прикрученные сверху веревкой, коленки же оставались голыми[25]. Этот парень сказал: «Эрнан Санс, подавайте сюда награждение: лопни мои глаза, если я хоть раз в жизни был втюривши в бабу и забрал себе в голову такую блажь…» Тогда глашатай поспешно подозвал хозяина пропавшей скотины и сказал, показывая на малого пальцем: «Тащите поросенка, Антон Беррокаль: вот перед вами осел».

И чтобы подкрепить это суждение другим правдивым примером, сошлемся на историю, случившуюся в наше время в Саламанке с одним богословом, из самых ученых и знаменитых в университете. Богослов этот усердно посещал в монастыре одну монахиню, женщину красивую, остроумную и знатного рода[26]. Как-то раз пришлось ему отлучиться на несколько дней из города, и он уехал, не простившись с сеньорой и воображая, что поступил весьма тонко.

Вернувшись из поездки, богослов хотел было возобновить свои посещения, но сеньора монахиня отказалась к нему выйти, чем повергла его в печаль и недоумение, ибо он всегда встречал у нее самый милостивый прием; он не знал что и думать; но, уразумев, в чем дело, остался весьма доволен, полагая, что все это следует считать подтверждением ее благосклонности. Он начал извиняться и умолять о новом свидании, прибегая к посредничеству нескольких дам, бывших в дружбе с обеими сторонами.

Весьма неохотно, уступив лишь настойчивым просьбам, монахиня вышла к нему в приемную, однако не скрывала своего гнева и неприязни и заговорила так: «Сразу видно, что вы из простых: столь подлые мысли говорят о низменном происхождении. Этим вполне объясняется поступок, который показал настоящее ваше лицо: хотя вы мне обязаны всем, чего достигли, вы забыли о своем долге, забыли, чего мне стоило вас возвысить, и заплатили черной неблагодарностью; но я сама виновата, незаслуженно возвеличив вас; теперь я вынуждена — и поделом! — терпеть ваше присутствие».

К этому она прибавила еще немало обидных слов, так что несчастный сеньор, вконец сконфуженный, — особенно тем, что все присутствующие слышали, как монахиня его отчитала, — и растерявшийся от столь суровой отповеди, едва мог вымолвить: «Сударыня, я готов смиренно сносить ваши упреки, пусть даже они несправедливы, и молчу, когда вы порицаете мой поступок; всякий любит и чувствует по-своему, и я понимаю, что гнев этот вызван вашим же ко мне расположением. Но, по чести, совести и справедливости, я обязан защитить перед присутствующими тут господами мое доброе имя. Если богу угодно было возвысить меня до моего теперешнего звания, то достиг я этого не искательствами и не милостями покровителей, но прилежанием и неустанными трудами».

Однако сеньора, ничуть не смягчившись, еще более гневно возразила: «Как, изменник! Да разве вы сумели бы не то что преуспеть в науках, но даже зачинить старый башмак, если бы я не даровала вам силу и способности, позволив себя любить?»

После этого всякому ясно, что любовь много значит в нашей жизни и не может считаться таким большим пороком, каким изображают ее иные, — разумеется, если цель ее не бесчестна. Но моего хозяина сурово порицали: он и впрямь потерял меру, хватил через край, и многие винили в этом меня, утверждая, что с тех пор, как я поступил к нему в услужение, на голове у него завелась плешь, а в голове брешь, чего прежде не замечалось.

Возможно, конечно, что тепло моих лучей выгнало новые почки и побеги; но, по правде говоря, на меня возвели напраслину и осудили без суда. Когда он взял меня к себе на службу и отдал в мои руки заботу о своем духовном и телесном здравии, другие лекари уже поставили на нем крест. Не буду, однако, отрицать и моей вины, ибо я злоупотреблял его расположением и разрешал себе непозволительные вольности и проказы.

Будучи на короткой ноге чуть ли не со всем Римом, я был всюду вхож в качестве учителя танцев и музыки. Девиц я занимал шуточками, вдовушек сплетнями, заводил дружбу с отцами семейств; желая повеселить своих жен, они пускали меня к себе, и тут, пользуясь удобным случаем, я уговаривал и улещал этих сеньор, содействуя домогательствам моего господина. Затем я рассказывал ему, где был и что видел, и не мудрено, что речи мои, словно ветер, раздували огонь, постоянно тлевший в его сердце, как угли под слоем пепла.

Резвого конька и подгонять не надо. Дом был весь из соломы; от ничтожной искры занимался большой пожар; господин мой слепо предавался своим увлечениям, забывая об осмотрительности.

Сознаюсь, я служил орудием его сумасбродств, и с моим участием было погублено не одно доброе имя; позорное пятно ложилось на всякий дом, как только замечали, что я околачиваюсь поблизости, вхожу или выхожу.

Но оставим моего хозяина: хотя он и достоин осуждения, однако менее виновен, чем те, кто водил со мной знакомство. Пусть-ка ответят, какая им польза или честь знаться с такими, как я, шалопаями? Пристало ли вам, сеньора вдова, слушать остроты и зубоскальство? Зачем почтенный отец нанимает для дочери учителя танцев? О чем думает муж, разрешая жене столь опасные развлечения? Чего ждут они от разряженных красавчиков пажей, — которые даже по улице не ходят, а как бы танцуют, семеня и порхая (таким был и я), — или от карликов и шутов, проживающих во дворцах у владетельных особ? Не для того ли и посылают их в семейные дома, чтобы они расписывали, как страстно влюблены их господа, как вкусно едят, как щедро сорят деньгами, какие благовония покупают, как богато одаривают, какие дают серенады? И зачем добродетельные жены их слушают, давая сплетникам повод судачить и чесать языки?

Неужто эти дурочки не понимают, что сами ткут себе саван и роют могилу? К чему ведут все эти тары-бары со слугами из богатых домов? Не к тому ли, что разговоры эти будут пересказаны их господам, а заодно и всему околотку?

Пусть же получают по заслугам. Любишь смех, не дивись, что вышел грех. Хочешь слушать музыку — знай, что о тебе по всему городу будут распевать песенки. У честной вдовы дверь на замке, окно на запоре, дочь за работой, в доме порядок, ни частых гостей, ни лишних вестей. Праздность до добра не доводит. У матери-лентяйки — дочь-гулёна. Где мать оступилась, дочь поскользнется, а выйдя замуж, не станет домовитой хозяйкой: этому ее не учили.

Отцам же следует помнить о родительском долге, не давать женщинам потачки, получше приглядывать за своим домом, а не запускать глаза к ближнему; пусть не забывают, что их женам, сестрам и дочерям больше пристало сидеть с иглой, чем с гитарой, и приличней хозяйничать дома, чем отплясывать у соседей. Плоха та хозяйка, что таскается по гостям.

Верно я говорю? Всякий скажет: верно. К чему и повторять прописные истины, когда в том нет надобности. Так-то оно так; верю, что проповеди мои не нужны никому из почтенных читателей; а все-таки я сказал правду, и добрый мой совет может пригодиться тем, кто в нем нуждается.

Что худо, о том не скажешь «хорошо»; что уж хорошего — быть сводником у барина? Скажу в свою защиту, что по этому пути погнала меня нужда, ибо я должен был снискивать себе пропитание.

А чем оправдаются те, что столь легкомысленно расточают драгоценнейшие свои сокровища? Если я сводничал, то целью моей было угодить хозяину, а вовсе не потакать его порокам; пусть я достоин осуждения; но чего ожидали от меня растяпы, которые мне доверялись?

Многие воображают, что все эти посещения и визиты возвысят их в чужом мнении и придадут их дому особенный блеск. А женщины надеются прослыть умными и учеными, если будут знаться с пажами, поэтами, городскими щеголями и миловидными студентиками в шапочках набекрень; на деле же только роняют свою честь и остаются такими же дурочками, как были.

Для себя я ничего не выгадал, а только заработал славу записного сводника и, по чести сказать, заслужил докторскую мантию в делах, за которые других, и с меньшим основанием, вываливают в перьях.

И заметьте, как даже невзгоды передаются по наследству: все вокруг уже открыто и вслух обвиняли меня в том, что я совсем сбил с толку моего господина, а он в награду сделал из меня этакого Адониса, раздушенного красавчика и франта. Недаром о нашем брате щеголе идет дурная слава! Злоречие не щадит даже добродетельного человека; чему же удивляться, если оно не дает спуску дрянному? Каков есть, такова и честь.

Глуп я был, когда на это обижался и требовал к себе уважения. Кирпичом и известкой людям рта не заложишь, коли дела наши сами вопиют о себе; узду на пересуды не накинешь; молву останавливать — что в чистом поле ворота ставить. Какой толк просить, чтобы люди замолчали, требовать, чтобы не думали, и отрицать то, что все твердят в один голос? Напрасный труд: все равно что в решето ветер ловить.

Но не дурни ли и господа наши, если воображают, что их дельце, попавши в наши руки, может идти успешно и к тому же без огласки? Одно я знаю: влюбленного никакими доводами не вразумишь. Эту болезнь не излечит ни Бартоло[27], ни Аристотель, ни Гален[28]; не помогут ни советы, ни рацеи, ни лекарства; ему не втолкуешь, что пользоваться нашими услугами — все равно что объявить во всеуслышание свою цель. Ведь нашему брату довольно дважды заглянуть в чей-нибудь дом, а господину разок пройтись под окнами, как об этом начинают все воробьи на крышах чирикать.

Но я в ту пору печалился лишь о том, что на верхней губе и на подбородке у меня начинали расти волосы, которые я тщательно соскребал; а добрые люди говорили мне прямо в лицо, покрытое первым пушком, что они обо мне думают.

Поскольку же изящным херувимчикам-пажам самой природою назначено быть служителями Венеры и Купидона, то чем больше я приглаживался и охорашивался, тем больше меня срамили и поносили.

Я заботился о чистоте своего платья, о чистоте же совести думал мало, и за это меня обливали грязью. Дошло до того, что меня и в глаза и за глаза честили последними словами. Сколько я ни кричал, что все они мерзавцы и клеветники, они только посмеивались в кулак, зная про себя, что правда, а что ложь. Они осыпали меня нешуточными оскорблениями, моя же брань только смешила их. Слова мои щекотали, как соломинки, их насмешки разили, точно палицы с железной оковкой.

Разумный человек не обращает внимания на слова, а смотрит, кто их говорит. Напротив того, есть люди, уж не знаю, назвать ли их умными или дураками, которые обижаются даже на иное слово своей возлюбленной, как будто оно может быть для них оскорбительно, и даже готовы мстить, безрассудно пороча ее имя и нанося ей смертельные обиды.

Я не мог ни спорить, ни драться со всеми моими ненавистниками. Понимая, что они правы, я старался пропускать их брань мимо ушей. Христианское смирение велит терпеливо сносить обиды; но я терпел не из смирения, а по трусости и малодушию и молча выслушивал оскорбления, потому что другого выхода у меня не было.

Во мне не оставалось уже и тени стыда: снявши голову, по волосам не плачут! Я отделывался зубоскальством и шуточками.

Порядочный человек предпочел бы любые муки столь позорному благоденствию. Но я, словно дыня, был уже с гнильцой, подпортился с одного боку. Нисколько не помышляя об исправлении, я даже гордился собой и сам подсказывал ругателям бранные слова, давая этим понять, что ничуть не смущен и не обижен. В противном случае мне не давали бы проходу, и я бы совсем пропал.

Этими уловками удавалось охладить пыл преследователей. Да иного пути и не было. Вздумай я прибегнуть к более благородному способу самозащиты, я бы ничего не добился и только раздул бы пламя, пытаясь гасить его паклей да смолой.

Спрячься, словно улитка, в свою раковину, приготовься сносить удары, заткни уши и проглоти язык, коли стал сидельцем в лавке порока. И не надейся, что, ведя дурную жизнь, заслужишь добрую славу. Как поживешь, так и прослывешь; а уважают лишь тех, кто достоин уважения.

ГЛАВА III

Гусман де Альфараче рассказывает историю, случившуюся с капитаном и ученым богословом, оказавшимися на званом ужине у французского посла

Столь сходны между собою ложь и обман, что вряд ли кто сумеет их различить. Имена у них разные, а суть одна, ибо нет лжи без обмана, а обмана без лжи.

Лжец обманывает, обманщик лжет. Но раз уж их назвали по-разному, я последую за обычаем и скажу, что обман так же отличается от истины, а ложь от правды, как отражение в зеркале от самого предмета. Тем-то и опасен обман, оттого-то и пригоден для всякого недоброго дела, что на первых порах его трудно распознать, ибо он во всем подобен добру, имеет ту же стать, вид и обличье и потому творит зло, не встречая отпора.

Мрежи обмана вяжутся из такого тонкого волоса, что рядом с ним сеть, которую бог Вулкан выковал (как о том повествуют поэты) для поимки прелюбодея, показалась бы сплетенной из грубой бечевы. Эта снасть столь прозрачна и неуловима, что ни зоркий глаз, ни острый ум, ни испытанная осторожность не могут ее приметить. Она коварно расстелена на дороге, и мы попадаемся тем верней, чем спокойней и беспечнее на нее ступаем. И так крепки тенета обмана, что никому еще не удавалось вырваться из них целу и невредиму.

Вот почему обман почитается, и справедливо, худшим злом на земле: у него медовый язык и каменное сердце; он носит власяницу, но так, чтобы она не поцарапала его тела; у него изможденное лицо и жирное брюхо; он пышет здоровьем, а стонет, точно умирающий.

Он строит сочувственную мину, пускает слезу, бьет себя в грудь и простирает руки — чтобы задушить нас в объятиях. И подобно тому как над птицами царствует орел, над зверями — лев, над рыбами — кит, а над змеями — василиск, так среди всех зол самым опасным и могущественным является обман.

Словно аспид, умерщвляет он свою жертву, убаюкав ее сладким сном. Словно голос сирены, губит, чаруя слух. Он обещает мир, клянется в дружбе, но, поправ божественный закон, топчет добродетель ногами и с презрением над нею глумится. Он сулит радость, манит надеждой, но все его посулы лживы, а исполнение откладывается на завтра. И как дом строится из множества кирпичей, так и обман слагается из многих хитростей, направленных к общей цели.

Обман — палач всех добрых чувств, ибо надетая им личина святости располагает к доверию и гонит прочь страх и опасение. Он приближается к нам в образе благочестивого паломника, тая злобный умысел. И так прилипчива эта зараза, что ею отравлены не только люди, но и птицы и звери. Даже рыбы прибегают к обману, чтобы уберечься от опасности. Растения и деревья обманывают нас кудрявой листвой, обещая пышный цвет и сочный плод, но срок приходит, а на ветвях нет ни цветов, ни плодов. Бесчувственные камни и те обманывают глаз притворным блеском и лгут, выдавая себя за драгоценные. Время, события, чувства обманывают нас; а наипаче всего — заветнейшие наши помыслы.

Все вокруг обман, и все мы прибегаем к обману, коего бывает четыре вида. И первый из них — когда один человек задумывает обмануть другого и затея его удается. Так сделал один студент из Алькала-де-Энарес; в один прекрасный день он спохватился, что пасха на носу, а встретить ее нечем; и вспомнил про своего соседа — не затем, чтобы сотворить ему добро, а затем, что тот держал изрядный птичий двор. Был этот сосед весьма беден и жил подаянием, что не мешало ему быть скупердяем и скрягой. Кур он кормил тем хлебом, что выпрашивал Христа ради, и сам спал в том же сарае, где запирал их на ночь.

Студент прикидывал и так и этак, но не мог измыслить ни единого способа похитить соседских кур; грабить средь бела дня он не решался, а ночью хозяин не смыкал глаз. В конце концов хитреца осенила славная мысль. Он взял запечатанный конверт, обозначил на нем награду, обещанную за доставку письма, и адресовал его в Мадрид, на имя некоего весьма знатного и сановного кабальеро. Затем прокрался до рассвета к жилищу бедняка и положил письмо на пороге, чтобы тот сразу его заметил, когда отворит дверь. Поутру старик поднялся, увидел письмо и подобрал его, желая узнать, что там написано.

Студент, как бы случайно, проходил в это время по улице, и бедняк попросил его прочесть надпись на конверте. «Мне бы найти такое письмо! — сказал студент. — Этот конверт адресован богатому сеньору, проживающему в Мадриде, а тому, кто доставит письмо, незамедлительно уплатят два дуката».

У бедного старика глаза разгорелись. Подумал он, что день пути не такая уж большая тягота: в полдень он будет на месте, а к ночи успеет с обозом воротиться домой. Подсыпав курам корму, он запер их в сарае и отправился с письмом в Мадрид.

Едва стемнело, студент перескочил через ограду, разобрал сарайчик, перехватал кур, оставив на месте только петуха с надетым на голову колпачком, и был таков.

Вернувшись домой только под утро, хозяин увидел это разорение и понял, что его ловко надули, да еще понапрасну гоняли в Мадрид, так как означенного на конверте кабальеро там не оказалось. Пришлось им с петухом горько оплакивать свое сиротство и вдовство.

Есть и другой вид обмана, когда не только обманутый, но и сам обманщик остается в дураках. Так получилось с нашим студентом после этой же самой проделки. Совершить такую кражу в одиночку он не мог и, взяв в подручные товарища, открыл ему свой замысел. Тот проболтался другому, другой третьему, и в конце концов слухи дошли до неких мошенников-андалусцев. Студенты же эти были коренные кастильцы, стало быть, их природные враги; вот андалусцы и задумали обобрать студентов, сыграв с ними не менее злую шутку.

Зная, где находится курятник и по каким улицам будут возвращаться грабители, мошенники сговорились выдать себя за ночную стражу и притаились за углом; едва лишь те двое появились, как андалусцы выскочили навстречу с фонарями, шпагами и щитами, и один из них крикнул: «Кто идет?» Воры подумали, что это городская охрана, и испугались, как бы их не узнали и не захватили с поличным; побросав кур, они пустились наутек. Так что нашлись плуты, которые и их заткнули за пояс.

Третий вид обмана — безобидные выдумки и проделки, не причиняющие ущерба ни обманутым, ни обманщикам. Я отношу сюда сказки, повестушки, басни и прочие занимательные россказни, а также фокусы и другие забавы, никому не приносящие вреда.

Четвертый вид обмана — когда судьба посмеется над обманщиком, и он сам попадется в расставленную им ловушку. Такой случай произошел с одним могущественным итальянским государем, а иные говорят, что с самим Цезарем. Государь этот, желая оказать благоволение одному из славнейших поэтов того времени, взял его к себе в дом и на первых порах осыпал милостями, всячески одаривая и лаская. Но недолго был бедный стихотворец в столь великой чести; вскоре он наскучил своему господину и сидел, всеми забытый, в отведенной ему комнате, один-одинешенек, на скудном содержании, терпя жестокую нужду и муку и не смея даже выйти на улицу, ибо не имел чем прикрыть наготу. Когда поэт понял, что оказался взаперти, точно попугай в клетке, на которого никто не обращает внимания, он положил во что бы то ни стало напомнить о себе забывчивому сеньору. И каждый раз, как государь куда-нибудь отлучался, поэт выходил из комнаты, поджидал возвращения своего покровителя и шел ему навстречу, держа в руках новые сочиненные в его честь стихи, которые и вручал сеньору, надеясь таким путем освежить его память. Поэт столько раз повторял эту уловку, что государю надоела его назойливость, и он решил проучить своего певца: сам сочинил сонет и в один прекрасный день, вернувшись с прогулки и увидя выходящего навстречу стихотворца, вынул из-за пазухи листок и сунул ему в руки, прежде чем тот успел поднести свое новое творение.

Поэт понял намек, но не растерялся: пробежав глазами сонет, горячо его похвалил, опустил руку в карман и, вытащив единственный оставшийся у него восьмерной реал, подал государю со словами: «Истинный талант достоин награды. Отдаю все, что имею, и если бы мог, уплатил бы больше». Пристыженный сеньор понял, что попался в собственные сети, и больше не забывал своими щедротами поэта, одаривая его, как прежде.

Эти главные виды обмана включают множество других, и в том числе один, особенно зловредный, когда от нас требуют, чтобы мы не верили своим глазам, а верили бы на слово, вопреки очевидности. Человек простого звания, низшего сословия, лезет в знать, важничает и пыжится, и все оттого, что в его мошне, бог весть какими судьбами, завелось полдюжины мараведи; ему невдомек, что люди над ним смеются и всем рассказывают, кто он таков, из какого звания вышел, откуда повелось его рыцарство, во что обошлись ему дворянские грамоты, чем промышлял его батюшка и кто была его матушка.

Такие люди хотят обмануть других, а обманывают самих себя, ибо смирением, кротостью и добрым обычаем они с течением времени заровняли бы пропасть, отделяющую их от людей достойных, и стали бы ничем не хуже.

Иные силятся обмануть своей заносчивостью и похвальбой в надежде сойти за опасных забияк, хотя всем известно, что настоящие удальцы о своей храбрости не шумят.

Другие велеречиво разглагольствуют и заваливают свои дома книгами, надеясь прослыть великими учеными, забывая, однако, что книготорговцы держат у себя в лавках еще больше книг, а учеными от этого не стали. Ибо ни длинная мантия, ни широкополая шляпа, ни мул с султаном и чепраком никому не помешают разглядеть в два счета всю их подноготную.

Бывают на свете и такие отпетые дураки, что, выжив на старости лет из ума, не разумея уже по дряхлости и слабоумию никакого дела, все-таки желают всех обмануть и, вопреки правде и здравому смыслу, красят свою седую бороду, как будто людям неизвестно, что борода не может быть от природы пестрой и переливаться на солнце всеми цветами радуги, наподобие голубиной шейки; притом каждый волос имеет у них три окраски: у корня белую, в середине бурую, а на кончике черную, ни дать ни взять павлиний хвост. А у крашеной женщины не найдешь и двух волосков одного цвета!

Смею уверить, что сам видел одну сеньору, так покрасившую свою седую голову, что стоило только вглядеться, чтобы различить зеленый, синий, желтый, красный и многие другие цвета даже на одном волосе; пытаясь обмануть годы, она выставила напоказ свое неразумие и стала всеобщим посмешищем. Когда волосы окрасит юноша, у которого почему-либо завелась седая прядка — вроде того, как прежде времени поспевают ранние плоды в Вера-де-Пласенсия[29], — это еще куда ни шло. Да и молодому не следует этого делать, ибо он тоже подает повод к злостным толкам и достигает лишь того, чего стремился избежать: все начинают думать, что он не так уж молод, да и умом не богат.

О, злополучная старость! Ведь ты — священный храм, последняя пристань всех людей, плывущих по житейскому морю! Отчего, заветная гавань всего живущего, ты столь ненавистна людям? Зачем те, кто издали с почтением склонялись перед тобой, вблизи предают тебя поношению? Коли ты сосуд мудрости, зачем ославляют тебя безумной? Коли ты во всем почтенна и достохвальна, зачем позорят тебя те, кто всего к тебе ближе? Коли ты кладезь знаний и опыта, зачем пятнают тебя презрением?

Либо зло в тебе самой, либо оно в людях. И последнее, конечно, верней. Ведь они плывут в твою гавань, не заполнив трюма грузом благоразумия, отчего марсы так и ходят у них ходуном. Лоб широк, а мозгу мало.

Хочу рассказать тебе на этот предмет одну небогатую словами, зато богатую мыслями побасенку, которая придется здесь весьма кстати.

Когда Юпитер возвел здание вселенной и увидел, что все в нем прекрасно и достойно удивления, то, прежде чем приступить к сотворению человека, он создал всех животных. И вот одному из них, а именно ослу, взбрело на ум отличиться и показать себя; не сделай он так, не быть бы ему ослом.

Едва он протер глаза и увидел красоту божьего мира, как взыграл духом. И пустился осел скакать и взбрыкивать, орошая, как у ослов водится, под собой землю, — ибо не умел иначе приветствовать молодой мир, как загрязняя его, — и так скакал, покуда совсем не уходился. Притихнув и угомонившись, он крепко задумался: почему, с каких пор и каким образом он стал ослом, ибо, не имея родителей-ослов, не понимал, как это получилось. Кто и зачем его создал? Каков смысл его существования?

У ослов всегда так бывает, что раздумье одолевает их с неудержимой силой, когда все уже позади, красные деньки миновали, а с ними все радости и утехи. И еще хвала небу, если сие запоздалое размышление, как и быть должно, приносит с собой жажду очищения и благочестивое усердие! Ибо обратиться к истинной вере никогда не поздно.

Пошел он со своей заботой к Юпитеру, умоляя открыть, зачем создан осел. Юпитер отвечал: «Для служения человеку», — и объяснил подробно, в чем должна состоять его служба. И такой тяжелой оказалась ослиная должность, что от одних лишь Юпитеровых слов у бедняги заныли кости и морда поникла к земле. В страхе перед грядущими муками — ведь слушать и говорить о неиспытанных казнях подчас тошней, чем сносить их, — осел закручинился и принял нынешний свой унылый вид; печальным показался ему уготованный для него жребий. Тогда вопросил он, долго ли продлится столь горестная жизнь, и в ответ услышал: тридцать лет. Вновь опечалился осел, ибо срок этот показался ему вечностью. И ослам надоедает терпеть. Стал он смиренно умолять всемогущего сжалиться и сократить ему жизнь, ибо он, осел, ничем не провинился перед небесами и не заслужил столь жестокой кары. Пусть же боги отпустят ему десять лет жизни, которые он прослужит верой и правдой, как подобает честному ослу, а остальные двадцать лет подарят тому, кто согласен их вытерпеть. И Юпитер, тронутый мольбами осла, исполнил эту просьбу, чем несколько его утешил.

Собака, которая все чует, пронюхала о разговоре осла с Юпитером и тоже захотела узнать свою долю. И хотя она выказала истинно собачий нрав, возжелав недозволенного — а именно проникнуть в тайну судеб, одним богам открытую, — проступок ее имел оправдание в том, что с вопросом своим она обратилась прямо к Юпитеру, а не поступила так, как иные из моих читательниц, которые, забыв бога и теша дьявола, ходят к ворожеям, к цыганкам гадать на картах и пытать будущее. Где этим мошенницам предсказывать чужую судьбу, коли и своей-то не умеют устроить! Они морочат вас небылицами, обирают всеми правдами и неправдами, а потом, осмеяв и обманув, оставляют вас в дурах.

Словом, пошла собака к Юпитеру с мольбой, чтобы и ей не отказал в милости, какой удостоил ее товарища-осла, и оказал бы ей такое же снисхождение. И было сказано собаке, что ее служба — ходить на охоту, душить зайцев и кроликов, самой же не сметь их трогать, а отдавать всю добычу хозяину. А после, когда она вконец обессилеет и обезножит от трудов и хлопот, ее посадят на цепь и заставят сторожить дом, а на ужин бросят поглодать кость да угостят в придачу палкой. Тогда спросила собака, долго ли ей мучиться, и ответ гласил: тридцать лет. Возроптала бедная собака, предвидя столь нестерпимую участь, но, полагаясь на милость вседержителя, взмолилась, чтобы он пожалел ее и не совершал несправедливости, отказав ей в том, в чем не отказал ослу, — ведь и она божье творение и вернейшее из всех животных; итак, собака попросила сократить ей, как и ослу, срок жизни до десяти лет. Юпитер согласился. И благодарная собака в знак признательности опустила морду к земле, возвращая небу ненужные ей двадцать лет жизни.

Тем временем не дремала и обезьяна, втихомолку подглядывавшая за ослом и собакой, чтобы узнать, чем кончится дело. И так как ей определено все перенимать и со всех обезьянничать, она решила последовать примеру сотоварищей и тоже узнать свою долю, которая, при столь великом милосердии всемогущего, не могла, по ее упованиям, быть жесточе участи осла и собаки.

Пошла она к Юпитеру и вопросила, что с нею станется и какая ей определена служба, ибо надо думать, что и она создана не напрасно. И Юпитер отвечал, что покамест довольно с нее знать, что ее закуют в цепь и привяжут к столбу, чтобы не сбежала; а не то посадят за решетку или ограду, и будет она изнывать летом от жары, дрогнуть зимой от стужи, терпеть голод и жажду и ни одного куска не проглотит спокойно, ибо по сто раз будет напрасно хватать его зубами, и столько же раз ее хлестнут бичом, на потеху и радость зевакам.

Горько стало обезьяне, и залилась бы она слезами, если б умела. Но она стойко выслушала приговор и только спросила, долго ли ей придется терпеть. И в ответ услышала то же, что и другие: тридцать лет. Опечалилась обезьяна, услышав такие слова, однако, веруя в милосердие Юпитера, взмолилась, чтобы он и ей сократил срок до десяти лет, да и того слишком много. Всемогущий смиловался над ней и сделал, как она просила; возблагодарив его и поцеловав ему руку, обезьяна ушла к другим животным.

Напоследок Юпитер сотворил человека, совершеннейшее свое создание, превосходящее всех земных тварей, ибо оно одарено бессмертной душой и божественным разумением. И дал ему Юпитер власть над всем живущим, сделав его всесильным владыкой земли. Радовался человек, видя, что так прекрасен, так дивно создан, так могуч, так взыскан и одарен, и подумалось ему, что столь чудное творение достойно бессмертия. И, припав к стопам Юпитера, вопрошал не о назначении своем, но лишь о сроке жизни.

Юпитер отвечал, что от начала мира всем земным тварям и самому человеку был положен одинаковый век: тридцать лет. Изумился человек, что столь прекрасному созданию отпущен такой краткий срок жизни, которая промелькнет как одно мгновение, и человек, словно цветок-однодневка, увянет, не успев распуститься; едва ноги его высвободятся из чрева матери, как голова уже уйдет в землю, и тело его поглотит могила, и не успеет он насладиться ни жизнью своей, ни красотой земли. И вот, обдумав все, о чем говорили с Юпитером осел, собака и обезьяна, человек пошел ко вседержителю и, кротко потупившись, начал так:

«Выслушай мою смиренную просьбу, всемогущий Юпитер, если не прогневишься и не погнушаешься, ибо я хочу во всем служить и покорствовать твоей божественной воле; темные животные, недостойные твоей милости, отвергли дарованную тобой жизнь, ибо, лишенные разума, не могли понять, как она прекрасна, и вернули тебе двадцать лет из положенного им срока; я же молю тебя: отдай мне их годы, чтобы я мог жить вместо них и служить тебе все это время».

Юпитер выслушал просьбу человека и исполнил его желание, определив, что сначала человек будет жить тридцать человеческих лет, а затем проживет годы, доставшиеся ему от животных: сперва двадцать лет ослиных, исполняя всю ослиную службу, таская тяжести, перевозя грузы, волоча все в дом, чтобы прокормить семью; от пятидесяти до семидесяти лет пойдет у него собачья жизнь, без утех и радостей, и жить он будет как пес, ворча и огрызаясь. Напоследок, от семидесяти до девяноста, он будет доживать обезьяний век, по-обезьяньи искажая свою настоящую природу.

И вот почему те, кто достигает этих лет, силятся, будучи глубокими стариками, выдавать себя за юношей, наряжаться, щеголять, забавляться, волочиться за женщинами и повесничать, прикидываясь не тем, что они есть, подобно обезьяне, которая во всем подражает человеку, но все-таки человеком стать не может.

Страшное это дело, и тяжело видеть, как люди, вопреки своим годам, тщатся извратить истину и обмануть нас при помощи краски, сурьмы и накладок, попирая ногами собственное достоинство. Неужели от этого у них улучшится аппетит, окрепнет сон и пропадут старческие немощи? Или, может быть, вырастут новые зубы взамен выпавших или перестанут выпадать те, что еще остались? Или в тело вольются новые силы, и старая, охладелая кровь снова станет быстрой и жаркой? Или от этого им прибудет власти и почета? Или люди перестанут посмеиваться у них за спиной, злословить и обсуждать, кто применяет лучшие притирания: такой-то или такой-то?

Я не спроста завел речь об этом предмете: он близко касается двух кабальеро, членов вышеуказанного малопочтенного братства; они-то и подали повод для моих рассуждений. Как я уже говорил, французский посол, мой господин, был человек богатый и гостеприимный и никогда не садился за стол один. Однако не все гости были равно ему приятны, и вот однажды получилось, что на званый ужин в честь испанского посла и других важных господ пожаловали двое таких непрошеных гостей.

Были они не простого звания: один капитан, другой — ученый богослов, но оба донельзя нудные и несносные, на что господин мой жаловался уже не раз. Высоко уважая людей одаренных, он не переносил злостных обманщиков и не терпел вранья даже под видом шутки. Лицемеров же и льстецов попросту ненавидел, ибо ценил в обращении прямоту, искренность и чистосердечие и в этом полагал истинную мудрость.