Помоги проекту - поделись книгой:
Отец Феофан не только получил ответ, но получил с удостоверением, что такова именно воля Божия.
Старец, как всегда, принял иеромонаха очень и очень радушно. Усадил его и попросил минуточку подождать.
Сам же взял зеркало, поставил его на стол, за которым сидел отец Иеромонах, взял гребень и старательно причесался. После этого он все убрал со стола и, обратившись к отцу Феофану, сказал: «Ну а теперь уже будем разговаривать!»
Так, безо всяких слов, старец Алексий дал ответ на незаданный еще вопрос, с каким отец иеромонах и профессор академии прибыл в обитель Валаамскую и вошел в келлию Старца.
Говоря о насельниках Валаамской обители, владыка Феофан умилялся всегда тому, что старые монахи называли кипяток, который можно было получить после обеда, «утешением». На монашеском языке утешением называется послабление каждодневного поста в праздничные дни.
Но не сразу привел Господь душу Владыки к опытному духовному руководителю, к истинному, благодатному, святому старцу, каким был иеросхимонах Алексий. В начале своего пребывания в Петербурге студент Василий Быстров пользовался советом духовника, которого, по рекомендациям других, избрал среди монашествующих Александро-Невской Лавры. Однажды, по действию диавола, случилось немалое искушение.
Когда Василий пришел в Лавру на исповедь к тому иеромонаху, он оказался нетрезвым. Василий же этим не смутился и, как ни в чем не бывало, исповедался, взял благословение и спокойно ушел. Когда в следующий раз он пришел к этому иеромонаху, тот поклонился ему до земли и просил прощения. При этом монах воздал должное Василию за правильное отношение к случившемуся, за то, что он не смутился и не осудил его. Все получилось неожиданно и для самого Духовника. Он не знал слабости своего организма и опьянел от малого. А молодой человек проявил мудрость Святых Отцов, мудрость Евангельскую, памятуя о том, что на исповеди человек предстоит пред Господом, а не пред человеком.
В этом отношении примечательно воспоминание одного человека, которому посчастливилось побывать на исповеди у самого архиепископа Феофана: «Я стал пред аналоем в углу его келлии. На аналое – святой крест и Евангелие. Архиепископ прочел молитвы перед исповедью, и, когда настало время мне говорить свои грехи, его не оказалось рядом со мною, как это бывает обычно во время исповеди. Я невольно оглянулся. Он стоял в противоположном углу. И понял я, что Архиепископ оставил меня пред крестом Христовым и Святым Евангелием. Этого понимания, видимо, и желал Владыка, ясно показывая, что исповедываюсь я перед Самим Богом». У владыки Феофана все, что мы привыкли воспринимать механически, по традиции, без значения и внутреннего смысла, оживало и получало свой изначальный духовный смысл.
Старцы. Старцы Варн и Исидор Гефсиманс:
С юных лет будущий Владыка искал духовного совета у опытных, по слову Святых Отцов. Вначале это были просто духовники, а затем, по окончании академии и принятии монашества, он руководствовался в своей духовной жизни благодатными, духоносными старцами.
По каждому важному вопросу обращался Владыка к ним и находил у них с избытком то, что искал. Любовь к старцам он всячески прививал и студентам академии. Но язык старческого иносказания не всегда был понятен им. Так, однажды, по совету владыки Феофана, студенты отправились к одному старцу, несомненно благодатному
и широко известному. Пришли они к нему, а он в это время мыл пол в своей комнате. И большая лужа воды была на полу. Конечно, старец провидел, что к нему идут «гости», и, чтобы показать им самим их духовное состояние,
за минуту до их прихода занялся мойкой пола. Студенты не поняли тогда этой притчи и, разочарованные, вернулись.
«Не поняли они языка старческого, – сожалел владыка Феофан, – не поняли они того, что он хотел им сказать и показать. Ведь они пришли к нему с высоким мнением о себе, что “мы, мол, – академики”. А знаменитый духоносный старец, к которому съезжались со всех сторон большие люди за духовным советом, показал им, прежде всего, свое собственное смирение тем, что мыл в своей келлии пол. И если бы эти молодые и здоровые люди бросились помогать удрученному годами и подвигами старцу и, в первую очередь, убрали бы большую лужу воды, которая, кстати говоря, мешала им подойти к старцу, чтобы принять от него благословение, они бы отгадали, счастливо для себя, то мудрое “слово”, которое без слов хотел преподать им великий старец. И при этом, с другой стороны, он им показал их собственное состояние, высокое мнение о себе, гордость – “как это мы будем ему мыть пол?” Но может быть, позже они поймут это старческое иносказание».
Владыка Феофан часто ездил к старцам не только на Валаам, но и в Гефсиманский скит Троице-Сергиевой Лавры.
Этот скит основан был знаменитым Филаретом (Дроздовым), митрополитом Московским.
В начале XX века в этом скиту подвизались два благодатных старца – отец Исидор и отец Варнава. Старцы эти были нрава противоположного. Отец Варнава был очень строгий, сама ревность о Господе, а отец Исидор, напротив того, был благостный, очень смиренный и бесконечно милостивый. Возле него всегда ютились всякие бродяги и пьяницы… И всех он кормил. Старцу Исидору делались неоднократно строгие замечания по этому поводу и прямо запрещалось кормить этот, по сути, жалкий, погибающий люд. Но милостивый Старец жалел их и тайно продолжал кормить. Однако случилось так, что один из бродяг, по прозвищу Федька Каторжный, всегда подвыпивший, по дьявольскому наущению пытался зарезать своего кормильца.
К счастью, это произошло на глазах у многих богомольцев. Они заступились и спасли от смерти блаженного старца. Федьку судили. Вызвали и старца Исидора как пострадавшего. И судья спрашивает его:
– Расскажите, пожалуйста, отец, как все было?
– А что было?
– Да этот преступник хотел Вас зарезать?! Вот и нож, который у него из рук выхватили!
– Да что Вы пристаете к человеку? Он и не думал, и не хотел меня зарезать.
– Да как же не думал и не хотел?! Ведь он бросился на Вас с ножом. Сколько свидетелей есть, и все как один одно и то же свидетельствуют против него.
– Да что Вы к нему пристали? Ведь он был пьян и ничего не помнит… Отпустите его, отпустите!
При этом старец заявил, что если Федьку не отпустят, то он уйдет из скита – «от такого позора и великого греха», что из-за него «осудили человека». И пришлось отпустить преступника, потому что Старца очень ценили и не хотели с ним расставаться. Сам Федька после этого плакал и просил прощения у старца Исидора. А Старец всем рассказывал после, самоукорительно качая головою:
– Я под суд попал… Меня-то судили. Вот какой грех!Случалось, что старец Исидор направлял своих посетителей к старцу Варнаве, когда надо было хорошенько пробрать, чтобы человек пришел в чувство своей греховности. Посетитель не успевал и слова вымолвить, а Старец наперед уже знает:
– А Вам, по Вашей нужде, непременно надо пойти к старцу Варнаве. Он Вам поможет. А мне это не дано…
– Да нет, батюшка, я хотел бы к Вам!
– Нет, нет! Господь благословляет к отцу Варнаве. Идите с миром! И скажите ему, что я Вас прислал к нему за наставлением… Так надобно… Это – воля Божия!
Владыка Феофан говорил, что старцы Варнава и Исидор дополняли друг друга, и поэтому между ними была большая духовная дружба и любовь.С.М. Труфанов (отец Илиодор)
Среди студентов Санкт-Петербургской Духовной академии был монах Илиодор, служивший позднее в Царицыне. Отличался он духовной пылкостью и повышенной ревностью. А о таковых Святые Отцы предупреждают, что они легко могут попадать в прелесть духовную, в духовное самообольщение. Это происходит оттого, что они, по самоуверенности и самонадеянности, начинают подвизаться более должного смирения, уповают на свои силы, а не на Господа. И Господь попускает им, а вернее сказать, и всем нам, дабы вразумить нас и смирить, попасть в эту духовную болезнь высокого о себе мнения и мечтания. А это – начало всех страшных бед, ибо Писание говорит:
И вот с этим монахом пришлось владыке Феофану немало помучиться. По смирению своему Владыка не надеялся на себя, пригласил отца Илиодора поехать к Старцу, чтобы Старец, по данной ему благодати, направил его жизнь духовную по верному пути… Собрались. Садились на поезд на маленькой пригородной станции. Владыка, дабы не дать лишнего повода монаху к разговору, отошел от него и, по монашескому правилу держать ум к Богу, занялся внутренней молитвой. Но, взглянув в сторону отца Илиодора, увидел, что с ним что-то неладно. Около него вертелся как юла какой-то смуглый мальчуган, очень похожий на цыганенка. Мальчик выделывал ногами и руками что-то, как бы плясал. «Да откуда он взялся, этот цыганенок!» – мелькнула мысль у владыки Феофана. Отец Илиодор пристально смотрел на мальчика и, казалось, весь был поглощен им. Владыка позвал монаха по имени: «Отец Илиодор, отец Илиодор!» Но тот не слышал. После оклика этот непонятный «цыганенок» начал еще быстрей, как юла, плясать вокруг него.
Отец Илиодор напряженно следил за ним. Владыка снова позвал его, но тот опять не слышал. Владыка подошел к нему и увидел, что тот вне себя, поглощенный вниманием к непонятному мальчугану. «И откуда он появился?!»
Тогда владыка Феофан взял его за рукав рясы и потянул за собою. Только таким образом удалось отвести его в сторону. А отец Илиодор, растерянный, беспомощный, сам не свой, побледнел, изменился в лице. Владыка спрашивал его, в чем дело, но он только водил испуганно глазами и ничего сказать не мог… А «цыганенок» тот бесследно исчез, как сквозь землю провалился…
Все это было очень и очень странно. Только потом уже стало ясно, что это было какое-то необъяснимое, но сильнейшее бесовское наваждение. Редчайший случай: днем, на людном месте, на перроне, при народе.
Это чрезвычайное происшествие на пути к Старцу не предвещало ничего доброго для отца Илиодора. Обо всем происшедшем владыка Феофан рассказал Старцу в присутствии отца Илиодора. Но сам отец Илиодор был в особом состоянии, то ли подавлен случившимся, то ли поглощен, оставался совершенно безучастным к тому, что говорил Владыка, как будто бы это его не касалось. И даже слова Старца не затронули чувств отца Илиодора. Он остался замкнутым в себе. Старец говорил о величии Божием и о ничтожестве и греховности человеческой. О том, что единственный путь к Богу – это путь смирения. Но монах Илиодор не слышал. Так владыка Феофан и монах Илиодор без видимых результатов вернулись в Петербург. И здесь только отец Илиодор начал постепенно приходить в себя. Но и снова произошло с ним нечто маловероятное.
По совету Старца Владыка не выпускал из виду отца Илиодора. Они вдвоем, и с ними еще мальчик-послушник, пришли после Литургии на квартиру Владыки в здании академии. Час был около полудни. Преосвященный прошел к себе наверх, а они остались в нижней половине… И вдруг они видят в глубине зала трех великанов, с искаженными злобою лицами, вооруженных дубинами. Обращаясь к отцу Илиодору, потрясая дубинами, они яростно кричали: «Мы тебе покажем! Мы тебе покажем!»
До крайности перепуганные отец Илиодор и мальчик-послушник вбежали в кухню и заперли за собою двери. Мальчик схватил длинную кочергу и, в испуге, начал бить в нижнем этаже стекла, чтобы позвать на помощь. Преосвященный – сверху, другие – снизу поспешно вбежали. На претерпевших не было лиц. Мальчик сразу убежал домой, к родителям. Владыка Феофан постарался успокоить отца Илиодора. Он говорил о том, что в монашеской жизни надо быть всегда готовым к подобным переживаниям. Это бесовские козни. Бесам нельзя верить ни в чем. Будучи немощными, они принимают вид гигантов, чтобы напугать. То, что произошло среди бела дня в покоях владыки Феофана, Святые Отцы называют бесовскими страхованиями, бесовскими запугиваниями, когда демоны пытаются запугать подвизающегося, чтобы он отказался следовать подвижническим путем. Для этой цели они обычно принимают устрашающий, грозный вид, как в данном случае – огромных, многомощных великанов, будучи, по существу, малосильными, но очень коварными и злыми. И привидение в образе трех великанов, по хитрости их, преследует не одну, а несколько целей. Приняв грозный вид, они свое действие сообразуют с духовным состоянием искушаемого. Мальчика они просто запугали, и, возможно, он откажется в последующей жизни идти монашеским, подвижническим путем:
«Уж очень страшно!» Но главный прицел их козней был направлен на отца Илиодора. Его им надо было выбить из колеи подвижнической. И он, несомненно, был испуган, и это произошло на глазах епископа Феофана, как и в первом случае, с «цыганенком».
Отец Илиодор окончил Духовную академию иеромонахом. В глазах простого народа он быстро приобрел широкую известность своими пламенными проповедями и речами. К нему стекались огромные толпы. Простой народ считал его своим вождем.
И под влиянием этого он все более и более предавался погибельной гордости. В конце концов он дерзнул самовольно надеть белый митрополичий клобук и появляться так перед народом, верхом на белом коне. Дойдя до такого, он отваживался «творить» свои «великие чудеса». Так, на Волге он объявил народу: «На этом месте мы в три дня воздвигнем Божий храм… Пусть каждый из вас принесет сюда по одному кирпичу.
Ведь нас здесь тысячи! И из этих всенародных кирпичей мы, с Божией помощью, нашими руками и воздвигнем здесь великий храм…»
Здесь намек на слова Евангельские (см.: Ин. 2, 18–21).
У Илиодора была горделивая мысль: я сделаю то, что и Христос сделал.
Небывалое воодушевление охватило толпы народа. Несли не только по одному кирпичу, а везли на подводах и весь необходимый материал для постройки храма…
Работа закипела. Руками народа творилось небывалое чудо. В три дня храм был готов. Самозваный «митрополит» Илиодор торжественно его «освятил» и совершил в нем благодарственное моление.
Во всем этом была глубокая прелесть духовная.
Он, видимо, мечтал остановить своими руками начавшееся революционное брожение в России. Но от этого предостерегал еще святитель Игнатий (Брянчанинов): «Необходима осторожность от всякого увлечения разгорячением совершить дело Божие одними силами человеческими, без действующего и совершающего Свое дело Бога… Отступление попущено Богом: не искусись остановить его немощною рукою твоею…» («Отечник».
Епископ Игнатий (Брянчанинов). Фототипическое издание, 1963, с. 549).
Кончилось это все для отца Илиодора более чем печально. Он отрекся от священного сана, снял монашество и женился…
Сергей Михайлович Труфанов, таково мирское имя отца Илиодора, находясь в духовной прелести, наделал много безрассудных поступков. Он создал свою церковь «Солнца и разума».
Позже архиепископ Феофан получал от него из Америки, как от Сергея Труфанова, письма, когда уже и сам был в эмиграции. У него было семеро детей. Он осознал и оплакивал свой великий грех. Он писал: «Я сознаю мои непростительные грехи перед Святою Церковью и лично перед Вами и прошу, умоляю Ваше Высокопреосвященство помолиться обо мне, погибающем, чтобы принести Господу сокрушенное покаяние и избавиться от обольщения, в каком я находился!»
Было ли это искреннее покаяние, мы судить не можем, мы знаем лишь то, что Сергей Труфанов скончался в 1952 году, будучи баптистом и работая уборщиком в одной страховой фирме, в возрасте семидесяти одного года.Григорий Евфимович Распутин
Богоборческая власть, по попущению Господнему установившаяся в России в начале двадцатого века, как бы в подтверждение в очередной раз слов Писания, что
Представление, которое сложилось в мире о Распутине, – всего лишь карикатура на реального человека. Нам известно довольно немного сведений о его ранних годах, его молодости, но и они настолько перемешались с легендами, что едва ли могут быть восприняты как факты. Поэтому представляется нужным сохранить лишь те,
которые важны и, вместе, правдоподобны. Распутин стал центральной фигурой некоей истории, которую мир давно принял за правду. Все написанное об этом человеке настолько преувеличено и запутано, что людям теперь уже практически невозможно отличить факт от фикции.
Первая встреча Царской Семьи с Григорием Распутиным была отмечена следующей записью в дневнике Царя:
«1-го ноября 1905 г. Вторник.
В 4 часа поехали на Сергиевку. Пили чай с Милицей и Станой.
Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ.»
В своих воспоминаниях князь Н.Д. Жевахов дает описание, что значит в действительности это наименование, «Божий человек»: «Наряду с официальным старцем, живущим по монастырским уставам, в России существует другой религиозный тип, Европе неизвестный, так называемый Божий человек… В отличие от старцев, Божьи люди редко живут в монастырях, странствуя с места на место, проповедуя волю Господа и призывая людей покаяться. Их не встретить среди монашества и священства, но, подобно старцам, они ведут суровый, аскетический образ жизни и пользуются сравнительным моральным авторитетом» (с. 265–266).
В 1900 году Григорий отправился в паломничество, которое длилось три года. Свое странствие он начал дорогой в Киев, древним монастырям и знаменитым пещерам которого веками поклоняются паломники. На обратном пути остановился в Казани. «Именно в Казани родилась слава Распутина», – свидетельствует Спиридович («Распутин». Париж, Пайо, 1935, с. 38). Духовные круги Казани видели в нем набожного человека, обладающего большим духовным даром. Впоследствии они и представили его иерархам в Санкт-Петербурге. Еще в Киеве Григорий Распутин на подворье Михайловского монастыря познакомился с Великими княгинями Милицей Николаевной и Анастасией Николаевной. Григорий очень понравился им, и они пригласили его в Петербург.
Великая княгиня Милица и ее сестра Анастасия, княгиня Лихтенбергская, были известны как Черногорские.
Милица была замужем за дядей Царя, Великим князем Петром Николаевичем, а Анастасия – за другим дядей Царя – Николаем Николаевичем. Черногорки были очень близки к Императрице, хотя вскоре стали сильно ревновать Анну Вырубову к Государыне из-за дружбы между ними, которая усилилась после развода Вырубовой с мужем в 1908 году. Их недовольство по отношению к Анне было неприятно Александре Феодоровне, и они были удалены от Двора. В течение некоторого времени они продолжали поддерживать хорошие отношения с Григорием Распутиным, но последний, в конце концов, вынужден был выбирать, чью сторону принять, и он, конечно же, принял сторону Императрицы (Фурман, с. 62. Спиридович, «Распутин», с. 69). После этого Черногорки выступили против него.
Большинству биографов Григория Распутина не удалось понять главного в его жизни. Главным на пути Распутина к Богу было покаяние, и, видимо, именно покаяние было тем, что тронуло в нем двух наиболее выдающихся церковных подвижников Санкт-Петербурга, протоиерея Иоанна Кронштадтского и архимандрита Феофана (Быстрова). К нему были благорасположены епископ Саратовский Гермоген и тогдашний ректор Духовной академии епископ Сергий (Страгородский).
Многие из православного духовенства пытались в те годы возжечь огонь веры в прихожанах, особенно в лицах, принадлежавших к высшим слоям общества, ставших в последние лет двадцать пять безразличными в массе своей к вере и духовным вопросам и считавших часто религию скорее вопросом «удобства», нежели иным. С тех пор как была упразднена духовная цензура и всевозможные книги с самым разным содержанием стали свободно распространяться по всей стране, давняя привязанность к Матери-Церкви становилась все слабее и слабее, пока, в глазах многих, Церковь не стала выглядеть просто некоей условностью, к которой светскому обществу должно приспособиться, но которая находится вне этого общества. Григорий Распутин появился как раз в тот момент, когда иерархи Церкви искали такого человека. Иерархи были обеспокоены тем, что Церковь теряет связь даже с простыми людьми, и Распутин казался идеальным человеком, способным помочь Церкви приблизить к ней массы. Он толковал сложную истину и церковные догматы неожиданно и просто.
Владыка Феофан по просьбе Императрицы съездил в Сибирь, чтобы самому узнать о прошлом Григория Распутина. Результаты его поездки не выявили ничего порочного. Однако спустя немного времени мнение его о Распутине, кажется, изменилось в соответствии с различными сообщениями и некоторыми исповедями, которые он принимая. В начале 1911 года епископ Феофан выступил перед Синодом с предложением официально выразить Императрице неудовольствие в связи с поведением Распутина. Отказываясь, епископы – члены Синода заявили ему, что это дело как раз лично для него как духовника Императрицы. Находясь в то время на кафедре в Крыму, он навещал Императрицу Александру Феодоровну, когда Царская Семья приезжала в свою летнюю резиденцию в Ливадии. Осенью 1911 года Владыка говорил с Государыней около полутора часов, и Государыня, как сказал сам Владыка, «была очень обижена». Она, конечно, поняла, что Владыка слышал клевету, распространяемую не только революционерами, но даже и людьми, близкими к Престолу.
Родная сестра Царя Великая княгиня Ольга Александровна писала: «Важно помнить, что Ники и Алике прекрасно знали о прошлом Распутина. Совершенно неверно говорить, что они считали его святым, не способным на грех. Я говорю это опять, и я имею право так говорить: они не были одурачены Распутиным и не имели ни малейших иллюзий на его счет. К несчастью, люди не знали правды, но ни Ники, ни Алике из-за своего положения не могли бороться с распространявшейся ложью» (Иан Воррес. «Последняя Великая княгиня, Ее Императорское Высочество Великая княгиня Ольга Александровна». Нью-Йорк, с. 132).
Хотя Августейшая Семья и сохранила горячую личную приязнь и расположение к владыке Феофану, он был переведен из Крыма в Астрахань осенью 1912 года, дабы, по-видимому, избежать неловких ситуаций при официальных встречах с Царской Семьей во время их визитов в Ливадию. Слухи о том, что Государыня, проявляя свое неудовольствие, в виде наказания перевела его, представляются неверными, оцениваемые по прошествии времени от аудиенции Епископа у Государыни и его фактического перевода в Астрахань.
В 1913 году он вернулся в центральный регион Империи Архиепископом Полтавским и Переяславским.
Архиепископ Феофан всегда защищал доброе имя Государыни Императрицы Александры Феодоровны.
Когда позже, уже при Временном правительстве, был поднят официальный вопрос о Григории Евфимовиче Распутине и Царской Семье, тогда хотя и лишенной свободы, но еще здравствующей, вполне естественно, что одним из мероприятий эсеровского Временного правительства
было тщательное расследование всего, что касалось Царственной Семьи Романовых. Была образована специальная Чрезвычайная комиссия Временного правительства. Ее представители посетили архиепископа Феофана в Полтаве. Они были предварительно осведомлены об официальном разговоре Преосвященного Феофана с Государыней о Григории Распутине в 1911 году. Высокопреосвященнейший архиепископ Феофан со всею категоричностью заявил следующее: «У меня никогда не было и нет никаких сомнений относительно нравственной чистоты и безукоризненности этих отношений. Я официально об этом заявляю, как бывший духовник Государыни. Все отношения у нее сложились и поддерживались исключительно только тем, что Григорий Евфимович буквально спасал от смерти своими молитвами жизнь горячо любимого сына, Наследника Цесаревича, в то время как современная научная медицина была бессильна помочь. И если в революционной толпе распространяются иные толки, то это ложь, говорящая только о самой толпе и о тех, кто ее распространяет, но отнюдь не об Александре Феодоровне…»
Архиепископ Феофан заявил Чрезвычайной комиссии Временного правительства: «Он (Распутин) не был ни лицемером, ни негодяем. Он был истинным человеком Божиим, явившимся из простого народа. Но под влиянием высшего общества, которое не могло понять этого простого человека, произошла ужасная духовная катастрофа, и он пал. Окружение, которое хотело, чтобы это случилось, оставалось равнодушным и считало все происшедшее чем-то несерьезным».
Санкт-Петербургское высшее общество играло главную роль в этой печальной истории. Оно окружило сибирского крестьянина всевозможными соблазнами, сопротивляться которым он считал очень трудным. Используя его с целью приблизиться к Царской Семье и – более – с целью опорочить Ее, они действовали в высшей степени жестоко по отношению к нему.
Многое написанное относительно представлявшейся аморальности Распутина, приписывающее ему различные падения, составляет, пожалуй, самую большую литературу на эту тему об одном человеке. Многое было придумано ради личных выгод и пустых сплетен, много недоброго окружало Государя. Наиболее бесчестными и злобными, да к тому же еще и пользовавшимися широким доверием, клеветниками Григория Распутина были князь Феликс Юсупов, организатор убийства Распутина, и Сергей Труфанов, бывший иеромонах Илиодор, пытавшийся шантажировать Императрицу Александру Феодоровну нелепым рассказом о ее мнимой связи с крестьянином, который столь горячо молился о выздоровлении ее ребенка. Когда же она не поддалась шантажу, Труфанов нашел в Нью-Йорке издателя, так же мало беспокоившегося о правде, как и сам автор.
Одно из наиболее интересных описаний России того периода можно найти в книге Жерарда Шеллея под названием «Пестрые купола: эпизоды из жизни англичанина в России». В этой книге автор рассказывает о своей встрече с Распутиным в апреле 1915 года. Он свидетельствует, как Григория постоянно подталкивали ко греху окружавшие его люди, которые сами давным-давно утратили всякую видимость приличия. Описания Ж. Шеллея своих встреч с Григорием Распутиным, равно как и с Императрицей Александрой Феодоровной, проливают новый и добрый свет на этот период русской истории.
Княгиня Екатерина Радзивилл писала: «К несчастью, убийство Распутина не сломило людей, которые его использовали. Оно не положило конца многим злоупотреблениям, которые привели Россию к страшному состоянию хаоса, в котором она оказалась в момент своего величайшего испытания. Сам человек был лишь знаменем, и потеря знамени не означала, что полк, который его нес, разделил его судьбу…» (Княгиня Екатерина Радзивилл. «Распутин и русская революция». Нью-Йорк, Лейн, 1918, с. 184–185). Владыка Феофан никогда не называл Распутина по фамилии, но именовал лишь по имени-отчеству: «Григорий Евфимович» – или «старец Григорий».
Саров. Предсказания блаженной Паши Саровской
На обратном пути из Сибири епископ Феофан останавливался помолиться в Саровской обители. Извещенное телеграммой о его приезде начальство обители выслало встречать «придворного» Владыку на железнодорожную станцию светского человека, рассудив, что духовник Царской Семьи, вероятно, лицо более светское, чем духовное, дабы занять «столичного епископа» светским разговором. Но во все время поездки в экипаже епископ Феофан в ответ на все «светские разговоры» хранил молчание. И невдомек было обиженному встречающему, что Владыка был погружен в неизменную для него непрестанную молитву.
По приезде в обитель епископ Феофан попросил Игумена предоставить ему возможность помолиться наедине в келлии преподобного Серафима, в той самой, в которой святой Старец отошел ко Господу. Когда молился Владыка, никто не смел ему мешать. Но, спустя довольно продолжительное время, братия была встревожена тем, что Владыка долго не выходит. Наконец решились войти. И обнаружили епископа Феофана в глубоком обмороке. Владыка Феофан не счел нужным говорить о том, что с ним случилось. И это обстоятельство показалось всем «каким-то таинственным и непонятным». Однако несомненно, что святитель Феофан обращался с горячей молитвой ко Господу, к Пресвятой Богородице, к преподобному Серафиму. И кто знает, где была душа его в это время?
По смирению своему Владыка умолчал о происшедшем с ним во время моления в келлии преподобного Серафима, но он рассказывал позже о том, что произошло с ним в келлии блаженной юродивой Паши Саровской, проживавшей в Дивеевской обители.
Молодой епископ Симферопольский и Таврический Феофан был у блаженной в 1911 году. На нем не было епископского облачения, и сам он не открыл ей, что он архиерей. Но по ее дару прозорливости в этом необходимости и не было. Она и так знала, кто перед нею.
Дивная раба Божия произнесла два пророчества.
Одно касательно Царской Семьи, чрезвычайно важное для России, а другое имело личное значение для владыки Феофана. Старица – Христа ради юродивая – говорила мало, но владыке Феофану было дано узнать тогда многое.
Блаженная вдруг вскочила на скамейку, схватила портрет Государя Императора Николая II Александровича, висевший на стене, и швырнула его на пол. Затем быстро схватила портрет Государыни Императрицы Александры Феодоровны и также швырнула его на пол. Затем приказала келейнице вынести портреты на чердак.
Это было за шесть лет до государственного переворота 1917 года.
Возвратившись в Таврическую (Крымскую) епархию, Владыка счел необходимым довести до сведения Августейшего Монарха то, что открыл Господь блаженной Христа ради юродивой Паше Саровской и что она предрекла без слов.
«Когда я, – вспоминал владыка Феофан, – пересказывал Государю все действия блаженной, Государь стоял молча, наклонив голову. Он ни слова не сказал по поводу сообщенного мною. Ему, видимо, было очень тяжело слушать это пророчество прозорливой. Только в самом конце он поблагодарил меня. И это провидение дивной рабы Божией, данное ей Самим Богом, сбылось через шесть лет».
Этим страшным предсказанием блаженная повторила пророчества преподобного Серафима Саровского, старцев Оптинских, глинского старца схиархимандрита Илиодора, прозрения отца Иоанна Кронштадтского и другие предсказания прозорливцев российских, уже известные Государю. Второе предсказание дивной рабы Божией блаженной Паши Саровской относилось лично к владыке Феофану.
Блаженная бросила какой-то комок белой материи на колени Преосвященному. Когда он развернул, это оказался саван покойника.
«Значит – смерть!.. Но да будет воля Божия!» – подумал Владыка.
Но в этот момент Паша подбежала и выхватила саван из рук. При этом она быстро как бы бормотала: «Матерь Божия избавит!.. Владычица Пресвятая спасет!»
Это предсказание о смертельной болезни владыки Феофана и о милости Божией, явленной по молитвам Пресвятой Богородицы, сбылось спустя много лет, когда Владыка жил в одном из монастырей в Югославии.
На Симферопольской и Астраханской кафедрах
В 1910 году заботами Царского Семейства Владыка из Петербурга был переведен в Крым, на Симферопольскую кафедру, так как его слабому здоровью не подходил климат Северной столицы, с дождями и туманами. Он с облегчением расстался с Петербургом и переселился в солнечный Крым. Августейшее Семейство бывало здесь часто. Пребывание владыки Феофана в Крыму было наивысшим выражением непосредственной близости к Августейшему Семейству. Так, например, он рассказывал, как Царские Дети приносили ему собранную ими лесную ягоду, «такую душистую», и как маленький Наследник передавал ее ему из рук в руки. Он говорил о том, что из царских виноградников получал виноград на специальный курс лечения. Владыка часто пользовался царским автомобилем, чтобы побывать в горах, подивиться красотам природы Божией и подышать чистым, упоительным горным воздухом. Он жил в непосредственной близости от них, и они окружали его заботой.
Часто владыка Феофан вспоминал, как он служил Божественные литургии во дворце. Как Государыня с Царственными Дочерьми пела на клиросе. Пение это было всегда молитвенное, сосредоточенное.
Владыка говорил: «С каким возвышенным, святым благоговением они пели и как читали во время этой службы! Во всем этом был подлинный, высокий, чисто монастырский дух. А с каким трепетом, с какими светлыми слезами приступали они ко Святой Чаше!..»
Вспоминал владыка Феофан благочестие, веру самого Государя: «Каждый будний день Государь всегда начинал с молитвы в храме. Точно в восемь часов утра он входил во дворцовый храм. К этому моменту служащий священник уже предварительно совершал проскомидию и прочитывал часы. Со входом Царя священник делал возглас: “Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков”. И точно в девять часов Литургия кончалась. При этом надо заметить, что не было каких-либо пропусков, сокращений. И не было впечатления, что священник или хор торопились.
Секрет был в том, что совершенно не было никаких пауз.
Это и давало возможность за один час окончить Обедню. Для священника это было непременным условием.
Государь всегда молился очень усердно. Каждое прошение ектеньи, каждая молитва находили живой отклик в его душе.
После богослужения начинался трудовой день Государя.
Спустя несколько месяцев после высочайшей аудиенции у Государыни по поводу Григория Распутина архиепископ Феофан был переведен на Астраханскую кафедру. Распространились слухи о том, что Императрица была рассержена на Владыку и потому сразу удалила его из Крыма. Но владыка Феофан был назначен епископом Астраханским 25 июня 1912 года, спустя более чем полгода после его встречи с Императрицей Александрой Феодоровной. Государь сам записал в своем дневнике о том, что принял Владыку спустя три дня после Пасхи, 28 марта/10 апреля 1912 года, во дворце в Ливадии: «Принял епископа Феофана в 12 часов».
Здесь, в Астрахани, в местности с резким континентальным климатом, с очень жарким летом и очень холодной зимой, Владыка получил сильно изнуряющую его малярию. Приступ начинался почти мгновенно, и если Владыка был на богослужении в соборе, он прятался в угол и часто терял даже сознание. Служба продолжалась, кризис проходил, и сознание возвращалось. Приступы бывали настолько сильными, что после он едва мог двигаться. Обострилась и давнишняя болезнь горла, начался туберкулез горла.
В Астрахани произошел громкий случай со Святителем Христовым, слабым по телу, но сильным по духу веры. В день тезоименитства Государя Императора Николая Александровича Преосвященный Феофан, епископ Астраханский, вышел с духовенством для молебна о здравии Государя Императора на середину кафедрального собора. Но впереди Архиерея, ближе к алтарю, стоял какой-то, судя по одежде, магометанин, как выяснилось позже, консул Персии, в пышном наряде, с орденами и саблей, с тюрбаном на голове. Архиерей, бледный, немощный и больной, через диакона попросил консула отойти в сторону или встать вместе с официальными лицами, с генералитетом за кафедрой Архиерея. Консул остался на месте и ничего не ответил на просьбу Архиерея. Архиерей, подождав несколько минут, послал настоятеля собора с просьбой не стоять между алтарем и Архиереем с духовенством, отойти в сторону.
Консул ни с места. Архиерей ждет, не начинает официального молебна. А в соборе собрано все начальство губернии и города, все военные в парадной форме. На площади перед собором солдаты, выстроенные на парад.
Снова подходят к консулу и просят его отойти в сторону и не стоять между духовенством и алтарем, тем более в таком демонстративном наряде. Вместо ответа консул показывает на часы, а затем разъяренно говорит: «Передайте вашему Архиерею, что уже давно пора начать молебен, как и указано в официальном расписании, молебен о благоденствии Государя Императора. За задержку он, ваш Архиерей, за свое упрямство будет отвечать. На целых полчаса задержал молебен!»
Когда епископу Феофану сообщили ответ консула, он попросил передать ему: «Задерживаете молебен Вы, а не я. И пока Вы не отойдете в сторону, молебен не будет начат». И после того, как слова Преосвященного Владыки были переданы консулу, тот демонстративно покинул собор, сверкая глазами и бормоча угрозы Архиерею. Как только он сошел со своего места, Архиерей слабым, болезненным голосом тихо произнес: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков!» Все молящиеся вздохнули с облегчением. Молебен начался, хор запел.
А персидский консул в ту пору был очень влиятельным при дворе лицом. Политический курс тогда был на сближение с Персией.
И угроза его оправдалась. Он сразу же послал возмущенный донос на «дерзкого Архиерея, который сорвал молебен о благоденствии Государя Императора». Персидский дипломат не постеснялся изобразить поступок Преосвященного Феофана в самых черных красках, как сознательную политическую демонстрацию «ссыльного Архиерея». А немощный и больной епископ Феофан предал себя всецело в руки Божии и ждал царского гнева. Но вышло наоборот.
Государь и Государыня на случившемся убедились, что епископ Феофан действует невзирая на лица человеческие, так, как велел ему священный долг православного Архиерея.
Вскоре Преосвященный Феофан был переведен из Астрахани в Полтаву с повышением в звании: Архиепископом Полтавским и Переяславским.
Но до этого, в ожидании грозы из столицы, владыка Феофан сподобился благодатного видения за Всенощным бдением в храме.
Позже он вспоминал: «Такая скорбь была на сердце по поводу доноса персидского консула, а я – такой больной… И как-то, находясь на службе в соборе, я увидел на Горнем месте в древних блестящих доспехах святого великомученика Феодора Стратилата… О, Господи!
Да какая же это была для меня радость! Как это поддержало меня! Вся печаль моя, немощь телесная вмиг исчезли. Я понял, что Господь одобряет мое стояние за Его Святую Истину и поэтому и послал мне, немощному, такого дивного в мужестве Великомученика… О, как меня все это ободрило и возвеселило!»
По поводу того, что произошло в Астрахани с персидским консулом в день Ангела Императора, в связи с его доносом Государю, некая прозорливая схимонахиня Евгения, старица, прикованная многолетним недугом к одру, писала владыке Феофану: «Вижу сон. Грозные, черные тучи заволокли все небо. Но вдруг появляется святитель Иоасаф Белгородский. Он читает длинную рукопись и разрывает ее. И в этот миг яркое солнце прорывается сквозь тучи. Они быстро исчезают, и только ласковое солнце приветливо светит с неба… Господу Богу слава!»
Когда Архиерей прибыл на вокзал и вошел в поезд, то у паствы, из любви к нему, сам собою получился отчаянный шаг: плачущий народ лег на рельсы и этим пытался воспрепятствовать отъезду. Люди лежали долго, пока не удалось призвать их к порядку.
Ясно было, что за этим переводом стояло Царское благословение епископу Феофану в связи с его исповеднической твердостью.
С неутешным плачем проводили христиане Астрахани своего Архиерея, подлинного Святителя Христова.На Полтавской кафедре
Очень печальным было первое впечатление новоназначенного в Полтаву Архипастыря. Кафедральный собор при богослужениях был пуст. И Архипастырь обращается с усердной молитвой к Господу Богу, дабы Господь возбудил в его новой пастве ревность духовную, возжег в душах жажду покаяния.
И молитва Владыки была услышана. Храм наполнялся молящимися с каждым днем все больше. Молитвенная сосредоточенность Архиерея передалась духовенству. Народ сразу почувствовал это, люди стали усердно молиться. Огромное впечатление производили на верующих тихие проповеди Владыки, сказанные в пророческом духе, но не от себя, а от лица угодников Божиих, предвозвещавших о страшных событиях в России и в мире, которые наступят очень скоро. Слова владыки Феофана действовали, подобно ударам грома. Богослужения в Успенском кафедральном соборе в Полтаве преобразились.
Здесь интересно сделать небольшое отступление, чтобы рассказать о том, как молился Владыка. Он тайные молитвы при богослужении читал невероятно быстро. На этой способности сказывался, видимо, навык непрестанной молитвы, совершаемой тайно в душе. Сослужащие священники не успевали прочесть тех же молитв, а Владыка уже давал знак следующего за молитвой возгласа. Особенно это выявлялось в первой части Литургии, в Литургическом каноне, где все молитвы и возгласы представляют собою единое целое. При этом Владыка бывал крайне напряжен и сосредоточен. Углубившись в молитву, он, видимо, не замечал времени, прочитывал тайные молитвы неимоверно быстро, как бы «одним вздохом», поскольку читал не столько слова, сколько мысль молитвы.
Главное внимание владыка Феофан обратил на архиерейский хор. Он подыскал особого регента, с детских лет певшего в хоре и понимавшего, каким должно быть церковное пение. Это был священник Виктор Клемент, который организовал архиерейский хор в пятьдесят человек, из тридцати мальчиков и двадцати взрослых. Помощником регента был диакон Никита Милодан, с исключительным по благолепию высоким тенором.
Но кроме архиерейского соборного хора, был еще иной, малый архиерейский хор, певший ежедневно в храме архиерейского дома, в Крестовой церкви. Этот хор состоял из семи человек, трех мальчиков, все – альты, и четырех взрослых. В этом храме службы совершались по монастырскому уставу. Владыка Феофан непременно присутствовал на службах, кроме воскресных и праздничных дней, когда он был в кафедральном соборе. В домовой церкви, как и в соборе, всегда было много молящихся.
Владыка Феофан обратил особое внимание на подготовку хористов. Для этого в епархии было организовано Певческое училище, в котором учились правильно, церковно петь с детского возраста. Ученики жили при архиерейском доме и были на полном обеспечении епархии. Общие науки они проходили по программе средних школ, но основное внимание уделялось церковному пению. Певчие обязаны были знать наизусть слова песнопения. Каждый закончивший училище прежде всего усваивал себе строгий вкус к выбору песнопений, а кроме того, получал запас знаний и практику управления хором. Детские голоса Полтавы считались лучшими в России.
Созданный владыкой Феофаном хор со временем стал выдающимся. И не только по технике пения – он доносил до молящегося истинный молитвенный дух Святой Церкви, а не «церковную музыку» по западному образцу Все богослужение приобретало характер умилительно-молитвенный.
Архиерейский хор давал духовные концерты в некоторых городах Полтавской епархии. На одном из концертов присутствовал известный композитор. Он очень заинтересовался хором и пригласил к себе нескольких мальчиков-хористов. Когда мальчики пришли, он предложил им пропеть «в маску», ноты были без слов. Они было начали, а потом остановились, говоря, что в хоре с них не требуют обязательно знать ноты, что они поют по слуху, а мелодию и слова носят в памяти. Композитор торжествовал, потирая руки, он повторял: «Поймал, поймал!.. Мальчики не знают нот!» Композитор открыл «крупный изъян» у великолепного хора. Но смотрел он с точки зрения профессионала, артиста, а не с церковной, религиозно-аскетической.
В России народ природно-музыкальный. Простые, не знающие нот люди прекрасно поют, пользуясь врожденным слухом. Они носят пение в себе, в своей музыкальной памяти. И церковное пение, церковные мотивы хранят в себе. Все в их памяти: и слова песнопений, и мелодии. Ночью и без света они пропоют песнопения с тем же успехом, что и днем. Внимание их приковано к богослужению, они, душою молясь, поют, а когда поют – молятся. Этого трудно добиться от артиста, поющего по нотам.
Композитор тот понять этого не мог. Но в справедливости нами сказанного можно убедиться, если слушать хор артистов, исполняющих церковное пение. С точки зрения музыкальной, они исполнят песнопение точно, но зачастую – холодно, не передавая того духа молитвы, который сокрыт в церковном песнопении. И наоборот, хор, состоящий из верующих, с точки зрения нотного исполнения во многом уступит им, но он передаст главное – дух молитвы. Поэтому и упрек маэстро в том, что «мальчики-хористы прекрасного хора поют по памяти, не зная нот», для этого хора совсем ничего не значил.
Трудами нового Архиерея в короткий срок преобразился кафедральный собор с его богослужением, и паства ответила на эти заботы трогательной любовью и преданностью. Известно стало, что молитвами Владыки ко Господу совершались исцеления больных и другие благодатные знамения.
Добрый и снисходительный, он становился совсем иным, когда находился в алтаре: здесь он был строгим и суровым и внушал трепет. Однажды, при большом стечении причастников, некий А.П. вошел в алтарь вместе с церковными прислужниками, надеясь причаститься вне очереди. На всю жизнь он запомнил тот грозный шепот, с которым Владыка выпроводил его вон. Вся эта группа лиц очутилась позади всех в церкви, и они подошли самыми последними к Чаше. При домашнем разговоре Владыка запретил А.П. на всю его жизнь вхождение в алтарь. «Но я же не женщина», – попробовал он возразить. «А Вы, может быть, считаете себя лучше женщины?» – «А как же священник?» – «Да, священник такой же человек, как и все, но когда он предстоит Престолу в облачении в алтаре, тогда он равен ангелу. За свое предстояние при богослужении он несет великую ответственность». Владыка при этом запретил А.П. всякую мысль о священстве или монашестве. И это не потому только, что прошедшая его холостая жизнь была беспорядочной, и не в личное его осуждение, а потому, если вследствие его прошлой жизни к нему был бы открыт доступ со стороны темных сил, ему было бы не под силу отражать нападение.
Когда требовалось, Владыка проявлял большую строгость. При объезде им своей епархии священники модерного типа боялись показываться ему на глаза. Такие всегда могли услышать: «А Вы, батюшка, не будете ли так добры съездить на месяц в такой-то монастырь!» Но говорил это очень мягко и деликатно, когда видел, что у священника борода и волосы слишком заметно коротко подстрижены или еще что-нибудь подобное.
Обычный день у владыки Феофана в ту пору в Полтаве распределялся так. Вставал он от сна во второй половине ночи и совершал свое молитвенное правило. Утром, по колокольному звону, он шел в домовую церковь, где очередной иеромонах совершал утреннюю службу и Божественную литургию. После Литургии Владыка пил кофе и удалялся в свой кабинет, где занимался епархиальными делами, а затем переходил к излюбленному чтению Святых Отцов. Много писал. Пополудни – обед. Если позволяла погода, выходил кратко в сад и, гуляя, совершал непрестанную молитву Иисусову. Затем снова удалялся в кабинет.
По звону к Вечерне шел в церковь. После Вечерни – прием посетителей. Посетителей бывало так много, что Владыка очень уставал. После ужина – свободное время для собеседований с причтом и кабинетной работы.
Обстановка его кабинета была самая простая. В углу стояла железная кровать с досками вместо матраца, на которой Владыка иногда немного спал. Было много икон, Владыка молился пред ними подолгу, со свечой в руке, несмотря на зажженные лампады. Трапеза его была самой простой, и ел он очень мало. Изредка выходил в сад подышать свежим воздухом. Когда сильно переутомлялся, изнемогши от приемов, уединялся на несколько дней в Лубенский Спасо-Преображенский монастырь. Отдохнув немного, снова принимался за тот же труд.
Однажды родители одного юноши, духовно близкие к архиепископу Феофану, пожаловались ему, что единственный их сын, которого они очень любили, совсем отбился от рук: домой приходит поздно ночью и не в трезвом виде. В церковь совсем забыл дорогу. (А ведь был такой богомольный мальчик!) И что с ним делать теперь? Родители просили молитв Владыки о погибающем.
И вскоре случилось так, что сын вернулся ночью сильно пьяным, буянил в доме, скверно ругался, а наутро не встал. Приключилась с ним какая-то непонятная для докторов болезнь. Он ничего не ел и не говорил, метался в постели как помешанный, сильно ослабел при очень высокой температуре. Родители потеряли уже и надежду на его выздоровление, они умоляли Владыку помолиться о нем.
Больной был без сознания, стонал, кричал, а потом пришел в себя, но и сам, по-видимому, уже отчаялся в жизни, поскольку не мог ни есть, ни говорить. И вот в таком состоянии он увидел то ли во сне, то ли наяву ка-кого-то монаха, который строго сказал ему: «Если не исправишься, не оставишь путь греха, которым ты идешь, то непременно умрешь и погибнешь!»
Больной со слезами обещал Старцу, что исправится. И после этого понемногу смог принимать пищу, а затем вернулась к нему и речь. Непонятная болезнь оставила его, и он начал быстро поправляться. И, как только встал на ноги, первым делом отправился в собор, горячо молился и со слезами каялся. А после службы со всеми богомольцами подошел под благословение Архиерея. И каково же было его изумление, когда в Архиерее он узнал того старца, который говорил с ним ночью и которому он дал обещание исправиться.
С той поры юноша исправился и бывал часто у Владыки, благодарил его за его святые молитвы, плакал и умолял простить и снова давал обещание жить по-христиански. Надо ли говорить о том, какую благодарность к Архиепископу имели родители этого юноши?Здесь же, в Полтаве, был другой случай. Состоятельные родители также жаловались на сына, что он ни во что ставит родительский совет не идти тем путем, которым он шел под влиянием беспутных друзей: путем частых ночных отлучек, попоек и кутежей. Родители же сами, будучи состоятельными, баловали его деньгами. Но пришли к Архиепископу и вздыхали, и даже плакали. А когда архиепископ Феофан, ссылаясь на Божественное Писание и Святых Отцов, советовал им не давать сыну денег, держать его строго и наказывать, то родители возражали ему: «Нет, нет, мы будем его воспитывать с любовью, в христианском духе. А когда он вырастет, поймет и оценит наше чуткое воспитание».
После этого Владыка замолчал. Сын рос, и с возрастом становился все хуже и хуже. Прежде он просил денег, а теперь стал их требовать и похищать у родителей. Родители – опять к Владыке за советом: как быть и что делать? Владыка им отвечал: «Разве я вам не давал совет, но не от себя: строже держать сына. Разве это мои слова? Вы сами можете прочесть об этом в слове Божием и у Святых Отцов. Они ясно говорят, что детей надо воспитывать в строгости, но без жестокости. Вот такое-то воспитание сами дети поймут впоследствии и с благодарностью оценят».
Но родители опять свое, опять проповедуют ложное, либеральное воспитание: «Да неужели наш сын не оценит нашей любви к нему?» – «Но подлинная любовь христианская должна выражаться и в строгости. Надо быть справедливым и строгим. Этого требует любовь, настоящая любовь к вашему сыну. Вы сами поймете потом, как вы глубоко ошибались. Да будет уже поздно!»
И чем все кончилось? Сын стал на преступный путь, и сердобольные родители прокляли его и лишили наследства. И когда пришли они снова с горьким плачем к владыке Феофану, то говорили, что они тяжко согрешили своим «воспитанием», не послушав его совета.
Вспоминая позже этот случай, Владыка говорил: «Да, некоторым родителям, прежде чем воспитывать своих собственных детей, надо бы самим воспитаться, вернее, перевоспитаться в христианском духе. Тогда не получилось бы того, что случилось с этой семьей!»А вот рассказ жены профессора Полтавской Духовной семинарии Л.В.И. о случившемся в их семье.
В 1915 году в отпуск с театра военных действий приехал ее сын, офицер, у которого в Полтаве была невеста. Отпуск этого офицера кончался на Пасхальной неделе. Молодые хотели венчаться перед отъездом жениха.
Л.В. близко знала владыку Феофана, и он любил всю их семью. И Л.В. пришла к Владыке и просила благословения на бракосочетание в один из дней Пасхальной недели. Владыка, всегда внимательный и готовый помочь всякому просящему, на этот раз грустно задумался и сказал, что он хочет прежде посмотреть в канонах, а тогда даст свой ответ.
Через несколько дней мать жениха опять пришла к Владыке. Владыка твердо сказал: «Благословить бракосочетание Ваших детей в эти пасхальные дни я не могу, не имею права, так как Церковь не разрешает этого, и для молодых будет большое несчастье, если они не послушают Церкви».
Мать страшно огорчилась и наговорила много неприятностей Архиепископу. Она считала, что Владыка, как строгий аскет, не понимает жизни и поэтому не разрешает бракосочетание в совершенно исключительных условиях.
Несмотря на запрет Архиерея, нашелся какой-то священник, который согласился совершить их бракосочетание. Обвенчавшись, офицер уехал, оставив молодую жену в Полтаве. Но с этого момента след его был потерян. Несмотря на все хлопоты матери и молодой жены, никто не мог им сказать, где он и что с ним случилось.
Рассказывая об этом, Л.В. сильно плакала. Она говорила позже: «Как велик был Владыка архиепископ Феофан!.. И как мы мало его ценили, не понимали и не слушались».Полтавцы знали, как Господь молитвами владыки Феофана исцелял больных и как Владыка своими молитвами многих ограждал от греха. Но если кто-то не слушал его, то сам навлекал этим на себя кару.
Несколько раз, по просьбе верующих, владыка Феофан извещал их о загробной участи скончавшегося родственника. Так, в Полтаве проживала благочестивая семья: муж и жена, любившие владыку Феофана. Скончался муж, и вдова по своей простоте спросила: «Владыка святый, скажите ради Христа, Господь Вам откроет, какова судьба моего дорогого покойника?»
Архиепископ ей ответил, что если Богу будет угодно, то, быть может, через некоторое время он сможет ей ответить на этот вопрос, но при условии обоюдной молитвы об этом. Владыка помолился и дал опечаленной вдове вполне утешительный ответ: «Всемилостивый Господь простил его и помиловал!»У неких состоятельных людей было две горничных, одна из которых неожиданно скончалась. А после ее смерти обнаружили исчезновение некоторой суммы денег. Хозяева обвинили в краже денег оставшуюся в живых прислугу. Обвиняемая заверяла хозяев в своей невинности и непричастности к этой пропаже, но сама логика заставляла подозревать эту горничную в том, что она, пользуясь случаем смерти своей подруги, украла деньги. Она горько плакала и усердно молилась Царице Небесной, чтобы Матерь Божия открыла тайную пропажу денег. И Всесвятая Владычица указала место, где находились деньги, владыке Феофану. Умершая горничная припрятала их для большей сохранности, но не успела сказать об этом. И пропавшие деньги были найдены в указанном Владыкою месте. Так невинная женщина была избавлена от подозрения в краже денег. А что касается владыки Феофана, то он никогда в этом доме не бывал и хозяева не были знакомы ему.
Другой случай произошел еще прежде, когда он был в Крыму, на Симферопольской кафедре. К владыке Феофану явился некий юноша, уже умерший.
Владыка знал его лично. И этот юноша-покойник просил его святых молитв. Он объяснил, что сейчас проходит страшные места мытарств и очень боится за себя, как бы не был задержан на каком-нибудь из них. А ведь их много, двадцать одно мытарство…
Владыка молился об упокоении его души и о беспрепятственном прохождении всех мытарств. И после этого юноша явился во второй раз, благодарил Святителя за его святые молитвы и попросил совершить благодарственный молебен. Владыка был удивлен и ответил ему:
«Да ты же – умерший. За тебя надо служить панихиды, а никак не молебны».
На это умерший ответил: «Мне так сказано, там разрешили… Там ведь мы все живы, и мертвых среди нас нет!»
При этом умерший рассказал, каким порядком совершается переход от земной, временной жизни к жизни бесконечной, вечной.Келейник владыки Феофана, со временем ставший епископом Иоасафом, задал ему вопрос о загробной участи одного Белгородского епископа, которого нашли как бы повесившимся в уборной архиерейского подворья: «Погибла ли его душа?»
На это архиепископ Феофан ответил: «Епископ не погиб, так как не сам наложил на себя руки: это сделали бесы путем обмана».
Дело в том, что архиерейский дом перестраивался. А прежде в нем была домовая церковь. Но строители, настроенные безбожно, сознательно, с кощунственной целью устроили так, что там, где раньше был алтарь и стоял Святой Престол, они сделали уборную. А когда оскверняются священные места подобным образом или совершением убийства или самоубийства, оттуда удаляется благодать Божия и там поселяются бесы. Был ли виновен упомянутый епископ и если да, то в какой степени он виновен в допущении этого кощунства, нет никаких данных. Но ясно, что он стал так или иначе жертвою злобы бесовской.
Как-то владыка Феофан рассказывал о курьезном случае, когда он был на кафедре Полтавской. В епархиальное управление поступило заявление от одного прихода о том, что их батюшка занимается черной магией, «колдует». Был он прежде рыжим, но в одну ночь стал черным, а потом постепенно превратился в фиолетового, а теперь все волосы стали зелеными. Пришлось вызвать этого священника. И священник с плачем рассказывал: «Матушка моя все приставала ко мне, рыжий да рыжий, хоть бы покрасил свою бороду. Вот я и покрасил в черный цвет. А черный начал линять, со временем изменился в фиолетовый, а теперь борода стала зеленой. Простите Христа ради! Никакого колдовства здесь не было, а было простое малодушие!
Владыка Архиепископ, отвечая священнику, сказал: «Ваша ошибка в том, что Вы ввели в соблазн “малых сих”. Не понимая, в чем тут дело, они в сущности правильно поступили. Так что их упрекать за это не надо. По-своему они правы. Вам надо попросить у всех у них прощения. И впредь Вы должны быть осмотрительней. Епитимьи Вам не назначаю, Вы сами священник, наложите на себя епитимью».
К этому рассказу Архиепископ добавил: «Вот и пришлось направить в этот приход благочинного, чтобы разъяснить и успокоить взволнованных таким происшествием прихожан».
Так подвизался архиепископ Феофан (Быстров) в подвиге святительском на Полтавской кафедре. Шли предвоенные и военные годы Первой мировой войны.
Благочестивый народ Полтавы видел воочию, насколько плодотворны труды Архиерея, и ответил на труды его молитвенные и административные трогательной любовью и преданностью. Паства почитала в своем Архипастыре крепкого молитвенника. В любви народной было не только глубокое уважение к святыне сана, но чтился он и за жизнь подвижническую. Всенародная любовь принимала умилительные формы, когда Владыка прибывал в храм для служения в праздник: ступеньки храма и весь путь его бывали усыпаны цветами. И картина эта поражала своим контрастом: по живым, ярким цветам, красивым и благоухающим, шел бледный и худой человек – человек не от мира сего. Однако сам он не относил к себе лично эти почести, но принимал их как символ архиерейского пути: «Тако да просветится свет твой пред человеки, яко да видят добрая дела твоя, и прославят Отца нашего, Иже на небесех, всегда, ныне и присно и во веки веков, аминь!»Помазанник Божий – Государь Император Николай II. Грех русского народа
В июле 1914 года началась война с Германией и ее союзниками. Вполне естественно, военные действия сильно волновали владыку Феофана. После первоначальных успехов на всех фронтах русская армия была вынуждена, по нехватке боеприпасов, перейти к обороне. Под влиянием мировых военных авторитетов и мировой прессы Генеральный штаб допустил ошибочный расчет, что ожидаемая война будет короткой, в несколько месяцев.
При переходе к пассивной обороне потери убитыми и ранеными возросли. Патриотический долг тыла – помощь армии. По призыву Полтавского архипастыря Полтава с готовностью открыла военные госпитали для раненых.
И сам архиепископ Феофан перешел жить в семинарию, а свой дом, переоборудовав, передал под военный госпиталь.
Радостные и печальные переживания принесли владыке Феофану последние дни 1916 года.
В Полтаву прибыл, для всех неожиданно, из Ставки фронта Государь Император как Верховный Главнокомандующий всеми Вооруженными силами России. После первых отступлений на германском фронте из-за недостатка боеприпасов теперь Россия напрягла свои усилия, и, снабжая фронт, на каждом ящике писали: «Боеприпасов не жалеть!»
Россия готовилась ко всеобщему наступлению. И Государь прибыл в Полтаву окрыленным несомненной надеждой на военный успех. Он прибыл в Полтаву именно для того, чтобы на месте дарованной Богом победы Петру Великому 27 июня 1709 года над шведским королем Карлом XII испросить у Господа новую победу России, при участии Архиерея, которого он хорошо знал и которому полностью доверял.
Молебен о даровании победы был отслужен владыкой Феофаном в присутствии Государя Императора Николая Александровича в кафедральном соборе Полтавы. Но сам владыка Феофан, зная о грозных пророчествах, не был уверен, что Господь простит грехи народа и отменит Свое слово о судьбе России, ибо Россия 1916 года не была пред Ним Россией 1709 года. Ясное понимание этого наполняло душу Владыки глубокой скорбью и тревогой за судьбы России. Если тогда был один предатель и изменник, то теперь их было неисчислимое множество.
Владыка Феофан возблагодарил Бога за Августейшее посещение именно его епархии с такой благочестивой целью, за Монаршую милость, свидетельствовавшую о прежнем доверии и любви к нему лично, но радость та была на фоне грозных пророчеств о России.
Не только враги России, но и коварные «союзники» бросили тогда миллионы на моральное разложение российского тыла. Революционеры всех мастей получили огромные средства для ведения подрывной пропаганды за спиною доблестной российской армии. Часть интеллигенции и военного руководства, позабыв о своем священном долге перед Государем и Родиной, поддалась самоубийственной крамоле. Революционная раскачка всего здания Империи достигла даже верховной власти. Некоторые
Высший генералитет изолировал Государя не только от народа, но даже и от его Семьи. Государь не знал, что делается с его Семьею, а Семья не знала, что делается с ним. Среди «своих» он был как пленник. Пред угрозой отстранения от власти он говорил: «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага России и для спасения ее».
Архиепископ Феофан, успевший так близко узнать Царскую Семью и оценить ее чистый, святой, христианский уклад и возвышенный облик Царственных Особ, был потрясен до глубины души объявленным отречением Государя.
В октябре 1917 года одних богоборцев сменили у власти другие – на смену демократам встали социал-демократы, большевики. Стоявший во главе их вождь Ленин на митинге кричал: «Нам, господа хорошие, на Россию наплевать!»
И повсюду в стране началось беспримерное в истории уничтожение неугодных власти людей, и таковых были миллионы!
Последствием устранения Божия Помазанника от власти стал раскол общества из-за разрыва связующей духовной нити между Батюшкой Царем и народом, его детьми, утвержденной и воплощенной в бытие русское рукою Божией.
Предсказание старицы – Христа ради юродивой Паши Саровской, переданное преосвященным Феофаном в 1911 году лично Государю, а также предсказания многих святых угодников Божиих начали сбываться.
Забыл народ русский Господа Бога, отверг клятву, данную праотцами, клятву на верность Богу и Его Государю. И никто не поднял открыто знамени Всероссийского Собора 1613 года, не осталось верных завещанному в «Утвержденной Грамоте», которая гласит:Русский народ согрешил, поддавшись безбожникам, отступив от заветов своих отцов, оставив Помазанника Божьего одиноким в самую трудную минуту и допустив страшное злодеяние цареубийства.
Искушения от обновленцев и от украинских самостийников
Как епархиальный Архиерей архиепископ Феофан был членом Поместного Собора Всероссийской Православной Церкви 1917–1918 годов.
Иногда Архиепископ делился своими впечатлениями о Соборе. Так, произошел один случай, встреча с группой духовенства обновленческого толка и с некоторыми либерально настроенными профессорами духовных академий. Эти либералы-модернисты решили «уловить» Архиепископа «в словах».
Поделиться книгой: