Банк

Перемена власти никогда ничего, собственно, не меняла, в обществах всегда существовала дифференциация, всегда люди делились на богатых и бедных, в результате же менялась только властная верхушка, правда, после такой перемены народы недосчитывались то тысячи-другой, то десятков миллионов человек. Что касается похода на Кремль, то Белый дом уже брали. «Ельцин расстрелял демократию!» Ну не расстреляй он Дом правительства из танков — кто знает, к чему бы мы пришли, во сколько раз крови больше бы пролилось? И опять-таки: Руцкие-Хасбулатовы-Константиновы кашу заварили и — на свободе, радуются жизни, в «политической борьбе» участвуют, а пара сотен человек, которые их призывам поддались, — те лежат в земле сырой!

— Ну ладно, — в знак согласия кивнув головой, сказал Игорь Николаевич, — может, твои замечания и справедливы, но… Ты, ладно, ездил за кордон, а вот, Владислав, бывал за границей?

— Да, когда я институт заканчивал, как раз эти обмены начались, учился я хорошо, так что два раза съездил, побывал в гостях у бывшего однокурсника, по вызову, а совсем недавно — в качестве туриста.

— Кстати, — обратился к нему Константин Сергеевич, — какое заведение вы оканчивали?

— Экономический факультет тогда еще Ленинградского университета, — ответил Влад.

— О, как сегодня говорит молодежь, «круто». Кто-то составил протекцию, или же сами?

— Да как-то самостоятельно, правда, не с первого захода.

— Погоди, Костя, — отец Жанны явно был недоволен тем, что его перебили, — дай мысль завершить! Ну и где ты бывал, Влад? — горячась, перешел он на «ты», и это казалось вполне нормальным.

— В Польше, Германии, и — даже назову не страны, а города, ибо дальше них продвинуться не удалось, но полученного впечатления вполне хватило — в Париже и в Амстердаме.

— Замечательно! Вот Константин Сергеевич в Англии полгода провел, в Америке стажировался, я в свое время побывал в Монголии, Венгрии и ГДР. Ну, Монголия не в счет, там люди сидят в своих юртах да баранину едят, а больше им ничего не надо — о чем говорить, если у них за изнасилование пятнадцать суток дают, — еще слышал, что Либерия очень бедная страна, но я в Либерии не был, а где был — многое видел и запомнил и потому могу спросить: где еще в мире, ну пусть не во всем, а в той части, которую можно назвать «цивилизованной», люди так по-свински живут, как мы?

— Господи, Игорь Николаевич! — опять заговорил хозяин. — Ну а ведь разве во власти тут дело? Вон у Мережковского слова Пущина приводятся: «Особое русское свойство — любовь к свинству» и уже свои собственные — о том, что слишком долго русские были рабами — татарское иго, крепостничество — и потому к рабству привыкли. То есть, я продолжаю, по природе доверчивый и обладающий способной к бунту душой русский человек верил различным посулам, обещаниям, тому, что сейчас принято называть «пропагандой», — устраивал восстания и революции, а сам из одного рабства переходил в другое. Какое иное, как не рабское, то состояние, в котором Россия оказалась после октябрьского переворота? И того ли все хотели, участвуя в гражданской войне на стороне красных? Был царь Николай — добрый, но слабовольный, хотевший по-своему счастья для своего народа, но не знавший, как его устроить, а появился новый, который знал как и устроил — вырезал пару десятков миллионов голов на строительстве нового общества, еще пару на войне положил, и не справедливы ли слова, что «когда людей хотят сделать добрыми, умными, свободными, умеренными, великодушными, то неизбежно приходят к тому, что жаждут их перебить всех до одного?»

— Вот так всегда, — апеллировал отставной генерал к Владу, — я ему о Ельцине, о Чечне — а он мне о мировой истории с цитатами.

— Правильно, а как же иначе? К двадцатому веку не осталось ни одного общественного события, которого он не повторил бы впоследствии, только в большей, более ужасной форме, — да, летать в космос — но человек-то человеком и остался, и до Октябрьской революции была такая же кровавая французская, так же некоторые нации и некоторые личности рвались к мировому господству, так же распадались империи, так же убивали царей и министров, так же боролись за власть — что и называлось прогрессом. Но может, хватит прогрессировать, и прогресс пусть проявляется не в попытках смены общественных систем, а, ну, росте научного знания, что ли? Хотя и это беспокоит — человек так бесцеремонно вторгается в природу, что она ему мстит, — сколько природных катастроф в последнее время — землетрясения, наводнения, да тут еще и самолеты падают, корабли тонут; вокруг войны, кои мы уж привыкли именовать «территориальными конфликтами», убийства, дети умирают от голода, — иногда христианская легенда о втором пришествии Спасителя и о Страшном суде кажется мне вполне вероятной: если поглядеть на события в мире, Апокалипсис надвигается. Нет, если и должны существовать прогресс и революции, то только в области духа. Самую справедливую форму правления и существования общества на основе исторического опыта нашли, то, что для здоровья полезнее есть меньше, а не больше, выяснили — все, хватит исканий на этом поприще — пусть человек изменяет себя внутри — там ой как много чему есть совершенствоваться!

Тут он остановился, сделал сильную затяжку. Дым сгущался все сильнее, казалось, вспоминая известную поговорку, что если топор кверху подкинуть — он до потолка не долетит, повиснет в воздухе. Влад только тут обратил внимание на то, что Константин Сергеевич курит трубку — большую, но размеры на ее изящность не влияли.

— Да, — произнес гость, — страшную вы картину нарисовали. Может, вы мне позволите окно приоткрыть — дымно чрезвычайно?

— Конечно, откройте, но картина сия — та самая объективная реальность, а Игорь Николаевич еще и свое восстание решил поднять.

— Нет, Кость, уговорил, на Кремль не пойду. Но разве можно жить так, как мы живем, если считаем себя великой державой, великой нацией и людьми цивилизованными?

— Величие нашей державы в последнее время сильно пошатнулось, да и державой-то страну после распада Союза назвать довольно трудно, лучшие представители нации давно сложили свои головы, а нас окружают в основном потомки Шариковых и Эллочек-людоедок, а где ты видел тут цивилизацию — так мне и вовсе непонятно. Наш человек отделен от нее пропастью. Законы не уважаем, потому что считаем их плохими, дай лучше — все равно не будем уважать, потому как и эти плохими впоследствии окажутся. Всем вечно недовольны — например, грязно вокруг, — но вот выхожу я из института и вижу — какой-то молодой парень, сидя в автомобиле, вынимает пепельницу, открывает дверь и гору окурков вытряхивает на асфальт; я ему, что ж ты, мол, делаешь — твой же город, здесь ты живешь, здесь детям твоим жить — зачем же ты так? Он мне в ответ — мол, все равно грязно, и покатил дальше в своем авто. Еду в машине, из окна впереди идущего транспортного средства пустая пивная бутылка вылетает — бух! — на тротуар, и вдребезги. Это уже вообще распущенность ужасающая, хулиганство какое-то! Я бы в ГАИ вместо того, чтобы взятки с нарушителей собирать, специальный отдел открыл, допустим, мотоциклетных патрулей: увидел, как из окна ожидающего зеленого сигнала светофора автомобиля вылетел окурок, подъехал — штраф сто тысяч рублей, а еще лучше — пятьсот, глядишь, окурков бы на улицах поубавилось. Какая тут у нас цивилизация! Я, однако, видел, как в Плимуте на побеленный фасад чистенького, ухоженного здания мочился местный «пролетарий», но у них я на такое за полгода один раз наткнулся, а у нас, если по улицам гулять, ежедневно можно видеть. Так что, уважаемый соседушка, не думайте, что если Зюганов или кто иной вместо Ельцина появится и издаст приказ быть городам чистыми, производству — безотходным и экологически безвредным, а людям — вежливыми и законопослушными, так все сразу изменится. Можно поставить к каждому дому дворника, но заставить его ежеутренне мести тротуары и не уходить в недельные запои нельзя. Измениться должен сам человек. Не будь у нас в нынешнем веке коммунистической катастрофы — глядишь, и эволюционировали бы до надлежащего уровня. А так — православную веру у народа отняли, ведущие умы эмигрировать заставили, тех, кто остался, в лагерях сгноили, после мировой войны водкой народ планомерно спаивали, и новые поколения росли в атмосфере тотальной лжи, лицемерия и хамства. Так что вот вам и результат. Нынешнее состояние государства — и экономическое, и политическое, а также общественного сознания — следствие, а не обдуманный противовес коммунистическому периоду.

— Ну, уж тут, уважаемый Константин Сергеевич, я с тобой не соглашусь, — встрепенулся отставной генерал. — Союз развалили, из армии посмешище для всего мира сделали — и это все не демократы нынешние?

— Нет, конечно, коммунисты, а кто же? И Горбачев, и Ельцин — все они члены КПСС, да и с каким стажем! А государства, тем паче империи, всегда рушатся, если ослабевает власть, — тут примеров много. Как армию до уровня лесных партизан времен Отечественной низвели — действительно горько вспоминать. Но опять-таки сами виноваты! На волне счастья от дарованной свободы перековали меч на, действительно, орало. Но не вы ли сами, военные, аплодировали разоружению, конверсии?

— Мы — не аплодировали. Были, конечно, дураки — но ведь приходилось слушаться партию, Политбюро…

— Вот и дослушались. Когда находился на большой должности в Министерстве обороны — тогда бы и спорил, доказывал, а после драки кулаками, сам понимаешь…

— Эх, — вздохнул отец Жанны, — да кто же тогда знал!

— Верно, никто не знал. Сколько раз калачиком, маком посыпанным, народ манили — и всегда жестоко обманывали. Хрен редьки не слаще. Ну а вы, Владислав, как себя по отношению к миру в нынешнее время ощущаете — как часть целого, или у вас нет с ним гармонии?

Молчавший в течение всего разговора Влад пожал плечами и после некоторой паузы ответил:

— Живу сообразно судьбе, хотя предпочел бы, чтобы юность моя пришлась на царствование Александра Первого, молодость и зрелость — Николая Первого, а старость — Александра Второго, пусть народ тогда, по отзывам современников, и стонал от рабства, но Александр Первый ходил один по улицам и никого не боялся, правда, за ним следовал адъютант, но на почтительном расстоянии, и что это по сравнению со множеством телохранителей нынешних правителей!

— Ну, может быть, это и показатель некоторого состояния общества, — произнес бывший военный, — но знаешь, как в аракчеевских военных поселениях парней с девками женили? Ставили в шеренги друг напротив друга, кидали в шапку бумажки с именами женихов и невест и тянули по очереди, пара за парою, — эдакий жребий, а если кто заупрямится, резолюция: «согласить». Не рабство ли? А Александра Первого твоего, по некоторым версиям, будущие декабристы отравили, так что тут хоть один гуляй, хоть с охраной — результат неизменен.

— Да Бог с ним! — вставил хозяин. — Но почему именно тогда?

— Не знаю, не смогу доходчиво объяснить. Я бы уютнее себя чувствовал в том времени, что ли. Я не в восторге от нынешней цивилизации, упрощения отношений между людьми, техногенности, безликости… Ну и, конечно, с Пушкиным бы разговаривал, видел бы Лермонтова, Гоголя, Достоевского…

— О, а вы к этим господам почтение испытываете?

— Спросить, не любите ли вы Пушкина, — отламывая от леща маленький кусочек и бережно кладя его в рот, заметил Игорь Николаевич, — все равно что спросить, нравится ли вам дышать! — и, повернувшись к Владу, обратился к нему с вопросом: — Ты мне лучше скажи — что значит «живу сообразно судьбе»?

Гость поставил обратно на стол кружку с пивом, из которой только что собирался отпить, сморщил, что-то обдумывая, лоб, чуть наклонился вперед и сказал:

— Я полагаю — не до мистики, конечно, нет, но в общем, — что каждый человек имеет свое предназначение, угодно это ему или нет, и всем ведает судьба, но не слепая, бестолковая — вот должен ты во вторник упасть в яму и ногу сломать, и все тут, — не рок, не фатум, а судьба вполне осмысленная: да, ты можешь пойти во вторник по дороге, на которой вдруг образовалась яма, но тебя толкает именно твоя судьба, твой добрый ангел — и ты решаешь посетить то место в понедельник, когда в земле еще не появилось трещины, или в среду, когда ее уже засыпали, а во вторник вдруг взял и заболел, или оказывается, что твой знакомый должен следить за состоянием этой дороги, а ты ему как раз и сообщил, что в путешествие собрался, он и проверил свой участок, обнаружил непорядок и дал указание все исправить. Но чтобы у тебя оказался такой знакомый или чтобы тебе в этот день именно непоздоровилось, ты должен слушать свою судьбу, верить в нее, ибо изначально она не желает тебе зла, откликаться на ее подсказки, предупреждения или, наоборот, подталкивания к чему-то. Да, если ты совершишь преступление, то, безусловно, будешь наказан, рано или поздно, тем способом, которым сам совершил, или же каким-либо иным — но будешь. Но если ты не слушаешься своей судьбы, она тебя оставит и впредь уж не придет на помощь. Это и есть главное преступление — против самого себя. «Судьбы ведут желающего, нежелающего же тащат», — говорил Сенека, и я с ним согласен.

— Интересно, интересно, — протянул хозяин, вытряхивая пепел из трубки и готовясь забить, вероятно, новую порцию табаку. Заметив взгляд Влада, на нее обращенный, сказал: — Курить папиросы, сигареты — просто курить. Курить трубку — это уже ритуал. Это символ, традиция — то, что так важно было раньше и к чему так поверхностно относятся сейчас, что не может меня не тревожить — и как радетеля исторической науки, и просто человека. Да и тот далеко не самый лучший табак, который в «Мальборо» и «Кэмел», — действительно вредно. А этот, голландский, табачок — прелесть, а если и вредит, то только чуть-чуть. Что касается вашего Сенеки, то, как известно, он много чего говорил — о мудрости, простоте, аскезе, терпимости, об особом состоянии духа — атараксии, однако воспитал самого страшного и безумного правителя Рима, а весьма значительную часть своей жизни провел в богатстве и роскоши, правда, грустно кончил. Тем не менее — оставим древних — попробуйте расшифровать ваши замечания, ну, скажем, более подробно осветите нам, что имели в виду.

В данный момент Константин Сергеевич, вероятно, был наиболее похож на самого себя — в студенческой аудитории, когда его озадачил своим высказыванием студент-выскочка и ему захотелось поставить учащегося на место.

— Цель каждого человека в жизни — достичь счастья, — стал говорить гость, — но мало кто изначально, с детства или юности, знает, в чем оно для него заключается. Главное — найти самого себя, свое предназначение, свое место в нише бытия; у некоторых это получается сразу, у других процесс поиска растягивается на десятилетия, иные же не находят себя вообще — и потому надо слушаться судьбы и, тем более, не спорить с ней. Когда человек начинает метаться, биться из стороны в сторону, искать — он иногда совершает ошибки, подчас непоправимые, и вместо того чтобы постепенно приближаться к счастью, он, наоборот, отдаляется от него. Нельзя определиться в этой жизни, не почувствовав себя. Сказка о Диогене и Александре Великом не зря дошла до нас сквозь тысячелетия — один с войском прошел от Македонии до Индии, покоряя государства, — и, видимо, был этим счастлив, — другому было достаточно, чтобы ему не заслоняли солнце. Вы же не станете вдруг упрекать тракториста в том, что он тракторист, а не преподаватель-историк, как вы, Константин Сергеевич, или генерал, как вы, Игорь Николаевич, или, тем более, не новый Наполеон, личность которого была столь популярна в свое время. «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас — орудие одно, нам чувство дико и смешно», — так писал Лермонтов, потому что, может быть, и хотелось ему быть вершителем судеб мира. А вот тракторист, которому очень нравится на своем тракторе пахать или засевать землю, на свежем воздухе, под ласковым светилом, после работы заменить в своей машине какую-нибудь деталь, хряпнуть с механиками стакан крепкой водки, прийти домой — а там уж стол к ужину накрыт, и жена холодный квас из погреба принесла, детишки рядом суетятся, ты же умылся как следует, сел за стол — и семья рядом с тобой, поужинали, посмотрели по телевизору сериал, уложили детишек спать, а потом сами легли, и любит тракторист свою супругу, и спят они до утра в обнимку. Но тут, допустим, появляется некто и предлагает: давай-ка, Вася (Федя), собирайся — приедем в Санкт-Петербург, дадим тебе квартиру, оденем посолиднее, ну, поучим чуть-чуть, не без этого, — будешь ты историю молодым людям преподавать да по заграницам ездить, однако про хозяйство свое и прочее забудь — что он вам ответит? Естественно, откажется. Если же какой комбайнер, например, чтоб не путаться, матом свой комбайн кроет, ногами пинает, на работу идет как на каторгу, а вечером не гулять с девчонками из соседнего села и под гармонику петь частушки спешит, а, запершись у себя, читает Плутарха и Тита Ливия, так должен бросить все здесь и хоть пешком отправиться туда, где сможет целиком посвятить себя любимым книгам и полноценно их изучать, тем паче в свое время Ломоносову это сделать было сложнее.

— Пример твой, Владислав, занимателен, — сказал отец Жанны, — хотя в деревне тракторист и комбайнер — одно и то же, пахота — на трактор, уборочная — на комбайн, но мысль твоя мне понятна, правда, больно искусственна; меня вот не сказать, что ничто иное не увлекало, но посвятил себя службе — и могу утверждать, что, несмотря ни на какие проблемы, особенно трудности первых лет, выбором своим я доволен.

— Нет, пример мой не надуманный, — возразил гость, — а взят из жизни. Мой товарищ детства жил неподалеку от Колпино, в своем доме, с папой-мамой. В ранней юности было у него увлечение, и он страстно ему предавался — составлял генеалогические древа различных европейских королей, японских императоров, русских фамилий, причем все делал самостоятельно, на основе имеющейся литературы, коей, сами понимаете, было немного, вел переписку с каким-то московским профессором, ездил к нему в столицу, возил туда-сюда книги. Пытался после школы на учебу поступить — не вышло, затем — армия, вернулся из оной — пьянки-гулянки на радостях — соседка от него беременеет. Поселок — как деревня, нравы строгие, женили, причем не сказать, что у них любовь была или даже привязанность, — так вышло. Ну, а как женили — и ребенка рожать надо, и хозяйство — коровы да свиньи — вести, ведь родители уже старенькие, слабенькие, потом за ребеночком нужно ухаживать было — в общем, спился он от такой жизни: выгонит себе самогону, позовет друга, напьются, песни попоют — и спать до следующего дня.

— Так, Влад, а тебе Жанна историю своей жизни рассказывала? — спросил Игорь Николаевич, и по тому, каким тоном этот вопрос был задан, чувствовалось, что он рассержен.

— В общих чертах — да.

— Так ты считаешь, что этот козлик-попрыгунчик малолетний, который ее тогда с ребенком, коему и полгода не исполнилось, оставил и поехал в дальние страны жизнь свою устраивать, правильно поступил? Судьбу свою, что ли, послушался? Правильно, да?

— Конечно, — невозмутимо отреагировал Влад. — Иначе сейчас, встреть я Жанну, мне пришлось бы ему морду бить, а ей из-за этого страдать, а так — все довольны, во всяком случае я и Жанна.

Черты отставного генерала размягчились, он вдруг рассмеялся. Улыбнулись и гость с Константином Сергеевичем. Последний встал, собрал пустые бутылки, отнес их на кухню, принес новые, охлажденные.

— А, наверное, если говорить серьезно, — продолжил Влад, — не всегда голос судьбы совпадает с голосом совести. И человек, который жертвует своей жизнью ради счастья другого, заслуживает огромного уважения. Будем надеяться, что таким людям в той жизни зачтется, а еще лучше — и в этой успеется. Что же касается, я вспомнил, Игорь Николаевич, вашего выбора воинской профессии — так ведь какое тогда время было? Сколько вам в сорок пятом году исполнилось? Пятнадцать? Успели повоевать?

— Да нет, конечно. Убегал, правда, два раза, но оба возвращали.

— Ну вот, хотелось вам сражаться с фашистами, с империалистами, принять участие в защите Родины — вот вы и реализовали свое желание в выборе специальности. А что было лучше — это уж вам с высоты прожитых лет решать, а не мне.

— Может быть, может быть, — задумался отец Жанны.

— В общих чертах, Владислав, — сказал хозяин, — мне ваша теория понятна. Но а как она действует на вас, на вашу жизнь?

— О нет, это не теория, — ответил тот, — я противник всяких схем, но сторонник того, что именуется просто жизнью. Если то, что я здесь сказал, теория, то вся она сводится к простой народной мудрости: «Все, что ни делается, — к лучшему». Есть и еще замечательные слова: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Мне-то самому особенными успехами похвастаться нельзя, но помнится, как тут один друг жаловался: «Хотел, — говорит, — многого, но всегда откладывал на потом, находя занятия более важные. Чуть-чуть играл на фортепьяно, мечтал заняться музыкой, быть актером, да и ставить фильмы тоже, хотел похудеть, думал заняться спортом, и вот — мне уж тридцать пять, у меня отвисший толстый живот, после десяти минут ходьбы появляется одышка, на фортепьяно играть я уже и вовсе разучился, а актерствую только на вечеринках, когда произношу тосты. У меня злюка-жена и непонятные перспективы в работе». Значит, так мечтал, так хотел, так думал. Но вы бы видели его дочку — шесть лет, такая лапочка! Наслаждайся жизнью, бери ее такой, как есть, помни, что рядом не только многие, коим лучше, чем тебе, но и многие, кому хуже. Я сам получил ту профессию, которая нужна всегда, при любой власти и строе, и которая всегда принесет мне кусок хлеба, а иногда и с маслом. Все идет своим чередом, через полгода, может раньше, я получу отдел, еще через два-три — отделение или филиал, и так далее, потом поменяю однокомнатную квартиру на двух- и приобрету хороший автомобиль, на котором буду отвозить жену на работу и встречать ее вечером, буду растить детей, — маленькое мещанское счастье, ну и что ж? Если я буду счастлив, я и не хочу желать большего, не то что затрачивать силы на его достижение. С одной стороны, тридцать три — возраст Христа, Лермонтов и до тридцати не дожил, а Пушкин к этим годам уж был Пушкиным — не кем иным. Но с другой, я не музицирую, стихи сочинял в юности, судя по любимым рифмам — «делать — не делать» и «думал — передумал» — немного напоминают высмеянную Евтушенко «студентка — веревка», — не то что Пушкиным, но и Демьяном Бедным стать мне не было суждено. Спортсменом был посредственным, ни власть, ни слава меня не прельщали. Посему живу той жизнью, какой живется, и не ропщу. Да, в юности хотелось, по Достоевскому, «что-нибудь зажечь, разбить, расстроить, пронестись вихрем над всей Россией, а потом скрыться в Северо-Американские Штаты», но со временем это прошло, да и помнится мне, что один нобелевский лауреат, вам, Константин Сергеевич, он, кажется, нравится, Анатоль Франс, впервые достиг известности романом «Таис» в возрасте пятидесяти пяти лет, а другой, не знаю, как вы к нему относитесь, Герман Гессе, свои более-менее известные произведения стал публиковать после сорока, так что жду-с — вдруг к творчеству и потянет, хотя главное, что после себя мы должны на этом свете оставить, — не литературные, архитектурные или какие иные памятники, не научные или спортивные достижения и совсем уж не абзац в Книге рекордов Гиннеса, а своих детей, причем обязаны достойным образом их воспитать и подготовить к самостоятельной жизни. В общем, я «судьбу свою не обгоняю, а с ней в спокойствии живу» — как сказал поэт.

— Ну, Владислав, спасибо за апофеоз мещанским радостям, все мы им приверженны — я свое житье-бытье с Зинаидой на призрачные возможности обладать какими-то неведомыми богатствами мира ни за что не променяю, а борения духа на то и борения духа, что происходят не снаружи, а внутри каждого из нас, — я, например, как пишу статью против какого-то оппонента, ох, и замечательно же тогда себя чувствую! Но мне с вами все ясно, в хорошем смысле этого слова, а вам, Игорь Николаевич?

Отставной генерал оторвался от леща, сказал:

— Мне с ним давно все ясно. Любитель порядка и стабильности, сухой реалист с временными полетами мысли, стимулируемыми алкоголем. — И, сам себе подивившись: — Слышь, сосед, хорошо сказал! А ну-ка запиши!

— Ты — не Цезарь, я — не твой писарь, а молодого человека судить не будем, слишком для того мы мало его знаем. «Не суди, да не судим будешь». И давайте переменим тему! Смотрите, какое у нас прекрасное пиво, Николаевич еще не уделал всего леща, да и резервы еще имеются!

— Да, — жуя, произнес бывший военный, — резервов у нас — масса. Армейское содружество — едва ли не самое крепкое, я в любой российский город приеду, в артиллерийскую часть зайду и скажу: «Я такой-то, такой-то», и всем, чем могут, мне помогут, а один мой давний подчиненный до сих пор на Сахалине служит и все мне рыбу шлет. Какие тут осетра, какая кета! Так там свою островную рыбу засушат, выделают, что ее даже к разливному отечественному пиву, что в ларьках с надписью «Квас» продается, приложишь — и можно пить! Сергеич, правда, лещей предпочитает, но в случае чего — у меня той рыбы на балконе тьма хранится — можно каждый день ее с пивом употреблять, и все равно за год не съешь!

— Ну, это ты, соседушка, — произнес хозяин, — хватил — за год. Если пить целенаправленно, размеренно, то управимся.

— Да, такие-то орлы, как мы, — управимся!

Разговор принимал уже более простой характер, алкоголь делал свое черное дело, мысли становились быстрее, беседа — оживленнее. Заметив, что Влад поглядывает на часы, Константин Сергеевич спросил:

— Сколько у вас времени осталось?

— Да есть еще, — ответил тот.

— Тогда, думаю, о Гессе успеем поговорить. Я так понял, что со многими авторами вы знакомы, ну а вот к нему какое у вас отношение?

— Неадекватное.

— Это естественно, он и сам весь неадекватный — Абраксас, Бог и дьявол в одном человеке, — но подробнее?

— Не хочу подробнее, уж извините, Константин Сергеевич. Почитаешь его — и жить не хочется. Все этот суицид, из произведения в произведение, то муки полового созревания, то страстная жажда убийства, кажется, вот-вот, и крыша поедет.

— Ну, Владислав, все это самокопание и сделало его известным писателем. Люди, которые боялись признаться себе в каких-то злобных желаниях, видели их реализацию у Гессе, и это их забавляло и успокаивало.

— Ну уж, тут нет. У меня, например, никогда не было желания пырнуть ножом любимую женщину или с головой нырнуть в омут.

— У вас не было, у многих появлялось — пусть и только в мыслях. Но насчет «почитаешь — жить не хочется» — ой, как вы, уж извините, неправы! Да, чтоб не быть голословным, — и тут хозяин вскочил, подбежал к огромному, во всю стену, книжному шкафу, недолго поискал — «а, вот!», — достал из него книгу, полистал, раскрыл на нужном месте, сказал: — Это он — о живописи, — и начал читать: — «Пишут только за неимением лучшего, дорогой. Если бы у тебя всегда была на коленях девушка, которая тебе как раз сейчас нравится, а в тарелке суп, которого тебе сегодня хочется, ты не изводил бы себя этой безумной чепухой. У природы десять тысяч красок, а нам втемяшилось свести всю гамму к двадцати. Вот что такое живопись. Доволен никогда не бываешь, а приходится еще подкармливать критиков. А хорошая марсельская уха, дорогой мой, да к ней стаканчик прохладного бургундского, и потом миланский шницель, а на десерт груши да еще чашечка кофе по-турецки — это реальность, сударь мой, это ценности!» И скажите — что, как не любовь к жизни, двигала автором этих строк?! Так что вы немножко к нему несправедливы. Что вам наиболее у него симпатично?

— Может быть, «Нарцисс и Гольдмунт».

— Ну, тоже недурно. А «Игра в бисер» — главное произведение?

— Не читал и не хочу.

— О-о, здорово! — Удивленный Константин Сергеевич хотел продолжить свою мысль, но тут встрепенулся отец Жанны, сказавший:

— Ребят, давайте обсуждать тему, мне знакомую. Вашего Гессе, как и многие другие из имеющихся у моего соседа книг, я пытался осилить, но не впечатлил он меня нисколько.

— Игоря Николаевича впечатляет поэзия, причем самая разнообразная, — подмигнул Владу хозяин. — Кстати, а вас?

— Меня впечатляет Пушкин, в детстве впечатляли Лермонтов, Блок, немножко — Юрий Кузнецов, в юности было не обойтись без Гете, в меньшей степени — Шекспира, сейчас — не знаю. Да и вообще читаю ныне чрезвычайно мало. Ну, вот с французскими поэтами познакомился недавно — понравились и Андре Шенье, и Матюрен Ренье, Гюго не люблю.

— Ой, не густо, — произнес Константин Сергеевич.

— Так, а Есенин, а Маяковский? — закурив новую сигарету, всмотрелся во Влада генерал.

— А что вы хотите, Игорь Николаевич, услышать? — только и спросил гость, не зная, подвох ли это, искренний ли интерес, или уж, ввиду количества выпитого спиртного, поддержка начатой беседы.

— Он хочет услышать, — сказал хозяин, — что Есенин — часть народа, а Маяковский — глыба.

— Просто глыба? — переспросил Влад.

— Да, просто глыба.

— Хорошо, тогда с него и начнем. Просто цитирую: «А в Зимнем, в мягких мебелях с бронзовыми выкрутами, сидят министры в меди блях, И пахнет гладко выбритыми…» — по-моему, язык сломать можно, не так ли?

— Нет, — чуть ли не возмутился бывший военный, — а как же, например, его ранние творения, или, я там не трогаю поэмы «В. И. Ленин» или «Хорошо!», но «Стихи о советском паспорте» — тут же все, и пафос, и ритм зажигательный, и четкая рифма, пусть и вещь, как нынче скажут, «тоталитарная» или еще там какая, но он сын своего времени, тут я странностей не вижу, — но как ведь звучит, как за душу трогает!

— В детстве, — сказал Влад, — я, читая книги и встречая новые слова, которые обычно не употребляли у нас в семье или в школе, иногда ставил неправильные ударения, глотал слоги, а порой придавал словам не присущие им значения. Так, например, «молокосос» у Буссенара в «Капитане Сорвиголова» был для меня «молососом», «щиколотка» — «щиколоткой», а когда я впервые ознакомился с обсуждаемым стихотворением поэта Маяковского, то, прочитав: «…И я достаю из бездонных штанин дубликатом бесценного груза…», решил, что «дубликат» — это такое особое приспособление, вроде больших металлических щипцов, которым в исключительных случаях — ну, например, когда на тебе слишком широкие, «бездонные» штаны, — пользуются, чтобы доставать советский паспорт и другие нужные вещи — носовой платок или бумажные деньги. Остановили тебя на границе, а ты берешь в руки дубликат, роешься им в штанах — хоп, ура! — зацепил и достаешь на белый свет, показываешь вражьим пограничникам — «на, морда буржуйская! читай, завидуй!». И вообще — горячо мною любимый Саша Черный, например, отзывался о нем так: «Гениальный, как оглобля, от Нью-Йорка до Гренобля мажет дегтем шар земной!».

— Ты сейчас меня разозлишь, — твердо, но, впрочем, беззлобно сказал Игорь Николаевич. — А Есенин?

Влад, видя, что, несмотря на произнесенную фразу, отставной генерал настроен весьма миролюбиво, решил продолжить:

— Раз столь многие его искренне любят, значит, что-то в нем есть. Но мне вполне достаточно было услышать:

Небо — как колокол, месяц — язык, Мать моя — Родина, я — большевик!

а также:

И во все корабли, поезда Вбита красная наша звезда! —

дабы уж не спешить с дальнейшим чтением.

— И все?. Это что, причина? — удивился Константин Сергеевич.

— Да нет, — ответствовал гость, — может, душа не лежит. Хотя:

Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью Проскакал на розовом коне.

Это, конечно, хорошо, это ярко, это впечатляюще.

— Я понял, — утвердительно, как будто произносил последнюю, конечную истину, сказал Игорь Николаевич, — Владислав противник всякого пафоса в поэзии, выставления напоказ внутреннего мира и тайных движений души автора в прозе и резких перемен в жизни.

— Верно, — поддакнул хозяин, — нивелирование всего, отрицание взрыва, возможности самостоятельного полета человека…

— Позвольте, позвольте, — перебил его гость, — пусть вы меня низведете до уровня самого тихого и пугливого мещанина, но какого полета? Даже если человек и отправляет в полет то немногое лучшее, что есть в его душе, — он уже рискует разбиться, ибо, увидев, что может летать, захочет отправиться выше и дальше, а это весьма рискованно. Но человек стремит ввысь весь свой дух, да еще прибавляет к нему разум, однако эти крылья склеены из перьев птиц, они ему не помогают, и, пытаясь прыгнуть с утеса и воспарить над землею, он неминуемо разбивается — на этом все и заканчивается. Вы же, Константин Сергеевич, сами против революций?

— Я, молодой человек, против революций в государствах, неминуемо порождающих кровь, но ничего не имею против революции духа, которая служит прогрессу духовному и которая только и оставляет после себя вечную память. Все люди, оставившие след в истории, — гении, и именуются они так именно потому, что не были похожи на других, что были новаторами, и тот же Пушкин, тот же Лермонтов, те же Гессе, Есенин, Маяковский, Достоевский, Толстой!..

— Да-да, и Наполеон, и Гитлер, и Сталин — тоже новаторы. Кто сейчас против того, чтобы Сталин всю свою жизнь тачал сапоги, а Гитлер писал пейзажи? Любая революция, служащая для перемены власти, прежде подготавливается «не такими, как все» людьми, перед французской были гуманисты-атеисты Вольтер, Дидро, Монтескье, перед русской — Некрасов, Добролюбов, Чернышевский и тот же Толстой как ее «зеркало», и не зря был церковью предан анафеме. А чего стоит нынешний «прогресс» — оглядитесь вокруг, и сразу же вам станет ясно. Что касается имен, то Пушкина и Лермонтова застрелили, Гессе и Достоевского лечили от психических расстройств, Есенин и Маяковский покончили с собой, о Толстом я уже сказал. Можно быть новатором, но не агрессивным, не каким-то революционным, а спокойным, и ладить с окружающей жизнью, как не менее гениальный Гете.

— То есть вы, Владислав, за полнейшую стагнацию, за отсутствие развития, прогресса; вы отрицаете, что гении рождаются в результате постоянного борения духа, что только мучительная борьба внутри себя и позволяет ему воспарить над самим собой и остаться в истории?

— Да, я не вижу пользы для индивидуума в прогрессе и ничего не имел бы против того, чтобы думать, будто Земля стоит на трех слонах, а не знать, что она движется вокруг Солнца, — разве отсутствие этого знания изменило бы мою собственную жизнь, будь я современником Галилея? Да не изменило бы и сейчас. А гении рождаются в результате того, что встретились и полюбили друг друга их родители, вот и все. Может быть, мучения духа, богоборчество, сопротивление, трение разных сторон души просто служат большим импульсом к творчеству, нежели ежедневные походы на службу, потому мы и запомнили Лермонтова, с юношеских лет искавшего смерти и нашедшего ее в пуле, пущенной из пистолета противника на дуэли, Толстого, искавшего нового Бога внутри себя и так его и не нашедшего, Есенина и Маяковского, из-за внутренних страданий покончивших с собой, — хотя тут вопрос гениальности весьма спорен, — но где, в чем вы видите борение духа у Пушкина? В каждой строке, в каждом слове — счастье, радость бытия, и муки любви для него в конечном счете не страдание, а наслаждение. Он любил жизнь — природу, Отечество, друзей, женщин, — он упивался ею, пил вино, играл в карты и бумаге доверял энергию свою, бьющую из него фонтаном, которую он не мог в себе сдерживать. Вы, Константин Сергеевич, с таким удовольствием цитировали Гессе — почему именно эти строки, а не другие, где его герои предаются мыслям о самоубийстве? Потому что вам, вероятно, ближе именно радость жизни, а не томление духа! Вы же не променяете свой дом, жену, работу на уединенный скит, где вдруг в результате внутренних борений достигнете просветления и воспарите над остальным человечеством? Гениями не становятся, гениями рождаются, гениальность — печать Божья, а не итог духовных мучений и страданий. Так что давайте радоваться жизни, наслаждаться ею и благодарить судьбу!