Помоги проекту - поделись книгой:
Отлегло. Градус напряжения тут же понизился. Слава Улью, подумал Дима. А психологическое, оно и понятно. Но хорошо, что не от того самого, от чего её, собственно он и спас.
— Простите…
— Н-нет, ничего. Я понимаю…
Ну да, понимаешь ты, подумал парень.
— И всё же… я хотела бы получить ответ на свой вопрос.
Рассказать? Конечно. Придётся, но не всё.
И Медоед вкратце рассказал урезанную и чуть подправленную «историю». Нарвался на муров, его вырубили, схватили, привезли куда–то, бросили в подвал с такими же бедолагами, на продажу, видимо. Саше удалось освободить его, при этом, Медоед ещё подумал, что здесь не соврал ни капли, девочка ведь на самом деле его «освободила». А к ночи, когда вся кодла бандитов перепилась и изнасилованных женщин притащили обратно, Дима начал действовать. Удалось убить почти всех и собрав оружие, вывезти людей на грузовике муров. Но не повезло нарваться на ещё одну банду. Уехать уехали, но грузовик обстреляли и почти все, кто был в кунге, погибли. Сашка находилась в кабине и им обоим повезло выжить. Машину повредили, ещё и заражённые появились, в общем, уйти удалось только им. Дальше, с неделю, лесами и полями уходили и вышли на этот стаб. А столь острая реакция обусловлена тем, что он не знал, делали с Сашей что–то плохое или нет, сам спрашивать, естественно, не стал.
— Мрази… с…ки… душить этих тварей надо везде и всюду… — произнесла злым тоном Мария, когда Медоед закончил. Пришла ещё мысль, что он сам, буквально несколько дней назад и был этой самой мразью. Неприятно… очень, но поделом.
Дима кивнул на жемчужину, мол, зачем она?
— Вы должны… нет… вы просто обязаны оставить девочку у меня.
«Зверь» снова дёрнулся.
— Что..? Ты её у меня выкупить решила, что ли?! — уже грубо спросил Дима.
Да, выдержке Марии можно только позавидовать. На грубость она никак не отреагировала, более того, даже порадовалась такой реакции Медоеда.
— Нет, конечно. Жемчуг за другое. Вы, Медоед, всё совсем не так поняли. И это хорошо даже. Вижу, что на судьбу Саши вам не наплевать.
Дима усмехнулся.
— Объясните.
— Её Дар, в нём всё дело. Вы должны, повторяю, оставить Сашу именно у меня, не у кого–то там, а только у меня. Либо у другого знахаря. Но такого на ближайшие километров сто, не найти.
— Всё равно не понял, — буркнул Дима.
— Дайте закончить.
— Извините.
Мария улыбнулась уголком рта.
— Она Провидица. В будущем. Сейчас её Дар только–только раскрылся. И её необходимо учить пользоваться Даром.
— Вы научите?
— Нет, что вы, — снова улыбнулась она, махнув рукой. — Я всего лишь знахарь. Учить будут другие и в другом месте.
— Конклав?
Мария тут же напряглась и подобралась, снова внимательно взглянув на парня.
— Полосатого верблюда знаете? — зачем–то добавил Дима, вспомнив вдруг «ключ–фразу».
С минуту женщина молчала, пристально смотря на Медоеда.
— Откуда..? Откуда вы знаете? — медленно произнесла она вопрос.
— Знаю одного знахаря. Он и сказал.
— И как же зовут… этого знахаря?
— Стопарь.
Мария выдохнула облегчённо, даже усмехнулась, прикрыла глаза на несколько секунд, что–то вспоминая.
— Неужели жив, старый алкаш?
Дима удивился, ого, неужели знает?
— Давно уже было, но когда видел его, был даже живее меня.
— И как же вас угораздило в этих краях оказаться? До Ближнего Запада отсюда… не близко, я бы сказала.
Дима вздохнул тяжко.
— Долгая… очень долгая история… но я туда и направляюсь, собственно. Могу привет передать ему, — усмехнулся парень. Мария тоже улыбнулась и ответила уже весело:
— Пинка ему под зад передайте, да посильнее. И потом скажите, что Мария не забыла. Он поймёт.
Дима приподнял бровь. Даже так? Накуролесил что ли, когда–то? Уточнять Дима, конечно же не стал. Спросил о другом:
— И всё же я не совсем понял на счёт Саши и причём тут жемчуг?
— Её Дар необходимо развивать под присмотром. Иначе она просто свихнётся от видений и всего такого. Что–нибудь странное в её поведении, кстати, замечали?
И тут до Димы дошло, наконец! Вот, значит, что значили все её эти взгляды «сквозь», её странные слова. Может даже, тогда, на схроне у муров, она «провидела» и этим самым… выдернула его из дерьма… дела, конечно… идиоты сраные, знали бы, какое сокровище на органы продать решили, пылинки бы с неё сдували. Тьфу, не о том ты думаешь, Дима!
— Было несколько раз… вот оно значит, в чём дело… теперь понимаю.
— А жемчуг… это… как бы вам объяснить… нам, знахарям, довольно трудно развиваться. Практика в лечении и тому подобное это хорошо, но вот расти дальше… здесь начинаются сложности. И вот если нам попадаются люди с новыми, ещё неизвестными или просто необычными Дарами, мы прогрессируем. Таких, как Саша, я не встречала. Провидцы, вообще, редкий… редчайший, я бы даже сказала, Дар. И пока я с ней, я над собой, нынешней, вырасту, то есть разовью свой Дар сильнее. А жемчуг это плата вам. За мой рост.
— Не много ли?
Мария чуть не поперхнулась.
— Как–как? Честно, ожидала, что будете просить больше…
— Буду честен, как и вы со мной. Стопарь рассказывал об этом. И о том, что далеко не каждый знахарь платит сам, а не берёт плату.
Мария чуть покраснела, на пару секунд отвела взгляд.
— Не все честные. Таков уж человек…
— Это точно… — в тон Марии произнёс Медоед.
— Дядь Дим…
Вот же ж… эмпатию парень на время погасил и пользовался ей только по необходимости, поэтому и не заметил, как Саша проснулась. И видимо, со сна забыла, что его звать надо Медоедом. Саша уже и сама об этом вспомнила и сейчас испуганно приложила ладонь ко рту, переводя взгляд то на Диму, то на Марию.
— Всё в порядке, Сашенька! — произнесла знахарь. — Иди к нам. Про дядю Диму я никому не расскажу, — она украдкой взглянула на Медоеда.
В итоге, разговор заканчивали втроём. В общем–то, уже и говорить не о чем было. Мария ещё предлагала осмотреть Диму, в подарок, так сказать, но он отшутился, очень по–дурацки, о чём сразу пожалел, сказав, что у неё не хватит жемчуга ему заплатить. Этими словами вызвал у Марии ещё один долгий, пристальный взгляд, но активации Даров Медоед не ощутил. Эту неловкую паузу прервала Саша, серьёзным тоном спросив:
— Дядя Медоед, нам уже нужно прощаться?
Всё внимание тут же переключилось на ребёнка.
— Да, Саша… уже… — ответил Дима, решив в этом стабе не задерживаться ни на минуту. А ну как Мария решит задержать его? Или эти «воены» заподозрят чего, от муровских привычек–то он ещё не отошёл полностью.
— Вас никто не задержит, Медоед, можете не волноваться, — правильно поняла парня Мария.
Прощались долго. Саша разревелась и не хотела отлипать от Димы. Он говорил ей что–то ободряющее и успокаивал, но она никак не слушала. Даже Мария подключилась. А затем Саша снова удивила. Она вдруг отстранилась, снова посмотрела «сквозь», потом коснулась своей маленькой ладошкой щеки Медоеда и сказала:
— Не волнуйся так, дядь Дим и не переживай… вы встретитесь…
Для Димы эти слова стали, что удар обухом… он попросту остолбенел!
Затем Саша посмотрела уже нормальным взглядом и обняла Медоеда снова, но уже ненадолго.
— Прощай, дядь Дим. И не волнуйся за меня, — теперь она посмотрела уже на улыбнувшуюся Марию.
— Я знаю, Саш… — теперь уже и Дима не спешил отстраниться.
В стабе Медоед задержался ещё часа на три. Купил новый комплект одежды, более вместительный рюкзак, запасное белье, сухпаев в дорогу, по мелочи ещё принадлежностей, помылся наконец–то, нормально, от души поел в местной столовке и двинулся на выход. Думал сначала остаться переночевать, но не стал испытывать судьбу.
Уходил Дима из стаба в отличном расположении духа и главное, полностью свободным, это «лёгкое» состояние не спутать ни с чем.
Два месяца спустя. Обитаемый пояс.
После расставания с удивительной девочкой Александрой, встреча с которой оказалась знаковой, решающей и даже переломной, Медоед, на своём пути обратно в Гвардейский, старался как можно меньше контактировать с иммунными. Хватит, наконтактировался по самое не могу. Двигаться старался лесами и в одном направлении, на Запад. Сколько времени уйдёт, чтобы дойти до Гвардейского, он не представлял. И что его ожидает в стабе, тоже. Может, и нет поселения вовсе, Ордой накрыло, например. Или власть сменилась и все старые друзья погибли. Всякое может быть. А может, на что и рассчитывал Дима, ничего не изменилось, все живы и здоровы.
В пути, когда идёшь один днями напролёт, основное занятие, кроме наблюдения за округой, конечно, это самоанализ и наведение в голове порядка. А с этим у парня, на момент его выхода из стронговского стаба, были огромные проблемы. Вот и раскладывал в пути всё по полочкам, анализировал, старался это делать беспристрастно и без жалости к себе, как есть. И выходило, что последние месяцы он нёсся по наклонной куда–то в пропасть. Пусть и старался сильно не уподобляться окружающему его обществу бандитов, но по факту, сам же муром и был. Убийства одни, скольких человек он отправил на тот свет? Достаточно. И пусть даже эти люди являлись мразями и отбросами, но от этого убийство убийством быть не перестаёт.
А возьми «работу», которой он занимался? Насилие над слабыми, на которое он смотрел сквозь пальцы, пусть и сам не делал подобного? Скольких женщин на его глазах изнасиловали? Право, мать его, сильного. Чушь! Сила не для того даётся, чтобы всяким дерьмом заниматься. Сколько килограмм человеческих органов он «сопроводил»? Мясо? Возможно. Но это «мясо» от людей. От живых и чувствующих людей и плевать, что таких неудачников в Улей попадает миллионы. Нельзя так. Его мировоззрение тоже претерпело изменения и наверное, только в этом пути, в этом одиночестве, Дима «выправился» во взгляде на мир и окончательно «запер» эту главу своей жизни в свинцовый ящик под семью замками и задвинул подальше.
Единственным плюсом из этого всего являлся полученный опыт. Штука эта нейтральная, если отнестись непредвзято и на самом деле, опыт общения с гиенами этого мира, в будущем, наверняка не раз поможет не ошибиться, если правильно применить, разумеется. Ещё оставил образ Риты, тот самый, что «слепил», когда они расстались и который «доделал» уже чуть позже. Каких–либо переживаний уже не было, отгорело. Пытаться анализировать их отношения даже не пытался. Вспоминал, несмотря на всё безумие, которое сопровождало их с Ритой связь, с тёплой и чуть печальной улыбкой. И ведь тоже опыт. Сапёр какой–нибудь, наверное, сказал бы, опыт работы со сломанным взрывным устройством, которое может взорваться в любой момент, а ты сам в дуплину пьяный. Вот такими были их отношения.
Об остальных даже не думал. Факир? Да, неплохой, в сущности, мужик, но уже настолько погряз в этом болоте, что пытаться менять его бессмысленно, рэкетир до мозга костей. Октан? Из той же серии, как и ещё с десяток человек, с кем Дима наиболее близко общался.
Или вот ещё, бои. Участвовал в них, особенно в смертельных, только ради той бури эмоций от толпы, что пропускал через себя. Ну не наркоман ли? Он самый, хуже даже, конченый, убивал ради дозы. А если бы нашёлся боец сильнее? О Медоеде бы попросту забыли через неделю. И всё. Конец…
И таких мыслей и размышлений в пути, особенно первые пару недель, было много, тем более передвигался, в основном, пешком. Ночевал, где придётся, бывало и под открытым небом. С заражёнными проблем тоже, общем–то, не возникало. Дима даже окончательно уверился в своей теории на счёт степени их «развитости» от области к области Улья. Тот же лотерейщих здесь дотянет лишь до развитого бегуна там, в Пекле. И так со всеми стадиями. От схваток с тварями Медоед не отказывался, но и не лез на рожон, всё–таки и здесь большая стая, это большая стая, раздерёт и мявкнуть не успеешь. Крючья за это время получили крови сполна, словно «отпиваясь» за всё то время, пока Дима жил в Камелоте и на Малине.
Попутно ещё и «зверя» дрессировал, начав «выпускать» его из клетки. Что это на самом деле, пока разобраться не мог, скорее всего, некая грань эмпатии, действующая «наоборот» и исключительно для устрашения. К этому ещё и «накачивало» самого Диму гневом, который, как топливо, тоже делал его сильнее. «Договориться» со своим этим внутренним зверем удалось, примерно, к концу первого месяца пути. Получалось, правда, не всегда. Иной раз зверь и сам собой «срывался». На заражённых это действовало не хуже Крюков, совсем мелочь разбегалась, а топтуны или выше, до рубера, уже нападать опасались, ощущая, видимо, более сильного «собрата».
Когда заниматься самокопанием и самобичеванием обрыдло окончательно, да и пошло уже всё по второму кругу, Медоед вплотную, а не «время от времени», занялся «разбором» мысле–образов. Вот как раз с этим и надо разбираться, а не рефлексировать впустую.
Примерно за месяц каждодневных «занятий», пришёл к выводу, что весь этот «язык» завязан на эмоциях. Те «кирпичики», из которых складывались картинки, могли иметь множество значений, зависело от того, какой оттенок эмоции вложить. И это открыло ещё более невероятное пространство для выражения своих мыслей. Да–да, именно так. Любую свою мысль, начиная с банального «я хочу есть» и заканчивая любым воспоминанием, можно «упаковать» в такой мысле–образ. Но соль в том, что это же «я хочу есть» можно «сказать» с сотней разных оттенков и значение уже станет другим.
Поначалу пухла голова. Пухла до такой степени, что Диме выть хотелось. А потом он изменил подход. До этого всё пытался «осознать» сложные и объёмные мысле–образы. Сейчас же начал «с низов», то есть, хотел понять основные возможности, принципы «построения фраз», в общем, искал самые явные закономерности и уже на их основе, сначала «строил» что–то своё, а потом уже выбирал «картинку» попроще и «разбирал», пытаясь понять, о чём там речь. И снова и снова натыкался на препятствие, которое так и не знал, как обойти.
Разум человека, Димин, по крайней мере, абсолютно не приспособлен, совершенно не развит для восприятия большей части того, чем живут, что чувствуют скребберы, в их разумности парень уже давно не сомневался. Разум человека и скреббера бесконечно далеки друг от друга. Дима понял, осознал, наконец, что просто физически не способен воспринять большую часть из того, что «вложено» в эти мысле–образы… потому, что, например, человек может видеть пусть и сотни тысяч, но оттенки всего лишь трёх цветов, а не двенадцати… не может видеть в ультрафиолете или инфракрасном диапазоне… не может слышать ультразвук или другие частоты… и многое–многое другое, о чём можно лишь догадываться. И без сомнений, скребберы воспринимают мир гораздо, гораздо глубже и шире, чем человек. Это как… как муравей в сравнении со слоном, которого Дима видел только на картинках и в фильмах. И муравей, как раз человек. Да даже не муравей, амёба…
От этого становилось погано на душе. Столько загадок вокруг, а видишь едва ли тысячную часть от всего этого…
Вот, к примеру, достаточно простой мысле–образ, «расшифровать» который удалось лишь на третью часть. Город, наверняка в Пекле. Заражённые разбегаются в ужасе. На них никакого внимания, словно это мусор, и то, ощущения очень и очень приблизительные. Ещё один скреббер, крупный, похожий на шар с сотнями шипастых косичек… провал, разум попросту не воспринимает, что происходит дальше, хотя визуально они просто стоят друг напротив друга… какой–то вал невероятно глубоких ощущений, абсолютно незнакомых… на этом месте обычно начинает болеть голова, так как мозг активно пытается подобрать аналогию, чтобы хоть как–то помочь интерпретировать своему «хозяину», Диме, то бишь, происходящее, хотя с виду, ничего и не происходит. Это за гранью понимания и возможностей человеческого разума или сознания. Снова провал и скребберы расходятся, при этом из знакомых эмоций и ощущений, только довольство и лёгкая озадаченность. Остальное, словно во мгле.
И так в каждом из мысле–образов…
В том, который передал серый скреббер, с образом мамы, кроме угрозы Дима так и не смог ничего разобрать. В другом, где Нестор убивает маму, вообще что–то невероятное! Страх! Скребберы, оказывается, могут бояться! Но и полны решимости, полны каким–то отчаянным нежеланием подчиниться, сопротивляются чему–то! Чему–то настолько… настолько необъятному и далёкому для понимания, что сознание Димы уходит в пике и он всегда выпадает из состояния «созерцания» с ощущением, что побывал… если не в Бездне, то на её краю… даже воздуха вдохнуть не хватает поначалу, настолько это ощущение ГЛОБАЛЬНО необъятное! И это всего лишь взгляд на Нестора с окровавленной рукой–пикой!
И только, наверное, раза с третьего, просматривая этот мысле–образ, Дима понял, что Историк и сам не осознавал даже толики могущества этого человека! Да и человека ли?! По ощущениям, которые доступны Медоеду, как пусть и не совсем обычному, даже в сравнении с иммунными, но человеку, Нестор в момент убийства матери «выглядел»… какой–то невероятной по мощи стихией, на которую и взглянуть–то страшно! Страшно настолько, что тянет обмочиться и стать песчинкой, лишь бы эта Слепая Мощь не обратила свой взор на тебя! Что это, Дима попросту не мог понять. И на ЭТО он собирался рыпаться?! Вот ЭТОМУ он собирался противопоставить себя, мелкую, даже не букашку, пылинку?! Вообще не смешно…
«Разбирал» так же одну из картинок с отцом, но там, кроме исходящей от него злобы, безумия и всепоглощающей ненависти ко всему живому ничего не чувствовалось. Ощущения же самого Близнеца, в тот момент, всё так же были далеки от понимания человеческим разумом, а из знакомого, некое подобие жалости, острого желания помочь и какой–то наивной озадаченности с толикой обиды. Как всё это совместить, Дима не понимал. Это бесило и злило. Бесило осознание своей физической немощности, злило осознание, что выше головы не прыгнуть. В самом ведь деле, нельзя отрастить себе неведомый орган, который расширил бы восприятие…
Но при этом Дима сдаваться и не собирался, припоминая слова того же Историка о потенциале, который тот видит в парне. Не забывал и слова отца, который говорил, что сын уже превзошел его и это не предел. Ну и оставалась надежда, что он, рождённый в Улье, всё–таки обладает большими возможностями, чем остальные, гости в этом мире. И эти возможности необходимо понять и реализовать.
Впереди… вечность…
Но всё это о высоком и подчас недоступном для понимания. В обычном же, привычном и понятном бытие, Диму окружала сплошная скукота, сутками напролёт. Двигался лесами и полями, напрямик, строго на Запад. Разнообразие вносила, иногда, возможность какое–то время ехать на транспорте, неважно каком, легковушка ли, грузовик. Становилось чуть веселее от ощущения большей беззащитности, наверное. Всё же, когда идёшь пешком, отреагировать на резкое изменение обстановки гораздо проще, чем когда едешь в рычащей двигателем на всю округу, железной коробке.
Автомобили Медоед находил, естественно, на попадающихся изредка кластерах с частью города или деревни. И то, если удавалось найти целую, обычно все машины оказывались раздолбаны или измяты заражёнными. На таких сотах снова просыпался исследовательский интерес, всё же «ту» жизнь Дима совершенно не знал. Бродя по уже опустошённым тварями улицам, он заходил в магазины, иногда, в квартиры, просматривал книги, журналы. И пытался представить, как это, жить без Споры, без Даров, без заражённых и без постоянно ощущаемой угрозы со всех сторон. И не мог этого сделать, не получалось представить сытую, в безопасности жизнь, где основной проблемой является не добыча спорана на живчик и выживание, а, например… да хрен знает… Дима не мог даже этого придумать, НАСТОЛЬКО он не знал «той» жизни. И это тоже являлось для него чем–то запредельным. Но в этом случае, обидно не становилось, Дима ведь дитя Улья, рождён здесь.
Изредка обнаруживал и следы деятельности иммунных. То там магазин разграблен, то гильз насыпано и вокруг полно останков заражённых и людей с обрывками амуниции и сломанным оружием. Специально даже искал охотничьи магазины или полицейские участки, места, которые иммунные, обычно, стараются размародерить в первую очередь. Часто находил такие места пустыми и со следами быстрого «обноса». Самому–то Медоеду боеприпасы, в общем–то, были ни к чему, за все эти два месяца, автоматом пользовался, от силы, раз пять–шесть, и то, больше для поддержания навыка. Да и зачем громкий автомат, когда есть верные Крюки и Дары? Да, для обычного иммунного, конечно, оружие, это первейшее средство выживания, но для Димы нет, он «перешагнул» эту ступень, для него оружие, второстепенный инструмент. Огромное преимущество, если вдуматься. Даже вот так, выкинь его голым, Дима выживет.
Поделиться книгой: