Помоги проекту - поделись книгой:
«Нет, нет, — тут же подумала Ляна. — Нельзя мне сейчас уезжать. Я должна спасти этого человека. В своем горе я стала бесчувственной, безразличной».
Она сделала над собой усилие и, печально улыбнувшись, сказала:
— Только вряд ли я так быстро найду коня. Я даже не знаю того человека, которому отец оставил его.
Арсеньев облегченно вздохнул.
— Мы вместе поищем. Я помогу тебе, — скрывая неуместную на кладбище радость, поспешно произнес он.
Несмотря на трагичность прошедших дней, Андрей был счастлив — Ляна вторую неделю жила в их доме. И хотя он разрывался между службой и обязанностями заботиться о двух женщинах, одна их которых тяжело больна, а другая беспомощна в незнакомом ей мире, да к тому же не оправилась еще от тяжелого потрясения, все же эти недели были самые прекрасные в биографии Андрея. Жизнь для, него теперь приобрела неведомый до этого смысл.
Ляна, окруженная его заботой и нежным вниманием, постепенно стала выходить из задумчивого оцепенения и откликаться на вопросы своего опекуна, который упорно старался отвлечь ее от грустных мыслей и под любым предлогом втянуть в нейтральную беседу.
Когда ему, наконец, это удалось, он совершил для себя приятное открытие: Ляна оказалась на удивление интересным собеседником. Ее суждения о жизни, о Мире были интересны и необычны. Девушка смотрела на все вокруг взглядом, совершенно отличным не только от ее сверстниц, а может быть, и вообще от взглядов современников.
Открывая внутренний мир возлюбленной, Андрей еще больше привязывался к ней. Всего за две недели жизни Ляны в его доме она стала для него необходимостью. В те ночи и вечера, которые Арсеньев, совершая патрульные вылеты, проводил на чужих аэродромах, оставляя Ляну одну, он ощущал тревогу и острую нехватку общения с этой удивительной девушкой.
К его чисто мужскому подсознательному восприятию ее красоты добавилось восхищение умением Ляны по-новому, не так как все, взглянуть на любой вопрос. Его поражала ее способность из того, что казалось Андрею мелочью, неожиданно вывести универсальную жизненную философию, и наоборот, — серьезные и на первый взгляд неразрешимые проблемы быстро превратить в рядовую бытовую пустяковину. Он никак не мог понять, откуда в этом юном, не получившем образования создании столько ученой мудрости.
Вначале суждения девушки просто изумляли Арсеньева, казались беспочвенными, надуманными, порой наивными и даже чудаковатыми, но через некоторое время он понял основы мировоззрения Ляны: не нужно ничего усложнять до состояния неразрешимости и в то же время нельзя даже самый ничтожный поступок, самое малое явление считать мелочью, потому что оно необходимо в цепи других поступков и событий и без него разорвется живая нить причинно-следственных связей. В общем, перед вечностью все явления равны.
По этим принципам и жила Ляна. Все, как у Пушкина: «добро и зло приемли равнодушно…» Андрей был очарован такой жизненной позицией и помимо пылкой влюбленности уже испытывал к девушке и дружеские чувства. Теперь уже он не мог представить себе, что она когда-то уедет и оставит его дом. От этой мысли у Андрея начинало саднить в груди, и волна отчаяния захлестывала его душу. С мыслью о предстоящей разлуке он засыпал и просыпался. Эта страшная мысль отныне преследовала его постоянно.
Однако отношения их находились в самых строгих рамках. Ляна после утраты отца и Мариулы перестала обнаруживать признаки влюбленности. С Андреем она была нежна, но эта нежность была скорее дружественной, чем женственной.
Андрей же «болел» любовью со всеми атрибутами этого серьезнейшего недуга: он потерял аппетит, стал рассеян и задумчив, часто и беспричинно улыбался, переполненный тревожной радостью, которая наполняла все его существо, смешиваясь с холодом полынно-горькой грусти, но даже эта удивительная грусть была счастливой.
Доводящая до отчаяния мысль о предстоящей разлуке, которая казалась Андрею неизбежной, но в которую он в глубине души все же не верил, с каждым днем становилась все более и более невыносимой, вызывая думы, несущиеся по кругу, как цирковые лошади.
«Как? Как удержать мне Ляну рядом с собой? Почему она перестала смотреть на меня так, как делала это раньше? Неужели у нее нет ко мне никаких чувств? Но если я ей безразличен, почему же она перестала заговаривать о своем таборе, не упоминает об отъезде? Что-то же заставляет ее оставаться возле меня?»
Через некоторое время, возвращаясь вечером домой, Арсеньев начал заставать девушку за изучением старинных книг и гаданием. Вновь и вновь обращалась она то к старинным фолиантам, то к картам с одним и тем же вопросом: как избежать безжалостного рока? Но каждый раз гадание давало различные, противоречивые результаты, словно судьба укрыла глубоким туманом свой прихотливый и загадочный путь.
Ляне казалось, что чья-то сильная, но не злая воля непроницаемой пеленой прикрыла будущее, путая карты и заставляя умалчивать истину, а порой даже лгать страницы книг.
«Я должна помочь ему, должна, — каждый раз думала Ляна, натыкаясь на эту завесу. — Но как-то там мои сестры и братья? Представляю, как они волнуются, как ждут нас…»
И Ляна погружалась в воспоминания о конечной жизни.
Вся ее короткая жизнь была одной бесконечной дорогой. Катились и катились, скрипя пересохшими осями яркие кибитки, ржали гривастые кони, громко перекрикивались бородатые мужчины, — кочевал цыганский табор.
Куда? Зачем?
Будучи еще девчонкой, Ляна никогда не задавалась такими вопросами. Кто может дать на них ответ, если даже те, кто всю жизнь провели на колесах, ответа не знают? Дорога — вечная жизнь табора. Где она началась, куда ведет и почему люди выбрали ее своею судьбой, точно не знает никто. Спросишь любого цыгана, и он тут же даст разумный ответ: новое место, новая пища. Но это будет неправда. Миллионы и миллионы людей добывают пищу на одном и том же месте, а кочуют редкие тысячи.
Вспомнились Ляне и короткие, но такие веселые, радостные стоянки табора. Может быть, и были они оттого так хороши, что дорога — просто работа-жизнь, а стоянка — труд, превращенный в праздник, и чем тяжелее этот труд, тем веселее и радостнее праздник.
Трудились все. Ребятня облепливала местных жителей, зарабатывая где песнями, где плясками, а где самым обычным попрошайничеством. Женщины гадали и продавали всевозможные приворотные зелья и лекарственные снадобья. Мужчины занимались починкой кибиток и прочего домашнего скарба, запасом необходимого провианта, уходом за лошадьми.
И все это делалось оживленно, весело, беззаботно. Улыбки не сходили со смуглых цыганских лиц. Шутки беспрестанно жили на их устах. Казалось, не было большей радости у цыган, чем заниматься тем, чем занимаются они как раз в этот момент.
Словно именно тяжелая, изматывающая жизнь-дорога приносила этому народу беззаботность и наслаждение.
«Может быть, — думала Ляна, — давно, когда народ мой был еще молод, кто-то великий и мудрый решил: без работы нет праздника, а лучший труд тот, который дарит человеку ежедневную радость новизны, разворачивая перед его любопытным и жадным взором все новые и новые края, города и страны».
Уже теперь, познав другую жизнь, полную уюта и комфорта, Ляна понимала, насколько труден был их быт в таборе, полный неудобств и лишений. Она смотрела на свои цветастые юбки, по привычке надетые одна поверх другой, и ей вспоминались наряды других цыганских женщин, яркие, пышные и красочные.
«Взглянет кто-нибудь на цыганку, — грустно думала она, — которая одну на другую надела пять, шесть, а то пятнадцать юбок, и подивится сложности ее наряда, да только в голову не придет несведущему человеку, что не причуда это, а суровая необходимость: женщина просто носит на себе все, что у нее есть, потому что мало, очень мало места в кибитке, набитой нехитрым скарбом и детьми. Вот и служит цыганке такой наряд гардеробом[4] сразу в двух смыслах».
Перебирая в памяти недавнее прошлое, Ляна поймала себя на мысли, что несмотря на испытанный комфорт и новый взгляд на цыганскую жизнь, она по-прежнему хочет ехать и ехать неизвестно куда и зачем, хочет ждать, когда же наконец будет возможность смыть с лица и тела въевшуюся дорожную пыль, хочет, хочет дорого платить за короткие минуты радости и покоя, когда разбросит, наконец, табор свои ветхие шатры, и замерцает веселыми кострами, и запляшет неистовой пляской, и запоет…
Цыганские песни! Упоительные, страстные, волнующие. Как ласкают они цыганскую душу, как наполняют ее неведомой, какой-то неземной тоской и печалью. Или вдруг пробуждают, будоражат в ней накопившуюся в дороге радость, буйной стихией выплескивающуюся пламенным разноголосьем в тишину ночи.
Растревоженная воспоминаниями, Ляна тяжело вздохнула и взглянула в висящее на стене зеркало. В это время раздался характерный стук в дверь. Огромные глаза девушки мгновенно зажглись радостным блеском, сразу же отраженным откровенным зеркалом.
«Андрюша пришел, — встрепенулась Ляна и тут же подумала, заметив эти восторженные огоньки в своих глазах, — глупая, ну обману я его, а дальше-то что? Себя, сердце свое глупое, разве обманешь?»
Глава 15
Арсеньев быстро привык к тому, что по возвращении со службы его встречала Ляна, но с трепетом, каждый раз охватывающим его сердце на пороге собственного дома, ничего пока поделать не мог. Приветствуя девушку, он скрывал свое истинное состояние под маской нарочитой строгости, безмерно ликуя в душе.
Но на этот раз Арсеньев не стал скрывать своего восторженного настроения. Прочитав в глазах Ляны немой вопрос, он еще шире улыбнулся и победоносно произнес:
— Выйди во двор, поймешь сама.
— Что там? — удивилась девушка.
— Пойди, пойди, не пожалеешь, — озорно подмигнул Арсеньев.
Ляна выбежала на крыльцо, и тут же раздался ее восхищенный крик:
— Колдун! Мальчик мой! любимая! Неужели это ты?!
Посередине двора стоял молодой красивый конь синевато-вороной масти. Он был привязан к старой раскидистой жердёле[5]. Завидев девушку, конь встревожился, зафыркал и принялся рваться к ней. Мгновение — и Ляна уже нежно обнимала его могучую шею, порывисто целовала раздувающиеся ноздри, дурашливо тормошила густую, давно не стриженную гриву.
— Колдун, родной мой, нашелся, нашелся, — скороговоркой приговаривала она.
Конь ласково прижимался мордой к хозяйке, прядал ушами, перебирал копытами, всем своим существом выражая веселую радость от неожиданной встречи. Ляна погладила его по бокам, и по всему его сильному телу пробежала мелкая дрожь блаженства.
— Колдун, любимый мой, нашелся, нашелся. Ах, ты дурашка…
Андрей вышел на крыльцо и наслаждался произведенным эффектом.
— Спасибо, Андрюша, — благодарно улыбнулась Ляна. — Но как же тебе удалось разыскать его? — продолжая ласкать животное, поинтересовалась она. — Я думала, никогда уж больше его не увижу. Колдун, славный мой коняка, какой же ты красавец!
— Немудрено найти, когда столько времени разыскиваешь, — охотно откликнулся Андрей. — Люди добрые помогли. Подсказали, у кого два коня. Вот по этой примете и отыскал. Таких богатеев в городе сейчас немного осталось. Заплатил ему за «хранение» и вот, пожалуйста, привел твоего Колдуна сюда. Что только теперь с ним делать? Чем кормить его? Скоро ли вернется табор? Может, лучше будет, если пристрою я коня обратно к тому мужику?
— Да, действительно, так будет лучше, — упавшим голосом ответила Ляна и, сникнув, медленно направилась к дому.
По ее вздрагивающим плечам Андрей понял, что девушка сдерживает рыдания.
«Ну вот, обрадовал, — раздраженно подумал он.
— Что за дурак? Зачем я привел этого коня? Неужели трудно было догадаться, что кроме радости он вызовет массу тяжелых воспоминаний? Ляна только-только начала успокаиваться, даже улыбка изредка мелькала на ее лице… И, пожалуйста! Нет, ну разве я не бестолочь?»
Расстроенный Арсеньев грустно поплелся следом за девушкой. По пути он ломал голову, чем бы отвлечь Ляну от потрясшего ее события. Ему почему-то вспомнился сон, приснившийся в тот день, когда она впервые ночевала в его доме, и он тут же решил рассказать его.
«Она все равно уже плачет, значит, хуже не будет, — рассуждал про себя Андрей. — А так хоть отвлечется, начнет придумывать трактовку этому сну», — сделал он опрометчивое заключение.
Ляна уже суетилась на кухне, судорожно вздыхая и пошмыгивая носом.
— Прав был Пьетро, пришлось мне все же искать коня, — деланно безразлично изрек Андрей, присаживаясь к столу.
Ляна устремила на него полный слез вопрошающий взгляд.
— Да сон мне приснился, — с улыбкой пояснил Андрей. — В тот день, когда я на Пьетро приземлился, а он отправил меня в угол.
— Какой сон? — насторожилась Ляна. — Почему ты раньше мне о нем не рассказывал? Впрочем… — на секунду задумалась она, но тут же добавила: — Ну, да ладно, рассказывай.
Арсеньев вкратце пересказал сон и в заключение промолвил:
— Видишь, Ляночка? Вот и сбылся этот сон. Как говорится, в руку.
Ляна побледнела и утомленно осела на стул. Глаза ее были полны ужаса.
— В руку, точно в руку, — дрожащими губами прошептала она. — Только, слава богу, еще не сбылся…
Всю ночь Ляна думала об этом страшном сне, разгадка которого была слишком очевидна. Утром она сказалась больной и не пошла с Андреем в больницу к Анне Сергеевне.
Словно статуя, неподвижно сидела она у окна, не решаясь взять в руки ни карты, ни книги. Она была ошеломлена вчерашним рассказом Андрея, придавлена, убита. Ляна понимала, что нужно любым способом попытаться заглянуть в будущее, но какое-то странное оцепенение не давало ей сделать этого.
Неожиданно что-то вдруг подтолкнуло Ляну к столу с ее книгами. Она уже не противилась, а наоборот, страстно желала этого. Взяв карты, она присела, закрыла глаза и сосредоточилась на образе Андрея. Вот он тревожно и нежно смотрит на нее, вот улыбается, а вот в гордом и независимом повороте головы высветилась упрямая линия подбородка и жесткая четкость правильного красивого профиля.
Карты замелькали в тоненьких пальчиках девушки, беззвучно ложась на стол в том порядке, что ведом был одной только Ляне. Впервые она гадала на человека, который имел отношение к ней самой таким непривычным для девушки образом. Впервые она гадала на своего возлюбленного. Не на будущее, не на настоящее, не на желание, а именно на возлюбленного, на того чужого человека, который таинственным образом стал роднее всех на свете.
Комната сразу превратилась в замкнутое заколдованное пространство, вне которого не существовала ничего кроме
Когда девушка перевернула последнюю карту, мир вокруг нее вновь обрел четкость реальности. Она тяжело дышала, и на нежной коже ее лба блестели капельки пота.
Ляна долго сидела в неподвижности, давая возможность успокоиться быстро бьющемуся сердцу и укрощая неистовый бег мыслей.
— Этого не может быть, — глядя широко открытыми глазами на карты, подумала Ляна. — Но все-таки…
Она вновь припомнила череду промелькнувших перед ее глазами атласных прямоугольников, не решаясь верить их безразличному повествованию.
— Все таки… Нет, в этот раз карты не соврали, я чувствую, они сказали правду!
Сердце Ляны сжалось от тревожной и нежданной радости. Девушка еще раз посмотрела на лежащие в кажущемся беспорядке картонные прямоугольники.
— Права была старая моя Мариула: не бывает безнадежной судьбы. У Андрея не было никакой возможности выжить, но вот она все же появилась. Невероятно, но все-таки это произошло! Я же вижу это своими глазами!
Ликование Ляны, рожденное тем, что Андрей, такой молодой, умный, красивый, добрый, а главное, любимый не умрет, было таким сильным, что она не сразу полностью осознала все то, что сказали ей карты, а осознав, пришла в смятение, обрадовалась и покраснела, как будто кто-нибудь мог видеть ее в этот момент и прочитать ее мысли. Она еще раз окинула взглядом сочетание карт и радостно воскликнула:
— Так и есть. Не может быть сомнений. Он мой будущий муж.
Она откинулась на спинку стула и мечтательно предалась размышлениям.
«Как же все-таки хорошо, что моим избранником оказался именно он, — удовлетворено думала Ляна. — Даже если карты и не сказали бы мне, что Андрей — моя судьба, я все равно уже полюбила его. Я чувствовала это, только сопротивлялась, как могла, не позволяла сердцу возобладать над разумом, но не очень-то это у меня получалось», — усмехнулась она.
Девушка, наконец, призналась себе, что с самого первого мгновения, когда Андрей появился в таборе, она почувствовала, что этот человек станет для нее в жизни гораздо больше, чем просто знакомый.
Она гнала пробуждающееся чувство, даже не осознавая этого. И даже не потому, что Андрей не был цыганом. Глубинной своей сущностью Ляна понимала: нельзя любить человека, у которого нет судьбы, а значит, нет и жизни.
Еще недавно Андрея почти уже не было, но произошло чудо: судьба дала ему шанс, и карты рассказали об этом Ляне. Рассказали они и о том, что Андрей станет ее судьбой, ее жизнью, ее единственной любовью.
— Станет, — язвительно заметила девушка. — Я уже его люблю, если картам это неизвестно, могу им сообщить.
Теперь будущее представилось Ляне огромным пространством, наполненным радостью, и лишь где-то на краю этого необъятного простора маячило, тревожа ее, какое-то мрачное, темное пятно, которое грозило разрастись и покрыть вязкой, смертельной тьмой все только что возникшее царство счастья.
От этого пятна невозможно было отделаться, его даже, огромным усилием воли не удавалось уничтожить, отбросить куда-нибудь в недосягаемую пустоту, подальше от себя, от Андрея, от счастливого мира, окружившего их колдовскими чарами любви.
«Что же могло случиться, что? — одновременно радуясь и изумляясь, думала Ляна. — Совсем недавно у Андрея шансов на жизнь было немногим больше, чем у приговоренного к смертной казни за секунду до исполнения приговора, а сегодня его судьба получила продолжение. Дорога жизни не достигала даже ближайшего перекрестка, а это значит, что ничто не могло уже изменить предначертанного и все же Андрей будет жить и будет любить меня».
Ляна коснулась кончиками прохладных пальцев своего пылающего лба, провела рукой по лицу. Ее ладонь, чуть дрожащая от волнения, бессильно опустилась ниже и ощутила округлую твердость разогретого ее телом металла.
Медальон… Ляна почувствовала, что странная и пугающая эта вещица каким-то непонятным образом связана с чудесным возвращением Андрея к жизни. И вдруг ее озарило:
— Да ведь это я, я могу спасти и спасу его. Карты же мне все сказали, только я, глупая, сразу не поняла.
Девушка неведомым ей чувством ощутила логическую последовательность событий: как только судьба дала Андрею шанс стать ее возлюбленным и мужем, вступило в силу древнее колдовство, заклятие, наложенное на медальон неведомыми ей, грозными даже в доброте своей, чародеями далекого прошлого. И тут же вспомнились предсмертные слова Мариулы:
— Но знай, медальон теперь на мужчин надевать нельзя. Только женщина теперь может спасти наш род.
— Только женщина… — повторила слова бабушки Ляна. — Но как?! Как?!
Поделиться книгой: