Сотник из будущего. Северная война

Погоня долго себя ждать не заставила и буквально через несколько ударов сердца на противоположный берег выметнулось два десятка преследователей.

– Бей! – раздалась команда старшего пятёрки, пожилого охотника Элокуу, и в набегающих к ручью врагов устремился залп метательных сулиц. Всего на пару минут задержала эта пятёрка настигающих погоню шведов, вся до единого пав замертво на ручье, но как раз этого-то времени и хватило, чтобы пластуны, ступая след в след за своим проводником, зашли в зыбкое болото.

Крайним отступал Йибу. Ему приходилось следить за своим псом, которому болотная вода порою не давала никакой опоры для лап, и нужно было приглядывать за спиной, потому что на проторенную, и от того хорошо видимую дорожку, уже начали выходить их преследователи.

– Не уйти нам, старший, след хороший мы врагу оставили, всё равно они нас настигнут по нему, – оглянувшись, с тоской проговорил Анди, совсем молодой проводник из местного рода. – Сколько людей потеряли, чтобы вот тут вот в этом болоте сгинуть!

– Не хнычь, парень, – хрипло возразил ему Микко, – Мы ещё пока живы!

И он перетянул сыромятные ремни на руках у пленного покрепче. Тот уже очнулся и пару раз уже попытался вырваться, успокоившись только лишь после несколько тяжёлых затрещин Калевы.

Небольшой островок, поросший высокой пожелтевшей травой, кустиками багульника и кривыми тонкими сосёнками, дал такой необходимый отдых отряду, но нужно было уходить ещё дальше. Преследователи подошли вплотную, и их сдерживали теперь только лишь луки пластунов, но под мелко моросящим дождём и от болотной сырости их тетивы снова промокли, сильно растянувшись, а вот со стороны шведов уже пару раз щёлкнул арбалет, и теперь плечо Калевы здорово саднило, распоротое арбалетным болтом.

– Уходите, командир, мы с Арно постараемся придержать этих, – и Йибу кивнул на мелькавшие за болотными кочками фигуры, – Если что, расскажите нашим в бригаде и родителям, как у нас тут всё было, – парень наклонился и почесал грязный загривок своего четвероногого друга.

Калева помолчал, положил ему руку на плечо и тихо прошептал:

– Спасибо, Йибу, но мы с тобой не прощаемся. Скоро на землю сумерки опустятся, и тебе тогда полегче уйти будет. Вы только лишь по болоту с Арно пройдите и сами повнимательней будьте.

– Уходим, братья! – и маленький отряд потянулся дальше по своей тайной тропе, толкая впереди себя пленного.

– Держи, Йибу, это лук Васси, – проходящий мимо него Микко протянул ему закрытый налуч, – Брат всегда хорошо за ним ухаживал, тетиву и дуги вощил, да ещё и жиром отменно смазывал. Перед самым нападением он его мне отдал, говорит, только мешать в ближнем бою будет. Ну вот, глядишь, стрел пять или шесть с него, и ты теперь сможешь послать, пока он так же, как все наши, не отсыреет. Ты береги его, Йибу, потом мне обратно отдашь!

И легонько стукнув по плечу товарища, Микко пошел вдогон за всеми. А Йибу начал готовиться подороже продать свою жизнь, свеи всё ближе подкрадывались к его островку.

Через два дня на измождённых до предела пластунов Калеву, Васси, охотника проводника Анди и перегоняемого ими пленного шведа наткнулся передовой дозор карельского войска, идущего от Ладоги и с берегов Вуоксы.

Старший войскового дозора Онни с огромным трудом узнал в промокших до нитки, грязных, замерзших до полусмерти людей своих бойцов из пластунского карельского взвода их Андреевской бригады.

– Разбить костры, отогреть ребят, горячим напоить, накормить жидким, раны промыть и обработать, – поступила команда от командира.

И запылали костры под булькающим на огне котлом.

– Главное за вот этим, командир, хорошо приглядывайте, – кивнул осунувшийся и исхудавший Калева на пленного, осматривая своё раненое плечо, – То воин из шведского отряда. Шустрый и прыткий он, однако. Три раза по пути сюда пробовал сбежать, да всё как-то неудачно. Другого прибили бы давно при побеге, а этого всё терпели, уж больно дорого он нам стоил, Онни! Чтобы его сюда притащить, наши ребята Ййбу, Васси и Юури из пластунского взвода свои головы сложили. А сколько ещё наших охотников полегло, ту свейскую погоню сдерживая!

– Вот так дела! – протянул взводный, – Об этом нужно срочно вождям сообщить, это дело очень серьёзное! Отдыхайте, братцы, вы своё дело уже сделали, – и, крикнув пару своих охотников, отошёл с ними в сторону.

День спустя немного пришедшие в себя пластуны сидели у походного костра военных вождей от трёх карельских родов и рассказывали им обо всем том, что с ними произошло. Через день на их объединённое войско вышло с десяток уцелевших в недавнем нападении охотников и с дюжину сбежавших пленников, воспользовавшихся возникшей на тропе сумятице. А уже ночью к походным кострам вышел, спотыкаясь, измождённый Йибу, неся в руках своего неразлучного Арно. Оба они, человек и пёс, были серьёзно ранены и потеряли много крови.

– Держи лук брата, Микко, я из него троих врагов точно положил. Отомстил и за его хозяина, и за всех наших, – и, прохрипев это, свалился наземь без сознания.

Сумь и Емь карельскому войску настигнуть не удалось, они дошли до берегов озера Сайма, где погрузились на речные челны со всей добычей и пленными, а затем уплыли на дальние западные его берега, а продолжать погоню по воде было попросту невозможно.

Через два дня поздняя оттепель сменилась морозом, а моросящий дождь – обильным снегопадом. И очень скоро сугробы покрыли обгоревший частокол и сгоревшие чёрные остовы от строений карельского селения, разрушенного недавним набегом.

Южному карельскому роду Роукколо быть. Пройдут годы, и отстроится новое селище вместо разрушенного. Главное, что уцелели те, кто сможет это потом сделать, а родственные рода им в этом добром деле помогут.

Возвращение участников набега на карел было подпорчено последним нападением в скалистой пади. Потеряв полтора десятка своих воинов и пару десятков пленников сбежавшими или убитыми при побеге, вожди из финских племён вдоволь наслушались о себе нелестных отзывов от шведского ярла. Во всех своих неудачах рыжебородый Ральф винил только лишь своих нерасторопных союзников, с удивительной самонадеянностью и пренебрежением относящимся к военным опасностям.

Из пяти десятков его людей назад с ним возвращалось менее трёх, да и сам он получил рану от стрелы в том болоте, куда его воины загнали карел. Одно лишь радовало, что болото то было настолько гиблым и не проходимым, что выбраться из него живыми явно не было никакой возможности никому. А вот за свои потери ему теперь придётся объясняться перед высокими людьми в Уппсалле, и осознание этого выводило ярла из себя.

По одной из главных рек Карелии Вуоксе, к замёрзшему Ладожскому озеру шёл большой зимний караван. На санях двигалось в сторону Великого Новгорода большое посольство от карельских родов. Шло оно с дорогими дарами и с предложениями о совместном походе с русской дружиной на своих обидчиков, на западные финские земли.

В одних санях под надёжной охраной везли шведского воина Лоренса, как доказательство злого участия соседского королевства в его враждебных делах на востоке.

Попутно, этим же караваном в свою бригаду возвращались с прерванной побывки два десятка карел, а с ними ещё два раза по столько же из тех молодых охотников, что шли проситься на ратную русскую службу. Пошло бы их и больше, но валитам самим были нужны хорошие воины, поэтому вырвались из родов лишь самые отчаянные и те, за кого поручились их семьи, отдарившись к тому же перед старейшинами мехами.

Глава 8. Князь и княжич Торопецкие.

В комнатах десятков было тепло и уютно. Третий курс ратной школы был по своей сути старшим. Впереди него был только лишь четвёртый – выпускной, а уже дальше шло только распределение по строевым сотням да сама служба в бригаде. Быт «старшаков» разительно отличался от быта «головастиков-первашей» или от тех же «скворцов» – второкурсников.

«Мелочь» располагалась в огромных комнатах-казармах на всю сотню курса. Койками им служили двухъярусные нары, тесно выстроившиеся по ней ровными линиями. Из личного же имущества были только стул-тумба с полочками внутри, ну и ещё форма – одёжа, что укладывалась ровненько ночью на эту тумбу.

«Старшаки» жили вполне себе, так скажем, по-барски. Каждый их учебный взвод занимал отдельное и довольно большое помещение, разделявшееся посередине тонкой перегородкой. У каждого десятка теперь уже было по своей отдельной комнатке, называемой здесь в школе необычно – кубрик. В общем коридорчике каждого старшего взвода стояла небольшая печурка, на которой всегда можно было что-нибудь приготовить или же, к примеру, разогреть. Да даже просто можно было её подтопить полешками и посидеть здесь же вечером рядышком, прижимаясь в блаженстве к её горячему каменному боку и отогреваясь после пронизывающих ветров полигона. Или же, отходя от лютой стужи ночной караульной службы, проводимой зачастую в секретах, среди лесных сугробов. Так-то тепла и пищи было, конечно, и так в достатке, никто даже и не думал жаловаться на какие-нибудь неудобства, но всё же, кто же из молодых и растущих парней откажется, когда от лишнего приварка, или же от душевной компании со своими верными друзьями товарищами, тем более возле своего уютного огонька. С теми ребятами, кто только недавно прикрывал твоё плечо в лютой битве и с тем, с кем ты делил хлеб/соль эти последние три года и, сроднившись так, словно бы родился с ними в одной семье.

Воинский порядок ребята давно не нарушали, словно сжившись кожей со своей службой, а взводные дядьки ветераны были уже для них больше старшими товарищами, чем суровыми и непререкаемыми командирами. Нет, «на орехи» от них порою, конечно же, доставалось. И пропесочить, пройтись по завравшемуся или провинившемуся курсанту они могли как положено и от души. Но всё равно чувствовалось, что ведут они себя с «третьяками» уже как с молодыми воинами, а не как с сопливой и глупой пацанвой. Да и шутки ли, весь третий курс одел по осени зелёные воинские погоны с беретами и щеголял теперь с колодками от медалей или даже крестов на куртках, а кто даже и планки за ранения одел.

Проявили себя, так сказать, заслужили! За дело перешли в разряд воинов «трятьяки»! Так что, было, было им теперь законное послабление, вот и пользовались они им по праву.

А ребята, и правда, изменились. Появилась в них какая-то хищная хватка и цепкость, глаз стал острым, а движения расчётливыми. Вроде бы и смеялись они так же дружно как раньше, и песни пели развесёлые, хороводились в слободке на отдыхе, а глаза-то всё видели вокруг, все они рядом примечали. Ухо каждый звук чувствовало и проверяло, а нет ли в нём опасности какой?

Или поглядеть на них при обязательной ежедневной пробежке. Бегут «перваши головастики», в разброд бедолаги бегут, топают, дышат в запале как загнанные лошади, гоношатся сами, шарахаются от каждого крика дядек воспитателей, мучаются малыши. А «третьяки» словно большой стаей волков бегут, след в след, ряд в ряд, только лишь глухое шуршанье меховых сапожек по прибитому снегу слышится. И улыбки у них искренние, когда их строй малышей «головастиков» обгоняет. Сами ведь такими были два года назад, что уж тут, помнят они всё.

Бежит Славка, сил уж нет дальше бежать, так бы и сел сейчас на обочине да взвыл бы по мамке с бабками и по былому своему привольному житью в княжьем тятином тереме. Третий месяц уже как притирается он к такой жизни бок обок с Ваньками, Никитками, Первушами да Вторушами из сиротских, крестьянских, посадских или дружинных пацанов. Не ладится служба у него, ничего-то у Славки не получается пока. Если бы не строгое тятино поучение, что знать он не хочет слабаков, да ещё пара его изрядных порок, когда он поябедничать на излишнюю суровость воспитателей к нему подошёл, так уже давно бы всё бросил бы и к мамане в терем сбежал. Но и тут всё было против княжича, понесла княгиня Анна, живя супругом Давыдом Мстиславовичем в отдельном тереме, что стоял совсем рядом с усадьбой.

Самому же князю стало гораздо легче от всего того лечения, что ему тут приписали, да ещё к тому же и весьма строго контролируемого.

«Вот, видать, и «спелись» родители, младшенького-то ожидаючи и уже заранее его любя, да забыв тут же про своего старшенького сына горемыку, отдав меня в суровое воинское обучение,» – всхлипывал на бегу от таких вот невесёлых мыслей и кручинился думая думу тяжкую княжич Славка.

– Подтянись! Ты ещё соплю на грудь повесь, будет она у тебя как медальная колодка на ней смотреться, – проревел вездесущий взводный дядька Матвей, а в строю звонко засмеялись.

– Весело вам огузки! А ну упор лёжа принять! Делай раз, делай два, девай раз, делай два, ниже грудь, ниже, снега все касаемся! – и опять понёсся отсчёт отжиманий.

«Тяжко, как же тяжко, теперь все из-за меня ещё вот мучаются, – думал маленький Торопецкий княжич, молча роняя слезинку в снег.

А мимо, шурша сапожками, пробегал ровный строй «старшаков».

– Ничего, ребята, держитесь, будет и на вашей улице праздник, всего через месяц рождественские каникулы, а уже через полгода в «скворцы» перейдёте. Держитесь, пацаны! – неслось от пробегающего мимо строя.

После ужина и часа обязательной чистки, подгонки, починки формы и уборки в спальном расположении, у «головастиков» была пара часов вожделенного свободного времени. Проводили они его каждый по-разному, но все с лёгкой душой, отдыхая от своих тяжких забот. А вот неудачники типа Славки проводили его кто с половой тряпкой, кто с ножом для чистки репы, а кто и вовсе с лопатой или метлой, отрабатывая полученные ими ранее «наряды вне очереди».

«Не управлюсь я до отбоя, опять этой ночью не успею выспаться,» – грустно подумал Славка и посмотрел на заметённую снегом дорожку, ведущую к зерновым амбарам.

– Что приуныл, Славка, а ну подвинься чуть в сторону!

Раздавшийся из-за спины голос заставил мальчишку вздрогнуть, и он с удивлением оглянулся назад. Позади, бесшумно подойдя, стоял крепкий и высокий парень лет эдак пятнадцати, в зелёных бойцовских погонах на полушубке с двумя лычками и с тремя курсовыми нашивками на плече.

– Двинься, двинься чуть левее говорю, ты что, весь плац собрался тут сегодня чистить?

Он взял наизготовку принесённую с собой лопату и споро ей заработал.

– Да не надо, я сам, – покраснел мальчишка и попробовал было боком отодвинуть помощника.

– Ты со мной что, тут побороться что ли решил, или тебе просто снега сейчас жалко? – буркнул третьяк и заработал ещё сильнее таким народным армейским инструментом.

– Ничего мне не жалко, чё его жалеть-то? Ещё столько же к утру нападает, – пробормотал Славка и тоже впрягся в такую ставшую уже привычной работу.

Не зря через семь с половиной сотен лет скажут, что два солдата и лопата заменяют экскаватор! Военные – это, братцы, сила! Уже через час вся та работа, которая у Славки бы растянулась часа эдак на три с хвостиком, была ими вся досрочно закончена.

– Давай, иди «наряд» сдавай дежурному командиру и быстрее бегом спать, – улыбнулся пацану разрумянившийся старшак, – Что, я сам не помню, как на своём первом курсе спать и рубать всё время хотелось? Все через это проходят, так что, нормально всё…

– Спасибо вам, господин капрал, – пролепетал еле слышно Славка, – У меня третий вечер уже в этих нарядах проходит, думал, что сегодня аж полночи тут ковыряться буду. Как вас звать, величать то?

– Да хватит тебе выкать-то уже! Осипом меня зовут, а друзья, стало быть, Оськой величают, – засмеялся «третьяк», – Держи руку, будем знакомы, Славка, – и он искренне улыбаясь, протянул ему свою.

– Вячеслав…Славка, – поправился мальчишка, вновь покраснев, и крепко пожал протянутую ему ладонь.

– Ну ладно, беги, давай сдавай уже наряд. Взвод-то какой хоть у тебя? – крикнул Оська вслед малышу.

– Двенадцатый, – откликнулся тот, останавливаясь.

– Ладно, беги, беги уже, завтра зайду вечером после приборки, гляди только новых нарядов не нахватай, – усмехнулся третьяк.

– Ни за что! – мотнул мальчишка головёшкой и припустился в сторону штаба.

– Эх, молодёжь, «ни за что» ещё говорит, молодо-зелено, – проворчал умудрённый жизненным опытом Оська и зашагал с лопатой на плече в свою казарму.

– Да ладно, дядь Матвей, опять, что ли наряд вне очереди Славка схлопотал? – удивлялся на следующий день в расположении казармы первашей Оська, – Вот ведь ему везёт как облупленному, что не вечер, так работу работает вместо отдыха!

– Да уж, трудолюбивый работничек, – усмехнулся взводный воспитатель, – Отличиться, видишь ли, он сегодня у нас захотел. Я на наклонных брёвнах их послал тренироваться перебегать, а перед тем говорю, чтобы лёд сверху у них скололи. Ну, этому-то ведь выделиться надо было перед всеми, по скользкому решил перед всем взводом побегать. Вот и набегался на синяк и на наряд вне очереди.

– Ну и суров же ты, дядька Матвей! Малец хотел себя мужчиной показать, а не слабаком, как обычно, а ты ему опять наряд влепил, – замотал неодобрительно головой Оська.

– Ну, ты там, советчик! – обозлился ветеран, – Сам-то давно ли по нарядам летал? Всё он советует мне тут.

– Виноват, господин сержант! Исправлюсь, господин сержант! Разрешите идти, господин сержант! – словно тупой болванчик с пустыми выпученными глазами забормотал Оська.

– Ну ладно, ты это, не дуйся на меня, – нахмурился взводный, – И не придуривайся тут, перегнул я, извиняй, если что. Но и меня ты тоже пойми. В мальчишках ведь не только решительность и смелость нужно вырабатывать, но и умение в подчинении приказам. Один раз он приказ не выполнит, и у него это легко прокатит, другой тоже так же удачно пролетит, а на третий уже такое может случиться, что весь его десяток или даже взвод от такого небреженья пострадает или даже кровью умоется. Сам ведь уже не головастик давно, в бою вон был, смерть видел, так что понимать должен! Мальчишка-то он неплохой, конечно, нашей ведь дружинной, воинской закваски парень, только вот надо всё его шелуху с него сначала снять и встряхнуть ещё, как следует, чтоб вся это его блажь напрочь отлетела. Вот и получится тогда из Славки вполне даже годный воин и командир. Подожди, он ещё тобой будет командовать, в походы ратью водить, – и улыбнулся эдак лукаво.

– Да я разве против, дядька, – усмехнулся Осип, – Пущай командует, тем более, если из пацана хороший командир потом получится. Где наряд-то свой отрабатывает ныне бедолага?

– Сегодня он на кухне трудится. Там, куда до него всяким там помощникам не добраться, – хитро улыбнулся пожилой наставник, – А то, знаешь ли, что-то со снегом у него уж больно легко начало в последнее время получаться. А на общей-то кухне Миронья махом любого постороннего помощника своей скалкой наладит, так что самому ему теперь там работать придётся, самому!

– Ну ладно, дядь Матвей, пора мне, – быстро засобирался покрасневший Оська, – Я ещё завтра вечерком загляну! – и выбежал из казармы на улицу.

В госпиталь усадьбы княжья чета засобиралась вместе. Идти до него было всего ничего, около трёх стрелищ по деревянным мосткам от княжьего теремка, что стоял в сосновом бору. Потом только через слободку пройти, и вот уже она, Андреевская крепость высится своими свежими крепкими стенами. А там по подъемному мосту вовнутрь и за бригадным штабом налево было уже лекарское царство. Командовала всей лекарско-медецинской частью сержант Елизавета Васильевна. В её введенье были и травница-повитуха тётка Агафья с парой сведущих в этом деле подручных бабулек, и десяток войсковых санитаров под командой капрала Екатерины, да ещё и два скотних лекаря из многоопытных степняков берендеев.

Княгиня сразу же ушла на женскую половину, а Давыд Мстиславович пошёл на традиционную пытку в лекарскую комнату, где каждый день безо всякого пропуска уже три месяца подряд его пичкали всякими горькими порошками, поили горячими травяными отварами и топлёным нутряным медвежьим да барсучьим салом. И кроме всего вот этого, заставляли его ещё подолгу дышать всей грудью над парящими горшками с чем-то солёным и весьма дурно пахнущим. К лечению пришлось отнестись со всей серьёзностью, один лишь раз князь решил пропустить процедуры, закапризничав с устатку, как к ним лично явилась главная лекарша поместья и что-то там долго объясняла Аннушке в женской светёлке. Последствия разговора были для Давыда весьма суровыми, и больше уже попыток пропустить лечения у него не было. Два раза в седмицу, помимо того, для него проводили особые банные процедуры, где князя натирали маслами, парили и мяли на горячих плитах дюжие парщики, распаривали затем в жарком и влажном хамаме и хлестали берёзовыми да можжевельниковыми вениками в русской парной.

Князь ожил, серость с его лица ушла, уступив место лёгкому румянцу. Не было уже того постоянно мучающего и надсадного кашля и той боли, что мешала ему дышать всей полной грудью. Уже пару раз порывался он закончить здесь всё и уехать к себе в Торопец, ибо душа болела за свою вотчину, и дел там было у него немерено. Но каждый раз он встречал суровый отговор Сотника и упрёк в том, что договор был лечиться до лета, а бросать начатое, так это «все труды, коту под хвост».

На прошлой же неделе после парилки сидели они в сторонке, завёрнутые в полотно, пили из канопок горячий травяной чай и смотрели, как с радостным смехом плещется в бассейнах детвора первого курса ратной школы, у кого этот день был помывочным.

– Привык Славка-то уже, Мстиславович? – спросил князя Андрей, видя, что тот внимательно наблюдает, как резвится вместе со всеми и его курсант княжич.

– Да привык почти что, Иванович. Первое время с воскресной побывки чуть ли не вожжами его гнать на понеделишное утреннее построение приходилось. Всё нытьём вон своим мать жалобил. Аннушка потом по пол дня в светёлке плакала, на меня словно на изверга глядючи. Ничего-о, сейчас уже сам бежит из терема пораньше, лишь бы в строй курса успеть встать. Дядька взводный Мартын молодец у него, никаких скидок для княжьей крови не даёт. Да я и сам его в том настойчиво просил. Теперича в субботу, после обеда, как на выходной прибежит, так до вечера про своих друзей школьных рассказывает, все трещит балабол, не умолкая. Да про науки дивные и всякие там проказы мальчишеские пересказывает. Как же, у него ведь теперь своё обчество, антире-есы, – пробасил князь с усмешкой.

– Ну вот, а ты всё уехать норовишь, – усмехнулся Андрей, – Не долечился сам, сын вон к новой службе привыкает, супруга опять же. хм. под постоянным приглядом тут. Так что, до июня, Мстиславович, извини, ты мой дорогой гость и пациент, м-м-м… правильней сказать, излечааемый, вот. Ну не шуточное же у тебя ранение-то было, никак его нам нельзя запускать, буквально ведь давеча в июне, вспомни, что только было-то?

– Ну да, доходил уже, считай, – кивнул сокрушённо князь и отхлебнул травяного взвара.

Посмотрел Андрей, как воспитатели повзводно заводят пацанву в парную, и сам вспомнил историю из той своей семьи такого теперь далёкого двадцатого века.

Дед его, Иван Платонович, великую войну встретил в сорок первом и прошёл её всю, обороняя Одессу и Кавказ. Освобождая от германцев и их союзников Донбасс, Украину, Польшу и все балканские станы. А победу встретил уже в мае сорок пятого в далёкой Австрийской Вене.

Воевал дед Иван простым солдатом, поэтому и хлебнул он окопной жизни изрядно. Не раз он был ранен в боях и контужен. Медали с орденом заслужил, но и болезнь грудную от всякой сырости и неустроенности пехотного быта там же заработал.

Демобилизовали его домой с первой партией, и вернулся он к себе в Башкирию на Южный Урал. На приёме у пожилого сурового доктора выслушал Ваня себе суровый приговор. Врач тот был сам из фронтовиков, поэтому юлить перед ним не стал.

– Прости солдат, – сказал он ему, – Судя по всему, тебе недолго жить осталось, все твои лёгкие хворобой поражены. Так что, приводи все свои дела в порядок, ну а там уж как сама судьба дальше решит, но медицина, похоже, тут, Иван, уже бессильна. Лекарства я, конечно, тебе выпишу, но…

– Всё ясно, – ответил солдат, одёрнул гимнастёрку и ушёл в родное село Аникеевку, что было в двадцати километрах от города.

Так бы и схоронили, наверное, Ваню под красной звездой, но дед Ахмет, башкир и друг отца, сказал фронтовику прямо:

– Жить будешь, парень, но для того перебирайся-ка ты в мой дом, туда, к овечьей кошаре. Будешь там помогать мне овец пасти и свою грудь как нам предки наказывали, будем править.

Август, осень сорок пятого, всю весну и всё лето сорок шестого года Ваня пас овец и ухаживал за ними на свежем воздухе. А ещё, прошу простить меня, уважаемые защитники животных, делал то, что и приказал ему делать для его лечения умудрённый вековым опытом старый башкир Ахмет. На тех холмах, где паслись овечьи отары, ловил он силками сусликов и сурков и вот их-то сало и жир, растопленный прямо тут же на костерке в консервной банке, пил горячим каждый день Иван.

Ни в коем случае не для совета, Боже упаси. Не говорю, что так можно лечиться, а только лишь, чтобы поведать реальную семейную историю, веду я сейчас этот рассказ.

Однако, в начале августа сорок шестого года опять пришёл фронтовик к тому же врачу, у которого был он всего-то год назад. Глазам своим не поверил, глядя на довольного и розовощёкого молодого мужчину, стоявшего перед ним, доктор. И ещё долго поражённо смотрел на рентгеновские снимки, когда тот ушёл к себе в деревню. Вот тебе и «как судьба дальше решит». Судьба-то судьбою, однако, человек ведь её сам своими руками строит.

Прожил Иван Платонович после того ещё почти что четыре десятка лет. Трёх детей они с женой Анастасией родили, вырастили, выучили и в достойные люди вывели. Шкодливых же своих внуков хворостиной он почти что до семи десятков годов гонял. И было одно у них спасение – это забираться под койку. Трудно было наклоняться деду, фронтовые раны ему мешали. Осколки от германской мины почти что до самой смерти выходили из спины, лёгкие же никогда больше уже не беспокоили старого солдата.

И да, сурки и суслики прекрасно живут всё на тех же горках, что и прежде, и никто их там, в общем-то, не обижает…лекарства-то в нынешнее время вон сколь много эффективного.