Восход Черной луны

Людмила Милевская

Восход Черной луны

Автор — лауреат конкурса на лучший женский роман издательства «Феникс»

Пролог

Лиллит — Черная луна. Невидимая, словно несуществующая, она снова через долгие девять лет отсутствия появилась над горизонтом, осветив с небесной бездны мнимым светом мнимых всепроницающих лучей судьбы тех, кого отметила в первые секунды их зачатия.

Черная луна — волшебная, загадочная, мистическая, таинственная планета-призрак, дарующая своим избранникам невиданное могущество на том выдающемся пути, который под ее покровительством они могут выбрать сами, одной своей волей, легко попирая законы Верховного Рока. Черная луна — знак высшей свободы, свободы выбора собственной судьбы.

Пришедшие в жизнь под этим знаком способны разорвать оковы рока, выбрав для себя путь, пусть непонятный, пусть странный, пусть страшный и даже злодейский, но все же единственно приемлемый для них. Потому что они — избранники Черной луны — недосягаемы для людских судов и трибуналов и ответственны за содеянное лишь перед собой, а это страшнее самого сурового приговора. Суд собственной совести так же неизбежен, как и неподкупен. А казнь собственной совестью — самая мучительная казнь в мире.

Возможно Тот, чьи мудрость и могущество не измеримы земными мерками, в другой, неземной субстанции вынесет этим избранникам неведомого свой, недоступный человеческому пониманию приговор, оценив их деяния по Великим Законам Гармонии. Однако, вероятно, не будет даже этого приговора, потому что нет во Вселенной Высших Судей, а есть непознанные законы Бытия, но которым появляются и живут озаренные агатовыми лучами неведомой планеты те, что привносят в жизнь человеческого муравейника бунтарским элемент неопределенности, стаккато[1], врывающийся в размеренным ход Всеобщей Эволюции. Эти избранники Черной луны — дети Лиллит, мутанты, щедро наделенные космической энергией, порой слишком решительно поворачивают реки истории вспять. Может именно они и являются маяками прогресса, спасающими Жизнь от скуки и угасания. Или это посланники Дьявола, Черных Всегубительных сил, которым также служит коварная многоликая Лиллит.

Ведет планета-мираж по жизни своих Чад, даруя им многое из того, что недоступно обычным людям: безмерное богатство, власть, славу, и, главное, удачу и успех во всех делах и начинаниях, каковы бы они ни были. Лиллит — Черная луна освещает путь детей своих, которых порождает и гениальными гуманистами и выдающимися преступниками. Щедрая, она все же взимает за дары свои горькую плату: опустошение души, муки сомнений и нечеловеческую усталость в конце жизненного пути каждого из рожденных в свете лучей Черной луны — Лиллит. Только самое яркое, святое чувство способно дать человеку силы разорвать оковы притяжения двойственной и таинственном планеты. Имя этому чувству — любовь.

Лишь немногим из отмеченных этой планетой удается осуществить свое главное право, дарованное коварной Лиллит — право выбора смысла жизни. И тогда они отказываются от сомнительного счастья руководить своим и чужим фатумом, меняя предначертанный Верховным Роком путь. Во имя мира и покоя души, во иная рядового человеческого счастья, во имя обыкновенной земной любви отрекаются избранники Лиллит от страшной своей способности знать неведомое и видеть несвершившееся. И в награду, устремленным к небу, спокойным, умиротворенным взором, с израненной, но полной простых человеческих надежд душой могут они однажды увидеть то, что не дано простым смертным и редко выпадает на долю избранных — жуткий и прекрасный, убивающий и возрождающий (как сама Любовь) восход Черной луны.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Пламя костров, безуспешно сражаясь с темнотой жаркой южной ночи, багровыми бликами ложилось на суровые смуглые лица мужчин, очерчивало трепетным светом стройную хрупкость девичьего стана, пластично изогнувшегося в самозабвенном танце, мягкую округлость гибких женских рук, отбивающих древние ритмы на тугой коже бубнов.

Струны гитар, сливаясь точно от одного движения, вторили страстным призывным словам о любви. И от ласкового прикосновения к этим струнам, и от волнующих звуков неистово перекликающихся мужских и женских голосов вершилось будоражащее душу таинство, — рождалась цыганская песня, испепеляющая сердце и наполняющая его буйным фейерверком противоречивых чувств.

Старинный ее напев, выплеснувшись из недр табора, казалось, обретал свободу и парил над древней скифской степью, стремясь рассказать каждому, до кого мог дотянуться, извечную историю о прекрасной любви и черном предательстве, о вечной тоске цыганской души по воле и свежему ветру, носящему и пьянящие ароматы апельсиновых рощ Испании, и благоухание виноградников Бессарабии, и терпкий запах местной полыни.

Чарующую эту мелодию грубо, вдруг, разорвал густой рев, перерастающий в нестерпимый вибрирующий грохот.

Умолкли певцы и гитаристы, замерли в бессильно опущенных руках поблескивающие медью бубны. Лица и глаза людей обратились к небу, где невидимый в ночи реактивный истребитель, опираясь на длинный факел огня своих турбин, устремлялся к звездному небу.

Давно замолк за горизонтом гул самолета, а руки музыкантов все покоились на потертых грифах, молчала и певучая кожа бубнов. Нелегко начать вновь прерванную песню. И сидели среди донской степи мужчины и женщины в своих ярких блестящих и атласно змеящихся нарядах безмолвно задумавшись…

О чем? Кто может знать мысли цыгана? Может быть, о том, как счастлив был бы человек, научись он летать, но не так, как в грохоте машины, пронесшийся только что у них над головами, груженный тысячами смертей, а совсем по-другому, как летают, широко расправив крылья, птицы, как проносится безмятежный ветерок, ласково касаясь лица и волос любимой.

Но шагнул в светлый круг костра высокий бородатый мужчина с пронзительно-строгими глазами и тронутой проседью львиной гривой волос, гортанно пророкотал в ночной тишине его голос, и потянулся цыганский люд к своим шатрам и кибиткам.

Оставшись один у костра, пожилой цыган протянул руки к его угасающему теплу, задумался, не заметив, как подошла старая цыганка и молча стала с ним рядом, стараясь не потревожить, до времени, его покоя.

Неподвижное, как маска, лицо женщины, покрытое глубокой сеткой морщин, в неверном свете костра казалось древним, как лик самой матери земли, но молодые блестящие глаза выдавали сохранившуюся проницательность ума. В глубоких почти черных глазах этих жила спокойная мудрость легендарного народа, чьи предки не пожелали иметь свою страну, считая домом весь Мир, и не признали над собой ничьей власти, даже власти Бога, которого, поверь они в него, пришлось бы признать господином. А какой же цыган станет терпеть над собой владыку.

Впрочем, так было давно, но время навязало этим независимым людям свои законы и обратило не имеющий своей религии народ в веру приютивших его стран.

* * *

— Задумался? — старая женщина ласково коснулась руки цыгана.

— Заботы, мать, заботы… — вздохнул цыган, нежно обняв старуху.

— Забыл ты, видать, сынок, старую поговорку:

«Утро для радости, день для забот, а вечер для песен.»

— Забыть не забыл, мать, а в жизни не всегда так выходит…

Еще раз тяжело вздохнув, он словно стер с лица остатки дневной суеты. Засиял, засветился белозубой улыбкой. Подобрел сразу его взгляд, заискрился мечтательной радостью.

— Скажи лучше, как дочка моя, Ляна? — спросил мужчина. — Не заболела? Второй день ее не вижу.

— Здорова твоя Ляна, сынок, здорова, да только…

— Ну что там еще? Не тяни, — нетерпеливо прервал ее цыган.

— Так ведь замуж ей давно пора, или не заметил? — усмехнулась старуха.

— Была бы пора — сама бы жениха присмотрела. Такой красавицы никто в таборе и не припомнит. Мать, покойница, красива была, да только Ляна краше.

Цыган тяжело вздохнул, вспомнив умершую в родах вторую и самую любимую жену.

— Спору нет, Ляна красавица, только у подруг ее уже по два, а то и по три ребенка. Негоже нашей девушке в таком возрасте без мужа и детей. Пора тебе сказать свое отцовское слово. Да и кто ее красоту видит, если она целыми днями сидит то над древними книгами, то за картами, да все пытает меня, старую: расскажи то, да расскажи это. Только я, что знала, давно уже рассказала. Что ж теперь делать, выдумывать разве?

— А коли и выдумаешь, велика ли беда? Сколько ты, мать, в этой жизни гадала, многое ли сбылось? Да и кто сказать может? Кто правду знает? Может, и хорошо, что не сбылось? И можешь ли ты мне сказать, что ждет мою Ляну в будущем? А какая же ты гадалка, если про себя и своих близких ничего не ведаешь? А ведь все знают — нет тебе в этом деле равных, — невесело усмехнулся цыган.

— Зря смеешься, сынок, — укоризненно покачала головой старуха, — я — это одно, а Ляна — другое. Мне совсем маленький дар отпущен был, почти, как слепцу, только что свет от тьмы да ложь от истины отличить могу, а у внучки, дочери твоей, он побольше, и когда проснется в ней сила, осознает она ее, многое тогда ей подвластно будет. Вот и не противлюсь я тому, чтобы она древние книги изучала, потому что лучше осознавать эту силу, чем не знать о ней вовсе. По незнанию ведь можно таких бед натворить…

Рассмеялся цыган, поднялся во весь свой высокий рост.

— Так чего же ты хочешь, мать? Может быть, мне силой дочку от твоих наук оторвать да замуж выдать? Я, хоть и Баро[2], но не чувствую над ней такой власти. Да и от веку у цыган такого не было, Муж — цыганке единственный хозяин, но уж хозяина-то она вольна выбирать себе по душе сама. Не спеши. Когда бы Ляна не была так хороша, то науками твоими парня приворожила бы, — смеясь закончил он и, резко повернувшись, зашагал к своему шатру.

— О, мир слепцов, — грустно пробормотала вслед сыну старуха, — редко какой женщине, а мужчине еще реже дано заглянуть в будущее. Передо мной лишь изредка и совсем немного приоткрывает оно тайну свою, а внучка вот, к несчастью ее, сможет больше, много больше… Только спит пока, ее сила, и что может разбудить ее, не знает никто, а потому и она не знает, что поживаю я, дряхлая, на этой прекрасной земле последние дни, и не успеет уже мне Ляна правнуков подарить.

Грустно посмотрела старая женщина на догорающее пламя и унеслась мыслями в прошлое, и ожило оно, вернув на миг яркую ее молодость, напоенную весенними ароматами цветущей Бессарабии.

«Жалеть не о чем, — с тихой печалью подумала цыганка, — было так до меня и так пребудет вовеки: на смену старому семени взойдет новый росток, и сам он упадет в землю, дав начало очередной жизни… И так без конца. Пойду взгляну на спящую Ляну и грусть пройдет… Нет, не о чем мне жалеть, не о чем…»

Глава 2

Самолет капитана Арсеньева в крутом вираже разворачивался над городом. Мелькнули за стеклами истребителя вызолоченная солнцем река и залитая водой пойма, пронеслись высотные дома и ровные шеренги улиц.

Арсеньев запросил разрешение и, коротко поговорив с диспетчером, повел машину на посадку. Колеса МИГа точно, как положено, коснулись полосы бетона в самом ее начале. Он полностью убрал тягу двигателей и с удовлетворением ощутил хлопок тормозных парашютов, резко замедливший бег самолета.

В наступившей после полной остановки машины — тишине резко прозвучал щелчок открываемого фонаря. Капитан посидел в своем тесном пилотском кресле, ожидая, пока подойдет его верный Пансо — техник Бойцов.

Несколько минут спустя он уже уверенно шагал по летному полю: высокий, сильный, немного грузный в тяжелом и жестком противоперегрузочном костюме, с удовольствием вдыхая запах нагретой солнцем травы через откинутое забрало гермошлема.

* * *

Когда Андрей Арсеньев с мокрой после душа головой, подтянутый, даже щеголеватый, в аккуратно отглаженной форме прошел по коридору мимо первого поста с застывшим у знамени часовым, то почти уже у выхода услышал оклик дежурного офицера:

— Арсеньев! Тебя полковник ищет.

— Ищет?! — возмутился Андрей. — Час назад мог бы поискать где-нибудь над Сухуми. Я же только из душа.

— Ну вот пойди и расскажи ему это, — язвительно посоветовал дежурный.

Андрей быстро перебрал в голове все возможные грехи, за которые могла бы грозить выволочка, и пришел к выводу, что чист как ангел небесный.

— Налет часов прекрасный, ночных вылетов достаточно, дисциплинарных проступков… нет, — с удовлетворением решил он. — Взбучки вроде бы быть не должно, а там, как начальство решит. Ему всегда видней.

Войдя в кабинет командира, Арсеньев четко начал докладывать о прошедшем патрульном вылете, но был остановлен нетерпеливым жестом полковника:

— Знаю, знаю, капитан, что все нормально. У нас ведь система проста, как веник: было бы ненормально — уже бы доложили, а так…

Он устало махнул рукой и доброжелательно взглянул на подчиненного. Арсеньев в глубине души облегченно вздохнул.

— Я тебя за другим звал, — продолжил командир. — Ты видел, там почти на краю летного поля табор цыганский?

— Нет, товарищ полковник, я заходил на посадку с запада, и если он там, — он кивнул в сторону, куда указала рука командира, — то промелькнул так, что не заметишь.

— Точно, Андрей. Что-то я действительно… Устал видно. Как бы ты его увидел? Понимаешь, я тут вчера допоздна засиделся, а цыгане эти такой концерт устроили — прямо театр «Ромэн». С одной стороны, вроде и неплохо, а с другой, — быть им там совсем не положено. Это же почти на границе летного поля. Безобразие! Черт те что развели, понимаешь. Офицеры наземных служб и слышать не хотят о том, чтобы с ними связываться. Говорят: стоит только подойти к табору, как подвергнешься такой атаке женщин и детей, что сразу расхочется объяснять этому вольному народу положения устава караульной службы.

Андрей недоуменно посмотрел на полковника:

— Так чем же я-то смогу вам помочь?

— Ну, ты же у меня умница, Андрюша, — полковник внимательно посмотрел на насторожившегося капитана и продолжил, сбиваясь на просительные интонации, — это, конечно, не приказ — просьба… В общем, сходил бы ты, Андрюша, в этот табор…

Увидев растерянно-протестующее выражение лица Арсеньева, командир поспешил уточнить:

— На разведку, Андрей, на разведку… Ну, а получится, вдруг, так и поговори… Я уж и не знаю, с кем там у них можно разговаривать. Если уж не получится, тогда дам приказ солдатикам… Они, конечно, быстро разгонят непрошеных гостей, но мы люди военные, а потому любим все вопросы решать миром.

Полковник помолчал, поразмыслил и уже через минуту привычным приказным тоном безапелляционно уточнил смысл дипломатической миссии Арсеньева:

— Узнай, капитан, сколько времени им понадобится, чтобы передвинуть стоянку подальше от аэродрома. И вообще! Сколько дней они собираются развлекать нас по вечерам своими вокальными экзерсисами. Безобразие, понимаешь! Ну как, справишься?

— Я так понимаю, что откажись я выполнить так называемую просьбу, и вас это обидит, — с улыбкой поинтересовался Андрей.

— Правильно понимаешь, капитан, — с улыбкой ответил командир.

— Тогда пошел, но за результат не ручаюсь.

— Ты постарайся, Андрюша, постарайся, — обрадованно оживился полковник. — Ты же у нас дипломат, каких свет не видывал.

* * *

Табор жил своей неведомой внешнему миру жизнью. Отправляясь туда, Андрей приготовился встретить скандальных, грязных, оборванных и дурно пахнущих людей, таких, какими он привык видеть цыган на центральном рынке и улицах города.

И еще он ждал предсказанной товарищами атаки цыганок, надоедливых, прилипчивых, с толпой чумазых, оборванных ребятишек.

Арсеньев, живо представив себе прикосновения их рук, хватающих его за рукава и полы кителя, сдвинул брови, жалея, что согласится выполнить эту неприятную миссию, и тяжело вздохнул.

Однако привычка доводить до конца любое, даже неприятное дело, да еще въевшееся в плоть и кровь чувство долга, заставляющее офицера любой ценой выполнять приказ командира, не оставляли места для колебаний.

Поглощенный своими противоречивыми чувствами, Андрей не заметил, как оказался в таборе.

И ничего не произошло. Не было толпы женщин и детей, как не было и бородатых смуглых мужчин с блестящими разбойничьими глазами.

Однако приход Андрея не остался незамеченным. Неведомо откуда рядом с ним появилась вдруг старая цыганка, одетая аккуратно и чисто, в темном платке, повязанном поверх совершенно седых волос, прядь которых белой полоской выбивалась на ее лоб.

Блестящие глаза старухи жили, казалось, своей собственной жизнью на неподвижном ее лице, изрезанном сетью глубоких морщин, и само лицо это поразило Андрея выражением внутреннего покоя и достоинства.

— Заблудился, офицерик, или в гости пожаловал? — певучим и не старым совсем голосом, со странным акцентом, спросила старуха, внимательно разглядывая Андрея.

— В гости… бабушка, в гости, — не зная, как обратиться к цыганке, и потому замешкавшись, ответил Андрей.

— Вот и хорошо, что в гости. Гость — посланец судьбы!

Цыганка, словно приветствуя пришедшего, чуть наклонила голову. Андрей поразился грациозности этого движения.

— Пойдем со мной, — повелительно сказала старуха.

Отвернувшись от офицера, она неторопливо пошла куда-то, словно не сомневаясь, что молодой человек последует за ней.

И действительно, Андрею ничего не оставалось, как сопровождать «старую ведьму», как он окрестил ее про себя.

По пути Арсеньев внимательно вглядывался в необычную и странную жизнь табора. Кипели висящие над кострами большие медные котлы, рядом с которыми суетились женщины, вываривавшие в них белье. Деловито занимались повозками и упряжью мужчины. И только детишки вносили в эту размеренную деловую жизнь красочный беспорядок, создавая веселый гам своими выкриками и взбивая быстрыми босыми ногами фонтанчики пыли.

Вопреки предсказаниям товарищей не было атакующей толпы женщин, а дети, — увлеченные своими играми, совсем не обращали внимания на Андрея. Он лишь изредка ловил на себе быстрые внимательные взгляды и был удивлен тем, что вот он, незнакомый мужчина в военной форме, появился среди этих людей, а они не только не окружили его галдящей оравой, но и законное свое любопытство выражают весьма и весьма сдержанно.

«Не такие какие-то цыгане, — следуя за женщиной, подумал Арсеньев. — Не похожи на местных ни поведением, ни акцентом. Да и неудивительно. Наши цыгане давно осели, домов каменных понастроили. Цивилизация потихоньку приручила их. А эти живут в шатрах. Готовят на кострах. Прям как в кино. Того и гляди выскочит мне навстречу какая-нибудь юная черноглазая Рада и вмиг приворожит одним своим пронзительным взглядом.»

Андрей усмехнулся, не подозревая, как близок он был к истине в своей иронии.