Помоги проекту - поделись книгой:
— Что «ну»? Есть легенда о половинках, прежде бывших единым целым, есть теория о совпадающих или исключающих друг друга натурах, есть Конфуций и даосизм с терминами «ин-янь», есть-правило физики, гласящее, что тела с одинаковыми зарядами отталкиваются, а с различными притягиваются, есть фраза Достоевского о том, что «человек — очень сложная машина», и его совершенно не понять, особенно «если этот человек — женщина», а есть пьяное замечание одной моей знакомой: «все мужики — козлы». Не притяжение полов, вполне могущее быть объяснимым дарвинистами и прочими, а именно любовь и есть главная загадка мироздания. Вот выбери с помощью компетентного жюри внешне совершенную женщину и самого внешне совершенного мужчину — столкни их вместе и проследи, смогут ли они нечто, кроме внешней привлекательности, в друг друге найти? Да и сочтут ли они друг друга привлекательными? Один мой знакомый, весьма собою недурен, любит полненьких — хоть убей! А одна оч-чень симпатичная девушка — та и вовсе предпочитает великовозрастных женщин. Поди разберись! Посему человек всегда в поиске, и в большинстве случаев любовь — главное, потому и есть истории о рае с милым в шалаше, о бегстве из отчего дома на край света, лишь бы быть с любимым рядом, а не только о том, как некая красавица ставит себе цель разбогатеть, тем самым добившись положения и независимости, и поэтому жертвует единственным у нее имеющимся достоянием — своим телом. Ну, об этом нам рассказывают в основном американские фильмы. Любовь — вот что должно быть главным в отношениях мужчины и женщины, да и всех людей вообще, любовь, в принципе, наверное, и есть главная, конечная цель жизни — любовь к своим ближним, к Богу. Но, к сожалению, на свете пороки всегда преобладали над добродетелями, а в нынешнем мире, бодро шагающем к Апокалипсису, и подавно.
— Ладно. — Жанна легла на спину, натянула на себя одеяло. — Так, а как же третья, та, которая тебя сильно любила? Ты же говоришь, что это главное?
— Главное, — Влад забрался к ней под одеяло и обнял ее, — любить взаимно. Не только брать, но и давать. Да, она любила меня, я это видел, и мне это было приятно. Но, соедини я с ней свою судьбу, сам не испытывая подобных чувств, смог бы я ее сделать счастливой, да и себя тоже? Вряд ли. С течением времени ее назойливое внимание ко мне стало бы меня раздражать, я бы ее ругал и провоцировал на ссоры, в коих ее же потом и обвинял, и она б себя чувствовала плохо, и я — не лучшим образом. Зачем брать на себя заботу о человеке, если знаешь, что ты ни ему не сможешь дать того, что он требует, ни себе доставить.
— Влад! — Жанна придвинулась к нему еще теснее. — Я мало тебя знаю и была склонна принять твои слова за позерство, что ли, но ты так верно рассуждаешь обо всем, в том числе и обо мне…
— Что ты имеешь в виду? Говори!
— Ну, у меня была та самая любовь, которую ты назвал «первой» и которая все-таки закончилась, в моем случае, свадьбой. Был одноклассник, встречались — совместные вечеринки, танцы, туда-сюда, в общем, «избаловался молодец — вот и девичеству конец». Но любила так, что скажи он — прыгни в омут, я и прыгнула б, лишь бы ему лучше. Но любовь была взаимной, гуляли в обнимку поздними вечерами, целовались у моего подъезда по часу-полтора — не могли расстаться. Такая мы были пара — вся школа завидовала, локти пыталась укусить. Но как учеба уже к концу подходила, стала чувствовать себя — ну, не совсем нормально. Пошла, проверилась — беременна! И как ни тяжело было такую мысль допускать, она явилась первой — аборт. Хоть раньше и не те времена были, что сейчас, — нынче все гораздо проще, — но возможность это сделать имелась. Пошла к врачу, он мне и сказал, что организм нормальный, здоровье, в принципе, хорошее, но существует вероятность того, что, если сделать эту операцию, детей у меня вообще уже не будет — процентов так на восемьдесят. Проплакала с недельку, взяла с собой своего кавалера да пошла к маме с папой — так, мол, и так. Как водится, покричали-покричали они — и успокоились. Встретились с его родителями, поговорили, все остались довольны, короче — честным пирком да за свадебку. Пора была, наверное, счастливая — тут тебе и выпускной, тут и свадьба, сразу вступительные в медицинский сдала — и мама настаивала, да и я была не против, по конкурсу прошла, муж новоявленный в иняз попал — все было замечательно. После первого семестра Кешеньку и родила — роды прошли хорошо, настолько, что врачи даже удивились. Ухаживала за ним, маленьким, супруг всегда рядом, родители на внука не нарадуются — идиллия полнейшая. Естественно, никакой учебы — взяла академку, но думала, пока Никифор чуть вырастет. Но, как у мужа наступил второй курс, его родителей — а подвизались они по дипломатической части — работать в Англию послали, и у него появилась возможность полгода там постажироваться без прерывания учебы здесь. Ну, он и спрашивает — отпустишь или нет? Но не могу же я ему все портить, тем более шесть месяцев всего, да и никто против не был. Уехал. Писал сначала каждые три дня, потом — неделю, после — две. Когда срок пребывания там уже к концу подходил, звонит, говорит: «У меня тут параллельное обучение, студент я здесь стал заметный, просят еще на семестр остаться. Разрешаешь?» Ну как же я могла быть против, хоть и скучала страшно? Отец, правда, ворчал, но что поделаешь. В общем, история длинная, не хочу тебя утомлять, закончилось тем, что примчался летом. «Люблю другую, не могу, — говорит, — дай развод, а алименты аккуратно буду присылать». Послала я его, конечно, с его алиментами, хорошо, отца в тот момент не было дома, а то бы точно убил. Оказалось, что какая-то англичанка его очаровала, плюс возможность гражданства местного — это в восемьдесят втором-то году, — в общем, там и остался. Полное подтверждение твоих слов — видимо, любил меня не по-настоящему и, наверное, сделать меня счастливой не мог. И не хотел. Мама и так болела, а это событие ее и вовсе добило — слегла. Как мы с отцом за ней ни ухаживали, вскоре умерла. Не знаю, как мы с папой этот период пережили, — если бы не Кешенька, руки бы на себя наложила. Мужчин возненавидела, никуда не выходила, видеть никого не хотела, посвятила себя целиком сыну. Однако время лечит все, оклемалась да свыклась с этим состоянием. Получается, что и не выбирала я ничего, а судьба мне все предоставила, да потом и отняла.
— Ну-ну, Жанночка, — Влад обнял ее крепче, — жизнь состоит из множества событий, бегут они друг за дружкой поочередно. Видишь, зато нас вместе свела.
— Надолго ли? — прошептала она.
— Поживем — увидим, — только и ответил он. Полежали молча с минуту. Она вдруг встрепенулась:
так, что ли?
— Да ты, поди, знала это стихотворение? — удивился Влад.
— Пока ты в ванной был, нашла в шкафу книжку Набокова да отыскала его:
У тебя ручкой было обведено, я сразу увидела. У нас с тобой небылица, вымысел, на один раз, одну ночь? Нет, ты не подумай, я не глупая дурочка и потому задаю такие вопросы. Если хочешь, можешь вообще ничего не отвечать.
— Ну почему, — произнес он, — отвечу. Я очень рад тому, что мы с тобой встретились, что ты захотела продолжить наше знакомство, что ты лежишь со мною рядом, здесь, обнаженная, такая сладкая, влекущая к себе, горячая, вкусная…
— Тс-с! — приложила она палец к губам. — Не все комплименты сразу, оставь на будущее. Лучше иди ко мне…
Проснулся Влад от больного удара в живот. Охнув, вскочил. Солнце сквозь опущенные шторы нахально пробивалось в комнату, нашло-таки себе лазейку, и яркий луч падал на его постель, на одеяло, под которым, съежившись и положив кулачки себе под голову, лежала Жанна. Видимо, она ворочалась во сне, потому он и получил коленом в живот, потому и ее подушка валялась на полу. Он потянулся, зевнул, встал с кровати, посмотрел на часы — восемь ноль-ноль. «Ради воскресенья, — подумал он, — можно и еще пару часов соснуть». Но спать не хотелось, чувствовал себя бодрым, здоровым — хоть надевай кроссовки и отправляйся в пробежку, километра так на три, или поднимай двухпудовую гирю. Но на улице было грязно, мокро, текли сугробы, повсюду лужи, а гири не то что двух-, но и пудовой, и вообще никакой не было, посему только еще раз потянулся, надел тапочки и тихо-тихо пошел на кухню. Поставил чайник, отправился в душ. Включив воду, долго стоял, ловя ртом струю, вдруг почувствовал прикосновение к плечу — оно было столь неожиданным, что он вздрогнул. Рядом стояла Жанна — то ли от избытка света, то ли потому, что еще к Владу не привыкла, обернувшая себя тем самым полотенцем.
Он освободил ей место, Жанна подставляла под воду плечи, спину, грудь, поэтому он имел возможность насладиться всеми прелестями ее фигуры.
— Мадам! — вдруг обратился к ней Влад. — Позвольте покорному слуге омыть ваше прекрасное тело!
— Ой, что вы! — притворно испугалась она. — Омыть? Но вы же в таком случае будете касаться меня руками!
Влад взял шампунь, выдавил некоторое количество себе на ладонь и медленно-медленно стал гладить ноги Жанны, подниматься все выше и выше, наконец, она не выдержала, схватила его за голову обеими руками и притянула к себе…
— Какие у тебя планы на сегодня? — маленькими глотками отпивая чай из любимой Владом керамический чашки, вид коей, правда, чрезвычайно портила недостающая, отбитая, часть ручки, спросила Жанна.
Небритый — ибо по выходным он позволял отдохнуть коже — хозяин, старательно размешивая сахар у себя в толстостенном чайном стакане, поднял на нее глаза и ответил:
— Вообще-то, я бы хотел пригласить тебя на обед, но я обычно в конце недели хожу в баню с коллегами — традиция настолько сложившаяся, что нарушать ее не следует. Впрочем, если ты настоишь, я могу притвориться больным.
— Нет, нет, что ты! Еще не хватало, чтобы я вмешивалась в распорядок твоей жизни. Что ты! Когда у тебя баня?
— В четыре. Я бы действительно с удовольствием с тобой пообедал, но…
— Не оправдывайся, не надо. У меня только один вопрос, и, на данный момент, последний. После бани ты хотел бы меня увидеть? Но только отвечай «да» или «нет».
— Да, но ты же говорила, что твой отец…
— Во-первых, я просила отвечать односложно. Во-вторых, тебе не нужно придумывать отговорки, если ты действительно не хочешь меня видеть.
Влад взял со стола лимон, вернее, его половину, поднял его над чашкой Жанны и с силой сдавил. Сок большими каплями побежал из плода.
— Вот тебе за твои слова! — сказал он. — Сначала ты меня убеждаешь в одном, а когда я пытаюсь сделать все, лишь бы оставить тебя довольной, пытаешься убедить в обратном. Я хочу тебя видеть, да! Из бани я вернусь в семь.
— Значит, — отодвинув в сторону чай, произнесла Жанна, — в двадцать ноль-ноль я у тебя.
— Договорились. Еще чайку?
— С лимоном?
— Можно без.
— Хорошо, спасибо.
— Жанна! — Он встал со стула, сел перед ней на корточки. — Только не дуйся! Но ты сама…
— Ти-хо! — Она наклонилась к нему. — Тихо! Я буду в восемь. Надеюсь, что ты не задержишься.
Влад встал, произнес:
— Обещаю… постараться!
— Договорились!
— Договорились!
IV
«Невские бани № 1 высшего разряда» — таково их полное название — находятся на улице Марата, в самом ее начале, непосредственно рядом с Невским проспектом. Сетований друзей-автомобилистов по поводу неудобного их расположения — дескать, в самом центре, пробки и прочее — мобильный Влад, «колесами» не обладающий, не разделял: во-первых, такой парилки, что понимали, собственно, и его товарищи, как здесь, не было во всем Питере, во-вторых, имеющийся рядом паб «Джон Булл», прозванный в народе «Джамбулом» — по имени родного города одного из героев «Джентльменов удачи», и бар «Кэт», весьма достойный, в отличие от своего старшего подвального собрата, позволяли заранее пропустить рюмочку-другую, если вдруг случалось прибыть на место раньше времени или же, наоборот, «догнаться», если в самой бане оказывалось «недостаточно».
У входа в сами «Невские» вечно теснятся иномарки, иногда весьма и весьма дорогие, место для парковки автомобилей архитектором здания, естественно, предусмотрено не было, потому двигаться по переулку из-за нагромождения машин по обеим его сторонам можно только медленно и осторожно, ввиду чего иногда возникают непроизвольные пробки, которые, впрочем, быстро рассасываются. Влад вспомнил, как прошлым летом они, уставшие и обленившиеся после сытного обеда, сняли кабинку, дабы вздремнуть полчасика в мягких кожаных диванах, вдруг вбежал банщик, крикнул: «Ребят, не ваш там синий „мерседес“ (Колин хоть двухсотвосьмидесятый и не новый, но все равно жалко) стоит?» — «Да, вроде наш», — отвечали. «Ну так быстрей, его стукнули, а наши того мужика задержали!» Выскочили в одних простынях вокруг бедер да тапочках на ногах, посмотрели — не смертельно, но существенно — задний бампер прямо вовнутрь вмят, фара вдребезги, рядом стоит виновник — молодой парень, неподалеку в его машине, старой ржавой «копейке», сидит подружка, со страхом ждет развития событий.
— Что же ты, я говорю, — суетился рядом поношенного вида мужичок, из тех, которые подбегали к каждому паркующемуся автомобилю и предлагали его «поохранять» за десятку, правда, неизвестно от кого, но им редко кто отказывал — то ли из жалости, то ли из-за «понтов», — разъехаться-то не мог в трех соснах?!
«И на четвертак заработал», — подумал тогда Влад.
— Да так вышло, — вздохнул парень.
Вся компания стояла около, выпучив голые животы, Коля же, здоровый, крепкий, с огромным крестом на массивной золотой цепи (любил побрякушки всякие) — ни дать ни взять преступный авторитет — ощупал смятый бампер, встал, обратился к виновнику столкновения:
— Ну, ты тут, братишка, влетел на две с половиной штуки, не меньше!
— На сколько?! — Тот чуть ли не подлетел.
— А что же ты хотел, милый? — продолжал Коля. — Это «мерседес» двухсотвосьмидесятый, ударь ты шестисотый — там подобный ремонт стоил бы штук шесть, а стукни «бентли-континенталь» — и пятнадцатью не обошелся бы, так что «попал» ты! Давай-ка ты свои данные!
Пока сердитый обладатель в четвертый уж раз битой машины — иногда смеялись, что за ее ремонт он отдал едва ли не больше денег, чем когда покупал, — переписывал номер техпаспорта владельца ржавых «Жигулей» на заботливо предоставленный банщиком листок, записывал домашний телефон и адрес, у Влада появилась мысль, что вряд ли Коля эти бабки выцепит — по всему виду того парня было ясно, что денег у него таких нет, были бы — тогда если б и ездил на «единице», то не на покрытой коррозией, а то, пожалуй, и на «пятерке» трех-пяти лет. Позже выяснилось, что оказался тогда прав, — к указанному телефону никто не подходил, заплатил Николай сам.
Сама баня радовала не только тело, но и глаз. Прекрасная отделка, кабинки с мягкой кожаной мебелью, парилка обшита свежими сосновыми досками, и печка-зверь, не сравнить с маломощными в «Удельных» или же «Гражданских» банях, хоть те и были расположены к дому Влада ближе. Один недостаток — огромное количество посетителей, причем самых разных, — приходили сюда не только «простые» петербуржцы, но и какие-то цыгане, все в золоте, да с такими цепями, что толщина их чуть ли не превосходила толщину руки ребенка, арабы, вьетнамцы — все из «крутых» представителей своих диаспор (Влад со смехом любил рассказывать, как старый, седой то ли «дядя Миша», то ли «дядя Жора» — запамятовал уж, — который просиживал в бане целыми днями, умело обрабатывая тела посетителей вениками, за что получал от кого пятерку, от кого червонец, но чаще ему просто наливали рюмку, отчего он был все время вдрызг пьян и весел, так вот, этот мужичок забежал в парилку после того, как туда вошла группа вьетнамцев, подскочил к одному из них, встряхивая вениками: «А давай я тебя постучу!» Тот кивнул головой, и «дядя Миша-Жора» вдруг с внезапной яростью стал хлестать бедного азиата по спине, приговаривая: «Я тебе покажу Хо-Ши-Мина! Я тебе покажу, твою мать!»
Была у них парилка в спортзале, который иногда посещали толпой, дабы размять становящиеся вялыми от малоподвижного образа жизни мышцы, были так называемые «частные» парилки, в основном финские сауны, ни в какое сравнение, естественно, с русскими парными не идущие, так что как-то само собой, постепенно, повадились в «Невские», вроде как традиция сложилась — раз в неделю компанией в баню. Долго выбирали день для посещения, остановились наконец на воскресенье, хоть Владу более нравилось приходить по понедельникам: народу — вообще никого, но приятели его предпочитали последний день недели — выпарить накопившуюся за нее усталость, а за уик-энд — алкоголь в организме, дабы со свежими силами приступить с завтрашнего дня к работе. Но, алкоголь — не алкоголь, Влад, как и другой входящий в их компанию человек — высокий широкоплечий полный мужчина, Иван Семенович из центрального офиса, тоже никогда не бывший за рулем, — всегда выпивал две-три бутылки пива «Дос-Экуос», хотя рядом сидел Саша и гневно вращал глазами («О, ужас! — пить перед рабочим днем!»), но Семеныч — «начальнее начальник», посему Александр обычно помалкивал. Иван выпить был не дурак, однажды затащил Влада и своего друга по студенческим временам в баню в субботу, предложил «шмякнуть разок по пятьдесят», получилось несколько по сто, так и бегали с места в буфет и обратно, пили «все, по последней», но опять бежали в буфет, пока парень за прилавком не взмолился: «Ребята, надоело считать, боюсь, собьюсь, — возьмите сразу бутылку „ноль-семь“, да и дело с концом!» — «Не-а, — отвечали ему приятели, — вот сейчас выпьем по последней и больше не будем». В общем, как добрался домой, Влад уж и не помнил.
Впрочем, вот и приехали. Он расплатился, вышел из автомобиля. Неподалеку стояли машины Саши и Коли — значит, они уже здесь. Вошел внутрь, разделся в гардеробе, приобрел билет, отдал его банщику, ребята его увидели, замахали руками — иди, мол, сюда! Подошел, поздоровался с каждым за руку. Все уже были в сборе: естественно, Саша, Коля, Иван Семенович, отсутствовал, правда, Кочетков — был в отпуске, зато прибавился только что прибывший из командировки Лобченко. Иногда тут появлялся Косовский, но, обладая удивительной способностью не нравиться людям, не прижился и здесь, появлялся все реже и реже, пока не исчез совсем.
— Влад, мы тебе простынь взяли и веник уже замочили, так что раздевайся сразу, — сказал Семеныч.
— Сейчас, только бумажник и ключи на хранение сдам.
Сдал, расписался на квитанции, вернулся. Лобченко, только вчера прилетевший из швейцарского Давоса, куда его посылали на мировой экономический форум — в качестве наблюдателя, продолжал рассказ, видимо, прерванный приходом Влада:
— …Вот тебе и свершившаяся мечта основоположников марксизма. Домики чистенькие, ухоженные, одинаковые. Хозяева сами же и дворники, и садовники — кустики подрезают, газончик подстригают, тротуарчик метут. Главный принцип — будь достойным членом своего общества, не высовывайся, не пытайся выделиться среди остальных. Богат, есть у тебя деньги — храни их в банке, а не выстраивай себе дом больше и лучше, чем у остальных. На работу, будь добр, добирайся на общественном транспорте, а не в автомобиле, который ухудшает состояние окружающей среды.
— Да неужели совсем машин нет? — спросил Коля.
— Ну конечно есть! Но очень мало. Все в основном передвигаются в трамваях — самом экологически чистом транспорте. Так что легенды о швейцарских банкирах-миллиардерах, добирающихся в свои офисы в трамваях, выросли не на пустом месте. Во всем нужно выдерживать вкус и изысканность, свидетельствующие о твоей скромности. Если на званый вечер твоя супруга явилась увешанная жемчугом и бриллиантами, считай, карьера твоя закончена: жена — проститутка!
— Прямо социализм какой-то, — вставил Семеныч.
— Ошибаешься, Иван, — продолжил Лобченко, — не социализм, а уже настоящий коммунизм. Казино одно на всю страну, да и то за тридцать километров от Женевы, в лесу, от главного шоссе еще ехать надо. Проститутки — только у «Хилтона», больше нигде нет, стоит одна триста долларов в час, причем на твоей территории, и пока ты ее обрабатываешь, у дверей дежурит ее амбал — как бы чего не вышло. Час прошел, минута в минуту, в дверь стучит — собирайся, достаточно.
— Ого, триста в час! — удивился Николай. — Это сколько будет за ночь?
— Да на ночь она, пожалуй, и не поедет, а впрочем, не знаю. Дорого все, но так и уровень жизни чрезвычайно высокий. Преступности так и вовсе нет, разве что какой иностранец, типа нашего брата, бутылку водки из ихнего супермаркета стащит, и то больше по привычке, чем от нужды, хотя таких в страну стараются вовсе не пускать, ко всем чужим вообще жестко относятся — будь то американец или японец, не говоря уже об африканце или арабе. Когда же слышат, что ты из России, то сразу же отправляются в обморок, русский для них — обязательно «мафия». Но преступность есть, конечно, в финансовой сфере. Ведь в этой стране такой капитал сконцентрирован, что постоянно у кого-то возникает желание хоть сколько-нибудь да украсть. Вот какой-то поляк в течение пяти лет около трехсот миллионов баксов увел, не выходя из дома, через компьютер.
— Поймали? — спросил Коля.
— Так если б не поймали, кто б о нем знал? Интерпол поймал.
— А какие там женщины? — задал Николай следующий вопрос, — вероятно, это интересовало его более всего.
Лобченко, будто нечто вспоминая, задумался, помолчал, потом сказал:
— Да никакие! Я там несколько дней провел и все дивился — вот улица, на ней дома — все из одинакового красного кирпича, все поверх него одинаково серо отштукатурены — ну, разве у кого фантазии хватит во дворике иметь пять аккуратно подстриженных кустов, когда у соседа их три. Так и женщины — все одинаково носатые, страшные и некоммуникабельные. Сначала дел было по горло — я на них и внимания не обращал. Когда же чуть-чуть растряслось, стал подумывать и о досуге. Ну а какой там может быть досуг? Только в кабак сходить да попытаться бабу снять, — ну, естественно, не в дорогое заведение, куда приходят с женами, деловыми партнерами и так далее, а именно в кабачок — глядишь, кого и ухватишь у стойки. Но как там с ними разговаривать? Семен Степанович, мой коллега, с которым я там и был, тот на немецком шпрехает как на родном. Надо по-французски, он тебе и на этом языке историю мира от Рождества Христова расскажет, я же по-английски — пожалуйста, а на немецком языке только и знаю «Гутен таг», «Ауфидерзейн», да, благодаря советским фильмам о войне с фашистами, «хенде хох!». Все! Да, еще «Гитлер капут!» и «Айн, цвай, драй!». Я и здесь-то не очень процесс завлечения женского сердца в свои сети люблю — все эти разговоры, перемигивания, намеки. Необходимость следовать всем этим дурацким правилам ухаживания на меня слишком тяжело действует, я не выдерживаю. Мне понятно следующее: приезжаю я в магазин за микроволновкой, продавцы меня слишком долго мурыжат, я начинаю разговаривать на повышенных тонах, вызывают менеджера, им оказывается симпатичная молодая девушка, быстро конфликт уладила, перекинулась со мною парой фраз, мило улыбнулась и сказала: «Кстати, я освобождаюсь в восемь». Все! Не надо бродить по ночному клубу, напуская на себя важный вид, бряцать ключами от джипа, периодически откидывать полу пиджака, демонстрируя «Мотороллу» на ремне, или куда-то по ней звонить; заехал — забрал — и довольны оба. По этой причине мне гораздо проще, чем весь вечер поить какую-нибудь, ждать, пока она размякнет и согласится с тобой поехать, если уж приспичило, купить себе проститутку — вон их в «Доменикосе» сколько, и получше, чем на обложках журналов иногда попадаются. И года-то идут! Мне ведь не перестали нравиться молоденькие девочки в коротеньких юбочках и маечках с голенькими животиками, но, когда одна из подобных, хлеща мое пиво, сообщила, что я похож на ее папу, я понял — все. Таких уже веселым разговором и дармовой выпивкой не увлечешь. Сейчас я нравлюсь в основном молодым мамам-одиночкам, а лет через пять на меня внимание будут обращать только сорокалетние тети. Так вот, это в Питере, а там? О проститутках я уже сказал, что же касается обычного знакомства, то если мне на русском тяжело с ними разговаривать, то на немецком или французском каково?
Собрался я все-таки на прогулку с данной целью, а вдруг, думаю, и повезет? Степаныч со мною не захотел, говорит: «Я старый уже для таких штучек». Ну и ладно. Зашел я в один кабачок, подсел к двоим девчонкам у бара — и что толку? Я им по-английски, они мне — по-немецки плюс пара фраз из британского разговорника. Так никто никого и не понял. Но тут не только языковой барьер виноват. Оказывается, если женщина там не замужем, значит, у нее есть «бойфренд», причем этот «френд» появляется лет так с пятнадцати, а потом просто периодически меняется. То есть выпить с тобой, закусить — это пожалуйста, я не знаю, откуда взялся миф о женской эмансипации в нынешнее время: при мне еще ни одна баба не отказалась, чтобы в баре-ресторане за нее заплатили. Но — ничего больше. «Бойфренд», — говорят. Спрашивается, если у тебя «бойфренд», что же ты с другим бухаешь? Но этого не объясняли. В целомудренности женщин, впрочем, угадывается жизнеспособность нации, к которой они принадлежат, — если бы они бросались на шею каждому, сколько бы времени понадобилось, чтобы их народ смешался со встречным? Века два-три, не больше. А так лица просто черные или восточного типа попадались мне довольно редко. А в соседней Франции или той же Англии — уже их процентов тридцать от всего населения, не меньше.
— Ну, — вставил Влад, — швейцарцы не нация. Там и немцы, и французы, и итальянцы, и австрийцы, и евреи, есть славяне также. Что касается Франции, то в данной ситуации виноваты не любвеобильные местные дамы, а старое правительство, которое сдуру даровало французское гражданство жителям всех своих бывших колоний — вот они и обрадовались.
— Ну, неважно, — сказал Лобченко. — Короче, почти все женщины там страшные, хотя, конечно, как и везде, попадались экземпляры превосходные. Например, встретил я как-то на улице блондинку с голубыми глазами. Вот такие ресницы, — и он приставил к глазам ладони с растопыренными пальцами, — фигура — смерть! То ли я от двухнедельного воздержания так ею восхитился, то ли действительно в подобных женщинах что-то есть. Сам-то я люблю кареглазых да темноволосых, в особенности с природными каштановыми, на худой конец крашеными, но где я тут настоящих блондинок встречал? Да нигде.
Лобченко большими глотками допил свою кружку, поставил ее обратно на столик, продолжил:
— В общем, в конце концов попал я на тамошнюю дискотеку. Боже мой! Народу — тьма, и прямая противоположность тому, что снаружи. На улице — тишина и спокойствие, там — шум и бедлам, обстановка — примерно как у нас в «Кэндимэне», но, естественно, цивильнее, музыка — такая же, как у нас по радио. И девочки — конечно, в большинстве тоже носатые, но есть та-акие!.. На груди у нее болтается то ли четвертая, то ли пятая часть обычной, в моем представлении, футболки и так, чтоб только соски прикрыть, вместо юбки — набедренная повязка. По улице так пройдется — ни дать ни взять шлюха. Но мне объяснили, что я неправ, ведь это дискотека, значит, надо быть раскованным и соответственно одеться. Если идти в консерваторию, коих, кстати, там полно, нужно быть в длинном вечернем платье, если на работу — в строгом деловом костюме, а на танцульки — вот так. Ну, насмотрелся я на них, напился да пошел к себе в гостиницу, а по дороге подумал, что, наверное, нигде в Европе не найти женщины, которую можно было бы сравнить с русской, и миф о чрезвычайной страстности, например, французских дам придуман ими же самими. Любой француз-мужик, побывавший в Харькове, проведший несколько дней в городе Черкассы или посетивший Саратов, поймет, что лучше наших баб нигде не найти.
— Харьков и Черкассы — это Украина, — заметил Семеныч.
— Боже мой, Иван, я Россию с Украиной не разделяю, но, если хочешь, пусть вместо этих городов будут Тула, Курск, Екатеринбург, Астрахань, Сочи… Да, Сочи! Ну в каком европейском городе женщина метрдотель подойдет к столику, с посетителями и, выслушивая заказ и пожелания, с невозмутимым видом в это же время будет пощипывать спину понравившемуся ей мужчине, хотя тот пришел ужинать с дамой и к тому же похож на отцов первокурсниц петербургских вузов? А в Сочи мне местная аудвайзер таким образом внимание уделяла. Или в Москве завалились в два часа ночи в пивнуху, работающую до раннего утра, народу — ни души, стоит только за стойкой девушка-бармен, по виду ясно — хочет быстрей все закрыть да домой спать идти. Слово за слово, поговорили, глаза засверкали, не дожидаясь должного времени, закрыла все к черту да с нами отправилась! А будь я помоложе и посимпатичней, а?
— Ну, — произнес Саша, — видишь, получается, судя по твоим рассказам, что эти девушки и есть шлюхи.
— Милый мой! — покачал головою Лобченко. — Шлюхи спят со всеми подряд, часто — за деньги. Если же женщина спит с тем, кто ей нравится, тут вывод: неважно, спит она все время с одним и тем же или каждый день с новым, — значит, ей хочется любить, делает это она с удовольствием и выбирает сама. «Любить не ставит в грех та — одного, та — многих, эта — всех», — Михаил Юрьевич. Все мы, мужчины, хотим иметь целомудренных жен по отношению к окружающим, но требуем, чтобы они были как можно более раскованными в сексе с нами. По-моему, только нашим бабам это и удается. А все европейские дамы — есть, я понимаю, исключения, но в общей массе — сухие и непривлекательные. Говорят, правда, что горячи азиатки, еще более — негритянки, сказывают, что-то есть и в арабках. Думаю, «что-то» есть в любых женщинах, но все лучшие качества собраны вместе и особенно чудесным образом сочетаются именно в русских.
— Сколько людей — столько и мнений, — подытожил Влад, — ты лучше расскажи, как и что они пьют.
— В смысле? — переспросил Лобченко.
— Ну вот считается, что русский спиртной напиток — водка, шотландский — виски, французский — вино…
— Ерунда все это, — перебил его собеседник. — Где бы я ни был, везде пьют пиво и вино. В Швейцарии алкоголик — это тот, кто, сидя за стойкой бара, делает глоток какой-нибудь крепкой настойки, а запивает пивом. Рюмка — одна на весь вечер, и разглядеть, что они в основном пьют, я не смог. В той же Германии чуть ли не месяц провел, шнапса так и не увидел. Пиво-вино. А в Америке, помнится, в крутом таком кабаке сидючи, спросил вдруг «Столичной» — так на меня посмотрели с таким удивленным и понимающим видом, будто признали во мне знатока, заказывающего какое-либо вино тысяча восемьсот пятидесятого года, покачали головой и извинились за отсутствие. Нету водки там, не держат ввиду отсутствия спроса.
— Да-а, — протянул Семеныч. — Пить, но не водку — для меня удивительно. Я, конечно, все что угодно в организм принять могу, но водка — лучше всего.
— Может, пойдем парнемся? — предложил Влад.
— Идем, идем, — поднялись все, потянулись в парилку, перед входом в нее взяли из тазиков мокрые веники, Влад свой оставил. Лобченко спросил:
— А ты что?
— Я в первый раз без него. Просто прогреться надо.
Зашли в парилку, поднялись по лесенке, присели на лавочки. Было многолюдно. Влад заметил, что ее только что просушили, теперь заслонку закрыли, а у печи мускулистый парень поддавал парку, часточасто зачерпывая воду ковшиком и прямо-таки швыряя ее на камни.
— Тише ты, черт, зальешь печку! — крикнул кто-то рядом.
— Я знаю, я по капельке, — ответил тот.
Присутствие пара становилось ощутимей, опускаясь вниз, он приятно обжигал кожу, но некоторые тут были по пятому-шестому заходу, им было мало.
— Давай-давай, не ленись! — крикнули с одного конца.
— Да хватит! — закричали с другого. — Сваришь!
Парень захлопнул дверцу, снял рукавицы, вбежал наверх, осмотрелся, спросил:
— Опустить парок, мужики?
Поделиться книгой: