Я пел прошлой ночью для монстра

Было бы таким облегчением умереть.

В этот момент я обычно просыпаюсь.

Мне снится не только этот сон. Есть и другие. Как во мне может уживаться столько снов? Как они вмещаются в меня? С той минуты, как я сюда попал, мне кажется, что я все время сплю. Дошло до того, что я не хочу засыпать, но настолько выматываюсь к концу дня, что глаза закрываются сами собой.

И я засыпаю. И вижу сны.

Сплю и вижу сны.

Сплю и вижу сны.

Снова и снова. Из них состоят все мои дни.

Вот где я живу сейчас — в стране снов.

Иногда я просыпаюсь посреди ночи от страха. Иногда просыпаюсь от плача. Сны выматывают меня, и мне это ненавистно. Все мои сны полны крови, и в них всегда есть нечто, желающее причинить мне боль. Это монстр. Я никогда не видел его, но знаю — он есть.

Он приходит ко мне по ночам.

Один из моих соседей по комнате, Рафаэль, разбирается в монстрах. Нет, он не говорит о них, просто я это знаю. Люди, у которых есть монстры, узнают друг друга даже без слов.

Однажды ночью Рафаэль, сев на мою постель, разбудил меня от кошмара.

— Все хорошо, — прошептал он. — Это лишь плохой сон.

Я ничего не ответил — ждал, когда перестанет бежать мое сердце. Иногда оно бежит быстрее моих кровоточащих стоп. Когда оно успокоилось и утихло, я сказал Рафаэлю, что мне нужна сигарета.

— Постарайся снова уснуть, — возразил он.

— Ты побудешь со мной? Пока я не усну?

Он промолчал, но остался рядом.

Я вел себя как маленький ребенок. Черт. Но меня не переставая била дрожь, и я боялся, что Рафаэль уйдет. Я заснул, убаюканный его дыханием. Утром он спросил, что мне снилось.

— Я не помню, — ответил я.

— А ты постарайся вспомнить.

— Зачем?

— Затем, что иначе тебе не станет лучше.

— Ты что, скооперировался с Адамом?

Покачав головой, Рафаэль улыбнулся.

— Ну хорошо, — сказал он. — Просто знай, что я переживаю за тебя. Мне не безразлично, что с тобой будет.

Он едва меня знал, но я поверил ему. Я не боялся его. И, говоря по правде, мне нравилось, что я ему нравлюсь. Наверное, он изменит свое мнение обо мне, когда узнает поближе. Но кто ему это позволит?

— Ты слышишь меня, Зак? Я переживаю за тебя.

— Окей, я не против. Но мы можем не говорить об этом? Пожалуйста. Ты не против?

— Не против.

2

Что мне нравится в Рафаэле, так это то, что он хороший парень. По-настоящему хороший. По-мистер-гарсиевски хороший. В первую свою ночь в кабинке номер девять он плакал. Плакал тихо и приглушенно, и я чувствовал на сердце печаль. Дело в том, что у нас с Рафаэлем одинаковые проблемы со снами и нас это чертовски печалит. И сближает. Ему полтинник с чем-то, а мне только стукнуло восемнадцать, но мы с ним сидим в одной лодке и нас несет стремительным потоком бушующей реки. Мы отличаемся только в одном, и это не разница в возрасте — в том, что он усиленно пытается вспомнить, а я усиленно пытаюсь забыть.

Еще мы схожи тем, что он ненавидит себя. Я тоже ненавижу себя. Правда мне кажется, что в глубине души Рафаэль устал от ненависти к себе и хочет покончить со всем этим я-ненавижу-себя дерьмом.

Эти сны… я ни с кем о них не говорю. Ни с Рафаэлем, ни с кем-либо из группы, ни с Адамом. Да, да, я знаю, что мои сны — навязчивые. Так их здесь называют. Один психо-врач как-то спросил меня:

— Тебе снятся навязчивые сны?

— Не совсем понимаю значение этого слова, — взглянул я на него.

— Повторяющиеся и настолько реальные, что мучают тебя, даже когда ты не спишь.

— Снятся, — признался я.

— Хочешь рассказать мне о них?

— С чего бы это?

— Такие вещи нежелательно держать в себе.

— Может и нет.

— Хорошо бы ты о них с кем-нибудь поговорил.

— Для кого хорошо?

Он проигнорировал мою неподатливость. «Неподатливость» — слово, которым в этом месте очень любят оперировать. «Неподатливый» — мягко говоря, ведущий себя как засранец. Этот психо-врач тоже вел себя как засранец, так что мы были квиты. Лучше я не буду говорить об этом, а то заведусь. Мне он не нравится. Сильно не нравится.

Есть вещи, о которых я не люблю говорить, и этого не изменить. Нужно отдать должное этому психотерапевту — он понял, что лучше сменить тему разговора, но записал что-то в своем блокноте. Я знал расклад. Все, что он запишет в блокноте, станет известно Адаму. Рано или поздно Адам, конечно же, поднимет вопрос о моих «навязчивых снах». Адам любит докапываться до сути моих проблем во время наших разговоров, или до сути вещей, которые считает моими проблемами. Он строит догадки на мой счет, и я надеюсь, он оставит их при себе.

Иногда мне кажется, что здесь навязчиво всё и все. Мои сны не оставляют меня в покое, Адам не оставляет меня в покое и все остальные психотерапевты не оставляют меня в покое. Даже мои соседи по комнате — Шарки и Рафаэль — не оставляют меня в покое.

Я здесь уже три недели. До этого я был в другом месте — в больнице. Ничего не помню об этом кроме того, что был серьезно болен. Иногда мне снятся сны о том месте. Все одеты в белое, стены — белые, простыни — белые и пижама на мне тоже белая, что довольно странно, так как я никогда не ношу пижамы. Все ослепляюще белоснежное и, кажется, находится в вечном движении. Мне хочется зажмуриться. Я без сил, перед глазами все расплывается, и меня кто-то зовет.

И вот однажды я проснулся, лежа в кровати номер три. В кровати номер три в кабинке номер девять. Помню, психотерапевты задавали мне много вопросов. Помню, как говорил с Адамом. Он был добр ко мне и так ласково обращался, что мне хотелось плакать. Адам неплохой человек, но он никак не отстанет от меня. Все время приходит и допытывается. На кой ляд ему дались мои воспоминания? Что он ко мне с ними пристал?

Когда я только сюда попал, персонал показал мне окрестности. Здесь с пятнадцать кабинок, расположенных вокруг главного здания, где мы едим и по желанию проводим время. Куча народу торчит там, но я не один из них. Есть люди, которые не переносят одиночества. Я же его люблю.

Адам говорит, что я одиночка.

Я никак не комментирую некоторые из его заявлений. Если я хочу торчать в своей кабинке номер девять, то что в этом, блять, такого плохого? У меня отличная кабинка.

3

Они разрешают нам курить. Не то чтобы они это одобряют, но все понимают, что у нас есть проблемы и похуже. Да, курение вредно для здоровья. Да, они тут ведут курс «Бросай курить». Мне по барабану.

Курить разрешается только в строго отведенном для этого месте. Все называют его «курительной ямой», хотя, это, конечно же, никакая не яма. Я купил у Шарки две пачки сигарет, когда он у нас появился — он сюда попал через десять дней после меня. К этому времени я уже без курева подыхал. Шарки двадцать семь. Он настоящий болтун — болтает, болтает, болтает. У меня крыша от него едет. Первые несколько дней я жил в кабинке номер девять один, и мне это было по душе.

Я хожу на все назначенные мне групповые занятия. Для меня это почти как школа, только без отметок. Я совсем не против послушать психотерапевтов и крезанутых. Крезанутые по своему очень интересны. Интересны в я-нахер-в-шоке-от-них смысле. Они расстраиваются, злятся, горячатся и все такое. Не то чтобы это было чем-то таким невообразимым, но я присоединяться к ним и проявлять свои чувства не собираюсь. Хватает и того, что я иной раз просыпаюсь в слезах из-за кошмаров. Вот послушать я не против. И если кто-то хочет вывалить на окружающих свои переживания — что ж, меня это не беспокоит. Ну… на самом деле беспокоит, но я не сильно нервничаю, пока рядом есть психотерапевт.

Я должен не только посещать занятия, но еще и демонстрировать здоровое поведение. Походы в столовую — его часть. Проблема в том, что я никогда не хочу есть и никогда ни с кем не говорю. Изредка слушаю. Я сдержанный парень, и это неплохо. Во всяком случае, здесь нам внушают, что нужно быть сдержанными. А в этой столовой происходит драма за драмой. Не люблю драмы. Кто-нибудь плачет, или злорадствует, или ноет, что тут отстойно, или делится своим мнением о каком-нибудь псих-враче, или рассказывает историю своей жизни, или сцепляется с кем-то из-за какой-нибудь совершенно незначащей хрени — меня все это сводит с ума. Адам говорит, что мне нужно делать все, чтобы добиться уравновешенности. Так вот все эти совместные завтраки, обеды и ужины плохо сказываются на ней. Не из-за еды, из-за людей. И, кстати, мне ужасно не хватает выпивки.

После еды, когда мне не нужно помогать убираться, я возвращаюсь к себе в кабинку и читаю. Если подумать, то у меня не такая уж и плохая жизнь. Мне задают задания, но я не горю желанием их выполнять. Эти психотерапевты все время пытаются заставить тебя говорить о себе. Оно мне надо? И всегда дают одни и те же задания. Как выглядит твоя зависимость? Нарисуй сцену из жизни дома. Напиши письмо маме. Моя зависимость — печаль. Моя жизнь дома была печальна. Моя мама была печальна. Следующее задание, пожалуйста. Может, будем двигаться дальше? Черт. Я неплохо жил в кабинке номер девять в гордом одиночестве. Ничего так жил. Нормально. Каждый раз, как я говорю это слово, Адам его повторяет. Типа, ну да, конечно, нормально.

А потом появился Рафаэль. Он до этого жил в другой кабинке, и я знал его, потому что мы ходим в одну группу. Мне он нравился — не нервировал меня, но это не значило, что я хотел иметь его своим соседом. Не знаю, кому пришла в голову эта блестящая идея — перевести его ко мне, но меня это не обрадовало. Я решил, что за всем этим стоит Адам, и сказал ему, что это не очень хорошая мысль.

— Почему? — спросил он.

— Потому что он старый, — ответил я.

— Мы не по возрасту селим вас друг с другом.

— Он уже седеет.

— И? — приподнял брови Адам.

— Ему не помешала бы стрижка.

— Как и тебе.

— Я отращиваю волосы.

— Как и он.

— Он не может остаться в своей бывшей кабинке?

— Что, он нарушает твое одиночество?

Мне захотелось его убить. Я знал, что лучше не говорить Адаму о том, что Рафаэль кажется очень печальным и в нем чувствуется какой-то надлом, и что присутствие печального с каким-то надломом старого джентльмена вряд ли пойдет мне на пользу. Так и подмывало съязвить: «Он плохо повлияет на мою уравновешенность».

В общем, меня вынудили жить с этим парнем. Переехав ко мне, он пожал мне руку, и я подумал, что может быть жизнь с ним будет не так уж плоха. Его улыбка была немного печальной, но искренней — она мне понравилась. А самое классное — что он занял не так много места, и был дружелюбным, и уважительным и все такое. Он был воспитанным и я даже порадовался тому, что он стал моим соседом, потому что парни так и будут приезжать один за другим — сюда все время кто-нибудь приезжает, и уж лучше со мной будет жить Рафаэль, чем какой-нибудь невоспитанный стебанутый придурок.

Мы с Рафаэлем немного поговорили, и я сразу понял, что он не будет лезть ко мне в голову. Это действительно здорово, потому что меня не хило нервирует, когда люди пытаются покопаться у меня в голове.

И Рафаэль кажется — мне неприятно в этом признаваться — вполне нормальным. Во всяком случае, гораздо нормальнее меня. Он умеет общаться с людьми. Мне теперь стыдно, что я ходил к Адаму выражать недовольство человеком, о котором ни черта не знал.

Что вызывает у меня оторопь, так это то, что стоит Рафаэлю улыбнуться, как он становится похож на мальчишку. Мальчишку с печалью в душе. Ее выдают его темные глаза. Этот парень полон печали. Как моя мама. Просто он больше связан с миром, чем она. Я не хочу сказать, что эта связь с миром чем-то хороша. По крайней мере, не для меня. Что она принесла вам? Одно расстройство. Мир безумен. Если вы связаны с безумным миром, то и сами когда-нибудь сойдете с ума. И это не какая-то там заумная теория. Это просто чистая логика.

4

Затем появился Шарки.

Весь из одних улыбок, болтовни и всякой чепухи. Но он мне сразу понравился. Если Рафаэль занял мало места, то Шарки занял всё. То есть, он занял всю кабинку номер девять. Да, у этого парня было много добра. Три чемодана — и, между прочим, ни черта не маленьких чемодана — с кучей разных кроссовок, туфель и морем, морем одежды. Этот парень тут навечно решил поселиться? А еще эти его солнцезащитные очки. Боже, он помешан на них. Я получил нереальное наслаждение, наблюдая за тем, как его вещи обшаривает Стив. Стив работает здесь. И тут это принято — просматривать вещи. Им же нужно убедиться, что вы не захватили с собой ничего колюще-режущего, чем бы могли себе навредить, ну и — самое главное — не пронесли с собой наркоты. Здесь вам не доверяют. И правильно делают — тут нет никого, кому можно было бы доверять.

Блииин, ну какой же кайф я получил от выражения лица Стива, особенно когда он дошел до нижнего белья Шарки. Тот притащил с собой дизайнерские трусы в коробочках. Такие трусы всегда продаются в коробочках. У этого парня водились деньжата. Я тогда подумал, что он, может быть, дилер.

Когда Шарки вошел в кабинку, мы с Рафаэлем читали книги. Глянув на нас, он заявил:

— Ну, парни, я гляжу, с вами тут не соскучишься.

Мы с Рафаэлем улыбнулись, переглянувшись. Самое классное, что Шарки может заставить Рафаэля смеяться. Рафаэль не обделен чувством юмора. В какой-то степени он моложе своих пятидесяти лет. И дело не во внешности, а в том, как он существует в этом мире. Вот вам моя теория: в этом мире есть люди старые душой и есть душой молодые. Мой отец относится к первым, Рафаэль — ко вторым, как и Адам. Так что некоторые парни всегда в чем-то будут оставаться мальчишками. Не знаю, хорошо это или плохо. Еще не решил.

Но в Рафаэле мне это нравится.

И Рафаэль терпит всю чушь, что вываливает на него Шарки. А Шарки из тех, кто говорит все, что у него на уме. Как будто мы хотим это знать. Но парням, подобным ему, не всегда нужен взаимообмен. Они говорят, что думают — и это клево. Но когда ты смотришь им в глаза и говоришь, что думаешь ты, то это уже не так клево.

Мы с Рафаэлем после того, как он поселился в моей кабинке, поговорили немного — совсем малость. Я не люблю говорить, а он часто печалится, так что мы оба предпочитаем читать. Мы отлично уживались. В кабинке было тихо и хорошо. Но с прибытием весельчака Шарки все изменилось. В первую же ночь он завалил нас вопросами.

— Ты тут из-за чего? — прямо спросил он Рафаэля. Грубый вопрос.

Рафаэль криво улыбнулся.

— Я алкоголик, — ответил он.

— И все?

Рафаэль покачал головой.

— Нет, но в двух словах всего не расскажешь.

— Да у меня времени вагон. Я здесь на месяц застрял.

Рафаэль рассмеялся.

— Ты можешь в любое время уйти. Это не тюрьма. Мы тут не срок отбываем.

— Да мы, нахуй, именно это и делаем.

— Ты когда-нибудь сидел?

— Блять, да! И не собираюсь туда возвращаться. Поэтому я здесь.

— Так ты тут уклоняешься от судебной ответственности?

Шарки засмеялся.

— Можно сказать и так. Слушайте, нахер мне нужно было это дерьмо? Я просек, что судья будет благожелателен к тому, кто возьмется за ум и сам захочет перевоспитаться в подобном местечке. Так что отсижу я здесь свои тридцать дней, мозгоправ отпишется судье и тот решит, готов ли я воссоединиться с землянами. Я воссоединяться с ними не жажду, но лучше уж я притворюсь одним из них, чем вернусь в гребаную тюрягу.

Рафаэль улыбнулся. Этот парень его развлекал.