Я пел прошлой ночью для монстра

— Ладно, — ответил я.

— Ладно, — повторил за мной он. — Послушай, Зак, я не хотел тебя расстроить.

— Я не расстроен.

— Ну хорошо. — Он написал на листке номер своего телефона и протянул его мне. — Позвони, если тебе что-нибудь будет нужно.

Я кивнул и взял листок. Еще один бумажный клочок.

3

Мистер Гарсия неправильно все понимал. Все, действительно, было не так уж и плохо. Мы жили в приличном доме. Газон у дома всегда был ухожен. Наверное, таким образом отец говорил всему миру, что в этом доме с идеально подстриженным газоном живет самая настоящая семья. У любого мужчины — даже сильно пьющего — должна быть гордость. Гордость. Может, Бог написал это слово на сердце моего отца?

Но дело в том, что он проводил больше времени с газоном, чем со мной. Эта мысль выводит меня из душевного равновесия. Так же, как и воспоминания. Если воспоминания лишают тебя покоя, то зачем что-то вспоминать?

Когда мне стукнуло семнадцать, отец вдруг вспомнил, что у меня есть день рождения. Не знаю, каким чудом, потому что в это время он с особым рвением прикладывался к бутылке — видимо, у него был очень тяжелый период, но он вспомнил. Вспомнил. Меня. Зака.

У мамы был «кризис», так что от нее я ничего и не ждал. А Сантьяго… да этот парень о своем собственном дне рождении не помнит. Но отец, черт подери, он вспомнил. У меня аж дух захватило.

Он спросил, что бы я хотел сделать. Я не знал, поэтому выдумал, что хочу куда-нибудь прогуляться пешком. Не знаю, зачем я это сказал.

И, знаете, мы пошли в пустыню. Это было потрясающе, изумительно, классно. Отец пил только воду, а я не курил. Он знал названия всех кактусов и кустарников — я и подумать не мог, что он знает подобное. Он даже улыбался в тот день, а я давно уже не видел его улыбающимся. И у меня от этого щемило в груди.

Я спросил его, откуда он знает названия всех этих растений.

— От отца, — ответил он. — Это он меня научил.

Мне хотелось спросить, научит ли он меня, но я не стал.

После этого мы пошли в пиццерию и болтали о разных вещах — незначительных, всякой чепуховине. Я рассказал ему о мистере Гарсии, о том, как он играет на трубе. Тогда отец спросил, хотел бы я играть на каком-нибудь инструменте.

— Нет. Я не музыкант. Мне нравится рисовать, — ответил я.

— Правда? — удивился он. — Я не знал.

— Да. Я люблю рисовать красками и карандашом.

Губы отца дрогнули в легкой улыбке. Может быть, он подумал о своем художнике отце.

— Ты не показывал мне ни одного своего рисунка.

— Я оставляю их в школе, в студии.

— Покажи мне что-нибудь из твоих работ.

Боже, отец прямо светился. Словно его изнутри озарял свет. Он положил ладонь на мое плечо.

— Пожалуйста, — прошептал он и посмотрел мне в глаза.

Это было очень странно — что он смотрит на меня, что действительно видит меня. Я к этому не привык. Мне хотелось заплакать, но я сдержался.

— Ну и хорошо ты рисуешь?

Я знал, что это шутливый вопрос.

— Нормально.

— Готов поспорить, что намного лучше, чем просто нормально.

Откуда ему знать.

— Остановимся на неплохо.

— Ты хороший парень, — сказал он.

Я пил, курил, пробовал кокаин и не был хорошим парнем от слова совсем. Меня убивало то, что он считает меня хорошим. Я кивнул — мне было приятно сказанное им, пусть он и обманывал сам себя.

Самое досадное — мне пришла в голову мысль, что все может быть по-другому. Не для мамы и Сантьяго, а для меня с отцом. Может быть. Такая мысль пришла мне в голову, когда я лег спать.

Может быть, мы сможем жить лучше.

Может быть, отец будет меньше пить.

Может быть, я буду меньше пить.

Может быть, нам не придется все время грустить.

Может быть, мы больше не будем ходить, опустив голову и уставившись в землю. Может быть, мы сможем иногда смотреть вверх и видеть небеса. Почему бы нет? Я был счастлив, засыпая той ночью.

Но ничего не изменилось.

Отец, наоборот, стал больше пить.

Я тоже стал больше пить.

Я так и не показал отцу ни одного своего рисунка. Может, он на самом деле и не хотел их видеть.

Мама ушла в себя… надолго. Ее жизнь превратилась в один затянувшийся «кризис». Однажды она забралась ко мне в постель. Называла меня Эрнесто — так зовут отца, опустила ладонь на мой пах. Я не знал, что делать. Чуть умом не тронулся.

Сердце дико колотилось, и неприятные картинки снова вихрем носились в мозгу. Я выпрыгнул из кровати, торопливо накинул на себя пару шмоток, схватил одну из бутылок отца и выбежал из дома. Я два дня не возвращался домой.

Когда я вернулся, никто и слова мне не сказал, как будто я никуда и не уходил. Ничего не изменилось. Мы не стали жить лучше.

Адам свято верит в перемены. Не знаю, откуда свалился этот парень. Наверное, оттуда же, откуда и мистер Гарсия — я так думаю. Он приходит к нам с понедельника по пятницу, говорит, что в жизни мы каждый день в чем-нибудь да меняемся. Интересно, какие у него родители? У него глаза синие как море, глаза, которые смотрят на меня, но не видят. Никто не видит меня. Он твердит, что я должен, смотрясь в зеркало, говорить: «Я способен измениться». Но разве я способен на это? Бог не написал этого на моем сердце.

Иногда я ненавижу Адама.

Иногда мне хочется взять биту и вообразить, что Адам — лобовое стекло.

Мой отец ошибался насчет меня. Я плохой парень. Я лишь лист бумаги со словом «печальный» и разной матершиной.

Ничтожный лист бумаги. Это я.

Лист бумаги, ждущий, когда его разорвет в клочья.

Воспоминания

Как-то раз я общался с Адамом в его кабинете. Не знаю, почему мы называем это «общением», когда на самом деле это сеанс терапии у психотерапевта. Думаю, вы улавливаете суть — мы с ним врач и пациент, а не друзья. Он мне что-то говорил, а я его не слушал. Временами мой разум куда-то уносит. Затем вдруг услышал вопрос:

— Что ты видишь на этом снимке?

— На каком снимке?

— На который так внимательно смотришь.

Должно быть, я уставился на него, сам того не сознавая. Я не знал, что ответить.

— Это твои сыновья.

— Да.

— Ну так, выходит, я вижу твоих сыновей.

Адам не возвел глаза к потолку, он настоящий профессионал, хотя иной раз выдает ехидную улыбочку. Вот как сейчас.

— И о чем же ты думаешь, глядя на него?

— О брате.

— Сколько ему лет?

— Он на три года старше меня.

— Как его зовут?

— Сантьяго.

— У вас есть фотография подобная этой? Где вы оба маленькие?

— Да. У мамы в комнате.

— Что на ней?

— Брат обнимает меня.

— А сколько тебе лет на этом фото?

— Два года.

— Ты улыбаешься?

— Слушай, Адам, я не хочу говорить об этом. Это старый снимок. Он ничего не значит.

— Хорошо. Я могу задать тебе один вопрос, Зак?

— Да, конечно, валяй.

— Ты любил своего брата?

— Не помню.

— Не помнишь?

— Да, Адам, не помню.

Он знал, что я лгу. Мне было все равно. Для меня «не хочу вспоминать» равносильно «не помню». И точка.

В стране снов

Мне втемяшилось в голову, что для того, чтобы видеть красивые сны, нужно родиться красивым. Бог не написал на моем сердце «красивый», так что я увяз в плохих снах. Плохие сны для плохих мальчиков. Во всяком случае, ко мне это подходит. И я ничего не могу с этим поделать.

Глава 4

Ненавистные мне вещи и сны

1

Мне снится один и тот же сон. Это словно мой персональный ад, и меня наказывают снова и снова, заставляя смотреть один и тот же кошмар. И хотя я уже знаю его наизусть, он все равно меня до жути пугает, потому что в его тьме всегда прячется монстр.

Этот монстр жаждет моей смерти.

Я все задаюсь вопросом: только у меня есть свой монстр?

Это просто сон. Просто сон.

Кажется, я понимаю, откуда в этом мире столько зависимостей.

Я бегу — вот что я делаю в этом сне. Бегу по улицам босой. Мои ноги кровоточат, но я не могу остановиться, меня трясет, я напуган. Буря во мне превращается в безумно вихрящийся смерч. Бумажные клочки, поднятые со дна сознания ветром, летают вокруг оголтелыми птицами, я теряю голову от страха, и бегу, бегу, бегу — кажется, бегу уже целую вечность. Ночь и холод, и вокруг такая безжизненная и безмолвная пустота, что в темной тишине улиц я слышу эхо собственного дыхания. Я не вижу, куда бегу — передо мной простирается бесконечная тьма и пот жжет глаза. Это не останавливает меня. Ноги сами говорят мозгу, что делать. Они всегда приносят меня туда, где я быть не хочу — особенно в снах. Мне страшно, я ненавижу себя за этот страх и чувствую себя так, как будто у меня вот-вот вырвут из груди сердце. Я даже не знаю, чего так сильно боюсь.

Монстра. Я боюсь монстра.

И вдруг я оказываюсь дома. Трава на газоне мягка как шелк и приятно холодит истерзанные стопы. Я думаю об отце — боге этого газона, и мне хочется плакать. Мне хочется, чтобы этот газон меня обнял. Совершенно безумная мысль, ведь у газона нет рук и сердца. Да и что хорошего в том, чтобы их иметь? Мне они ничего путного не принесли.

Дом внутри так же пуст, как и улицы. Я умираю от жажды, поэтому хочу налить себе в стакан воды из-под крана. Воды нет. Я умру, умру. Знаю, что если сейчас не попью, то умру, но наконец вспоминаю, что в этом доме можно найти только одну жидкость — отцовский бурбон. Пошарив в его заначках, я нахожу пинту и залпом выпиваю ее. Всю бутылку. Внутренности обжигает огонь, и от этого еще больше хочется пить. Я пытаюсь заставить краны в доме работать, но они не поддаются, воды нет, и, боже, я так хочу пить, так хочу пить. Мне уже все равно, что пить. Я по всему дому ищу бутылки с бурбоном и, обнаружив их, выпиваю одну за другой. Горло горит, живот жжет, жар сжигает полтела. Я понимаю, что умру, потому что не могу утолить жажду и хочу пить все больше и больше. Это невыносимо, и ноги продолжают кровоточить.

Я хочу умереть. Мне так больно, что я думаю о том, что лучше бы уж за мной пришел монстр.

Затем появляется брат, он идет ко мне, красный от злости. Кричит на меня, грубо обзывая. Я хочу позвать на помощь, но не могу издать ни звука, а если бы и мог, то кто бы мне помог — весь мир опустел. И я знаю, что это из-за меня, из-за того, что я что-то сделал. Сердце готово взорваться, паника заволакивает мозг.