Я хочу непременно сделать открытие. Что-то должно быть открыто.
Открыто мной.
Теория
Это было два года тому назад. Я тогда жил в Тронхейме и приехал домой навестить родителей. На Рождество мне подарили коньки. И увлекательную книжку. Я проглотил ее всю за одну ночь. Там рассказывалось, как Тур Хейердал с кучкой товарищей переплыл Тихий океан на бальсовом плоту. В плавании не обошлось без опасностей. Это было отважное приключение. Но они справились. И Хейердал доказал свою теорию о том, что полинезийцы, обитатели тихоокеанских островов, приплыли туда из Южной Америки. В незапамятные времена. Хейердал — самый знаменитый из всех ныне живущих норвежцев. Он знаменит, и он живет сейчас. По крайней мере, сейчас, когда пишется эта книга, он жив. Он — главный норвежец нынешнего столетия. Главный норвежец XX века. Его признали первым. Он плавал по многим морям. Он доказал то, что хотел. Его теории — спорные. Спорные и знаменитые. Когда-то Хейердал был молод. Он был такой же, как я. Был ли он похож на меня, когда ему было двадцать девять? Но ведь он, кажется, сделал больше, чем я, не только построил стену?
А я катаюсь на коньках по озеру Лианванн в лесу над Тронхеймом. Стоит погожий денек. Все искрится, морозец пощипывает. Лед сверкает голубизной. Сегодня ветрено. Ветер подхватывает меня и несет от одного берега до другого. Я возвращаюсь назад против ветра, поворачиваю и опять с ветерком мчусь через озеро. Все повторяется снова и снова. Я лечу без усилий. Под коньками монотонно звенит лед.
И тут я подумал: Хейердал пишет, что на Тихом океане доминируют ветры, дующие с востока на запад. От Южной Америки к архипелагам Полинезии. Ветер влияет на морские течения. Вот почему бальсовые плоты должны были дрейфовать в этом направлении. Но в древности, как известно, огромные пространства были покрыты льдом, так отчего же какие-нибудь отважные первобытные племена Южной Америки не могли пересечь Тихий океан по льду, перебравшись таким образом на острова Полинезии? Вероятно предположить, что у них были под рукой какие-то примитивные коньки. Так сказать, первобытные коньки. И вот они пустились в путь по ветру, как я сейчас, и, проехав тысячи километров, очутились в виду Полинезийских островов.
Мне показалось, моя теория выглядит не хуже других. Я снимаю коньки, надеваю ботинки, прячу коньки в мешок и отправляюсь домой в восторге от своей новой теории. Я читал, что некоторые открытия появлялись случайно. Зачастую, когда человек думал совсем не о том. Как это произошло сейчас со мной: я отправился покататься на коньках на озере Лианванн, памятное мне с детства как место, куда я ходил купаться. Ни о чем таком особенном я не думал. А в результате что? Откуда ни возьмись, мне вдруг в голову стукнула идея, которая, может быть, откроет новые горизонты в науке! Это вовсе не значит, что теория Хейердала чем-то нехороша. Напротив! Ведь моя — просто ее оборотная сторона. Хейердал исходил из своей теории, а я буду исходить из своей. Могли же другие мореплаватели впоследствии, когда лед уже стаял, отправиться в плавание на бальсовых плотах! В этом нет ничего невероятного. Тем более что им было кого проведать за океаном. Устные легенды о путешественниках, отправившихся в путь на коньках, по всей очевидности, многие годы передавались из уст в уста, и в конце концов люди захотели повидать своих предков и узнать, как сложилась их дальнейшая судьба. Так чего же тут странного, если они решили построить плот? Ровным счетом ничего! По-видимому, одно логично следует из другого.
Продолжая свои размышления, я подумал: итак, когда они, надев свои примитивные коньки, отправились, подгоняемые попутным ветром, на запад, их путешествие, неизбежно растянувшееся на несколько месяцев, постоянно сопровождалось монотонными звуками скользящих полозьев (здесь я основываюсь на предположении, что они уже пользовались железом), а значит, учитывая, что они явно были люди неунывающие, не следует ли нам сделать вывод, что эти звуки должны были приобрести в их сознании особенное значение? Вероятно, эти звуки нашли отражение в их песнях, а потомки переселенцев разыгрывали примитивные драматические представления, которые должны были поведать следующим поколениям историю долгого, монотонного пути по ледяному покрову океана. Я совершенно уверен, что звуки, напоминающие звон скользящих коньков, сохраняются в полинезийской музыке до наших дней. Эта черта, несомненно, чрезвычайно характерна для их музыки. Надо поскорей сбегать в библиотеку и там проверить. Я должен отыскать характерную мелодию, возникшую из звука коньков, разрезающих лед!
Но почему же тогда никто не обнаружил остатки этих коньков, спросите вы меня! И почему никем еще не отмечено, что эти характерные мелодии навеяны звоном скользящих коньков? Разумеется, я понимаю, у моей теории появятся противники. А как же! Иначе и быть не может. Но у меня заранее готов ответ. И не один, а несколько. Во-первых, я исхожу из того, что в Полинезии влажный климат. Железо его не выдерживает. Оно проржавело и рассыпалось. Задолго до нашего времени. Во-вторых — что, пожалуй, наиболее вероятно, — отважные пионеры, завидев землю и достигнув лагун и коралловых рифов, которые в те времена были покрыты льдом, поступили самым естественным образом, сбросив коньки и оставив их на льду. Они вышли на берег, построили хижины, отогрелись и колонизовали острова. День за днем незаметно текло время. Пока они устраивались, им хватало забот, так что они даже не вспоминали о брошенных на льду коньках, и коньки так и провалялись на льду многие годы, пока климат не потеплел и лед не растаял. Тогда коньки ушли под воду и опустились на морское дно. Вероятно, они так и лежат там по сей день. Может быть, обросли кораллами. И ракушками. Я мысленно вижу, как они там лежат. Очевидно, их теперь нелегко найти, если не знаешь, что искать. Тут требуется наметанный глаз.
А мелодии никогда не связывали со звуком коньков просто потому, что никто не догадывался, к чему надо прислушиваться. Многих, наверное, поражали какие-то неожиданные звуки в старинных фольклорных мелодиях, но никто не додумывал эту мысль до конца. Очевидно, я первый ее уловил. Я — медиум, улавливающий новые идеи! По счастью, мне свойственно богатое ассоциативное мышление! Надо же, и откуда что берется!
Когда я найду коньки, теория в основном будет доказана.
Тут мама ее развенчала. Но не до конца.
Вернувшись домой, я изложил маме свою теорию. Лицо ее, как я заметил, приняло несколько скептическое выражение. Она сказала, что ей вроде бы не доводилось слышать про оледенение Южного полушария. Но ведь с тех пор, как мама учила в школе географию, минуло довольно-таки много времени, возразил я, и она согласилась со мной, что не очень уверена в своих познаниях. «А вдруг! — говорю я. — Вдруг моя теория имеет под собой твердую почву. Ведь это же было бы величайшим открытием». Мама со мной согласилась. Нельзя во всем полагаться на общепринятые мнения, говорит мама. Тут я понял, что она тревожится за меня — а вдруг я ошибся. Она испугалась за сына, как бы его не подняли на смех! А какая же мать не боится за своего сына!
Несмотря на первую заминку, я чувствую, что стою на правильном пути.
Я сажусь в трамвай, еду в центр и иду в библиотеку.
Энциклопедия! В библиотеке я читаю энциклопедию. Открываю страницу с «Ледниковым периодом». На карте в энциклопедии не отображено Южное полушарие. Я вижу, что льдом была покрыта значительная часть Европы, почти вся Северная Америка и Гренландия. Но перед Тихим океаном карта обрывается. Тихий океан в нее не включили. Может быть, потому что про него не известно наверняка, подумал я? Может быть, эту часть земного шара не включили в карту оледенения оттого, что про нее ничего точно не известно? По опыту я знаю, что в некоторых случаях ученые придерживают информацию. Так, например, они воздерживаются публиковать информацию о тех вещах, о которых они чего-то не знают. Таким образом, они сами предстают перед читателем в более благоприятном свете. Говоря о вещах, которые знаешь, ты отвлекаешь внимание от того, что тебе неизвестно. Я слышал об одном исследователе, которому нужно было сделать доклад об опытах по трансплантации кожи у мышей. В последнюю минуту он понял, что опыт не удался, и с горя покрасил белых мышей черной тушью. Он подтасовал факты. Обман разоблачили и ему не дали искомого звания доктора наук.
Может быть, так же и с этой картой. Вот они сделали красивую карту, раскрашенную в условные цвета, и все такое прочее. Постарались на славу ослепить читателя и пустить ему пыль в глаза, чтобы он не ставил вопросительных знаков насчет пропущенных областей.
Что-то они натемнили с этой картой! Тут явно кроется какой-то подвох!
Я предвкушаю тот день, когда небрежной походкой зайду в кабинет редакции «Ледникового периода» и хлопну главному редактору на стол свои доказательства: «Все, ребята, допрыгались! Игра окончена!» Но сперва надо покопаться в источниках.
Знакомство с предполагаемыми данными относительно эпохи Ледникового периода несколько огорошивает. Следы начавшегося оледенения отмечаются уже в докембрии, приблизительно 2,3 миллиарда лет назад. Пожалуй, тогда было не больно-то много южноамериканцев. То же самое, вероятно, и в ордовикский период силурийской системы, 450 миллионов лет назад. Но вот в четвертичную эру, около двух с половиной миллионов лет назад, они, кажется, начали появляться. Я так и вижу их перед глазами. Времени у них хоть отбавляй. Спешить некуда. Они осваивали леса и Анды, питались мясом и проводили время в кругу семьи, но потом, надо думать, заскучали. Им уже не сиделось на месте, и в головах зародилась мысль, как бы попробовать переправиться через море. Они обсуждали ее, сидя вокруг костра, перед тем как лечь на боковую. Непоседливость стояла у колыбели человечества. И вот в висленский период — а это уже совсем недавно, всего каких-то несколько десятков тысяч лет до нас, — идея, очевидно, созрела окончательно и настало время претворить ее в жизнь. Когда первый храбрец предпринял первую робкую попытку скользить по льду, это ознаменовало собой осуществление древней мечты. Возможно, это произошло на побережье современного Перу. И этот смельчак решил устремиться на запад. В поисках обетованной земли. Ведь наверняка у них тоже была какая-то религия со своими мифами и легендами, в которых описывалась лежащая на западе обетованная земля. Какая религия без мифов! Хоть в те времена, хоть сейчас. И благодаря своему красноречию первый храбрец-конькобежец сумел убедить достаточное число соплеменников отправиться вместе с ним за море.
И если вдруг окажется, что Тихий океан не покрывался льдом на продолжительное время, в чем я лично сомневаюсь, вполне могли случаться сравнительно кратковременные похолодания, ученые их просто проморгали. Достаточно одной или двух по-настоящему холодных зим. Я имею в виду — исключительно холодных. Ужасно холодных. Море замерзло, и отважное первобытное население воспользовалось этим обстоятельством, чтобы пересечь море на коньках. О'кей! Может быть, это и маловероятно. Но стоит ли начисто исключать такую возможность? Вправе ли мы исключать, что это могло произойти? Я считаю — нет, не вправе!
Сидя в трамвае, по дороге домой, я вспоминаю, что забыл проверить фольклорные корни мелодий, в которых слышен звон скользящих по льду коньков. Ничего, еще успеется! Должен сказать, что я доволен собой. Хотя правильность моей теории и не получила еще окончательного подтверждения, однако я не нашел ничего, что подрывало бы ее или окончательно перечеркивало. А если моя теория окажется совсем никуда не годной, я, скорее всего, быстренько придумаю новую. Главное сейчас — удержаться на гребне волны. Ассоциативное мышление цветет небывало пышным цветом. Я чую, с минуты на минуту у меня могут возникнуть новые теории. Мне предстоит найти доказательства. Сделать открытия. Трамвай — это лишь первое из транспортных средств в начале великого путешествия. Такое вот у меня ощущение.
К моему возвращению мама успела слазить на чердак и откопать там мои характеристики за начальную школу. Мама хочет укрепить во мне уверенность в собственных силах перед тем, как я возьмусь за решение предстоящей великой задачи. Вот какой молодец у меня мама! Непоколебимо тверда, когда надо меня поддержать.
На меня произвело большое впечатление, что она сохранила эти характеристики. Они показывают, в чем состоит моя сильная сторона. А я-то и позабыл. Начальные классы были, похоже, блистательным временем в моей жизни. И вот они возвращаются. Надо держаться того, что у тебя лучше всего получается.
Особенно хочу обратить внимание на то, как оценивали преподаватели мои успехи по предмету О-цикла — по циклу занятий общеориентировочного характера, того О-цикла, который выступает в роли флагмана всех остальных учебных предметов! В этом цикле элегантно и познавательно слиты воедино сведения о природе и обществе. Теперь этот предмет называется, кажется, как-то иначе. Департамент образования придумал для него новое название. Лучше бы оставили его О-циклом. Не без благоговения я сажусь за чтение моей характеристики по О-циклу.
«Отчет о развитии и работе, проделанной в школе» — написано вверху страницы. Тронхеймская коммуна. Начальная школа. Это тоже написано. Мой учитель Свейн-Отто Скьервольд потратил время, чтобы изложить в письменном виде свое суждение о моих способностях. При мысли об этом я растрогался чуть не до слез. Подумать только, он специально думал обо мне, чтобы составить свое суждение о том, что я говорил, как формулировал свои мысли и все такое прочее! Я цитирую характеристику, которую он дал мне по окончании учебного года в пятом классе. Справка датирована 8 июня 1981 года. О-цикл: «Эрленд работает очень хорошо. Установка позитивная, самостоятельный подход к решению проблем. Проявляет активность и интерес».
И характеристика следующего года. От 8 июня 1982 года. О-цикл: «Отличное старание и результаты. Активность и интерес как в письменных, так и в устных работах».
Еще прибавлено, что я вежлив и вообще во всех отношениях молодец.
Эти характеристики о чем-то говорят. Особенно мне понравилось насчет самостоятельного подхода к решению проблем. Я не исключаю, что именно мне предназначено добиться того, что Норвегия раз и навсегда окажется закрепленной на карте мира.
Рождение экспедиции
Жду, когда мне блеснет идея, как приступить к организации экспедиции. У меня нет ни малейшего представления, с какого боку за нее взяться. Пока суд да дело, я читаю. Читаю о том, что теория миграции, выдвинутая Хейердалом, в отдельных научных кругах не получила безоговорочного признания. Некоторые ученые скептически восприняли плавание через океан на бальсовом плоту. Они не сомневаются в том, что Хейердал его переплыл. Однако сомневаются в том, что это позволяет правильно восстановить картину заселения островов Тихого океана. Так, например, одна англичанка приступила к изучению генного материала, чтобы установить, с кем у полинезийцев больше общих черт — с азиатами или южноамериканцами. Это значит, что по Хейердалу выпущен предупредительный выстрел. Для того чтобы спасти честь Норвегии, нужно выручать Хейердала. Я должен прийти ему на выручку. У меня даже имеются предшественники, уже устроившие подобные спасательные акции. Кто-то предпринял лыжный поход на Южный полюс. В одиночку. Кто-то на Южный. Но, как я понимаю, они доказали только то, что это достижимо. Никто не спорит, что это подвиг! Я и не собираюсь умалять их заслуги. Однако же они не обогатили человечество великими научными открытиями. Они обогатили только себя. И, возможно, какие-то отрасли норвежской экономики. Откуда мне знать.
Я должен как-то поправить дело!
Но в первую очередь надо подумать об организационных вопросах. Нужно достать деньги. Составить план. Похоже, тут предстоит столько трудов, что конца не видно. Подозреваю, что в вопросе организации я пока что нахожусь только в начале пути. У меня есть теория. Но ее еще нужно доказать. А для этого требуется энергия, способная заразить окружающих. Что-то я не замечал за собой такого качества. Какая-никакая энергия у меня, разумеется, есть. Но чтобы заразительная? Это разве что в исключительных случаях.
А между тем меня лихорадит от нетерпения. Я еще не знаю точно, куда мне отправиться и когда да и что получится в итоге. А лихорадка — вот она, тут! Мне одновременно и жутко, и весело.
Я взял в привычку бывать на аэродроме. Тренироваться. Стоять за дверью, в которую придется войти, когда собираешься лететь за границу. Сейчас я не могу через нее пройти, у меня нет билета. Но я подхожу к ней и стою понарошку. Захаживаю в кафе. Выпиваю чашку чаю, иногда стакан лимонаду. Обхожу магазинчики и приглядываюсь к разным вещам. Ношу под мышкой заграничную газету. Смотрю, как садятся и взлетают самолеты. Какая мощь в этих машинах! А как ревут! Это рев реактивных двигателей. И вес в тысячи килограммов. Однако взлетают. И приземляются. Все как по маслу.
Я бываю в аэропорту раза три в неделю.
За плечами у меня рюкзак. Рюкзак путешественника. Люди вокруг, наверное, думают, что я собираюсь куда-то лететь. Что я только и делаю, что летаю. Или что у меня тут промежуточная остановка. Я жду, потому что запаздывает мой самолет. Заметно, что я расстроен. Чтоб его, этот туман! Вечно не одно, так другое!.. «Ты можешь вспомнить хоть один полет, чтобы обошлось без накладок?» — спрашиваю я человека, стоящего передо мной в очереди за сосисками. Всегда какие-нибудь неполадки. Что-то надо чинить. А ты жди! Тем, кому вроде нас приходится много путешествовать, поневоле нужно запасаться терпением. Он летит в Париж. Разговорились о Париже. К счастью, я достаточно читал о Париже, и он не догадывается, что я там никогда не бывал. Так-то вот, говоря между нами, путешественниками! Мы с удовольствием делимся впечатлениями. «А ты куда летишь?» — спрашивает он. Я отвечаю, что я — в Южную Америку, в Перу. Он присвистнул, чтобы показать: да, мол, это действительно далеко! «Не Париж, конечно, — говорю я. — Куда там до Парижа! А вообще в Париж — это здорово!» И я показываю всем своим видом, что поднадоели мне дальние поездки. Махнуть на выходные в Париж было бы лучше. Прошвырнуться по Елисейским полям. Побывать в Лувре. Да мало ли что! Никуда не спешить. Посмотреть на девушек. Что ты хочешь — француженки! Он соглашается.
Затем я сажусь на аэропортовский автобус и еду в Тронхейм. Выхожу возле Королевского сада и иду оттуда пешком, пока не набредаю на магазин, где продаются чемоданы и путеводители. Вхожу в магазин и завожу беседу. Непринужденно говорю о предстоящей поездке. Далекой поездке. Я собираюсь в дальнее путешествие. Возможно, опасное. Мне демонстрируют чемоданы, с кодовыми замками и все такое. Цены запредельные. Я говорю, что мне надо подумать. Иду домой и думаю.
И тут до меня доходит, что мне страшно лететь на самолете. Ужасно страшно. Ведь самолеты, бывает, падают. Вот только что, несколько недель назад, один упал. Свалился в море. Бултых — и нету!
Интересную вещь я услышал по радио. Надо вообще не упускать ничего интересного. Того, что может тебе пригодиться. На сей раз я кое-что ухватил из радиопередачи. Один психолог изучал, какие особенности характера вырабатываются у нас в зависимости от того, какое место мы занимаем среди остальных детей в семье. То есть в зависимости от того, родился ты первым или последним. Об этом он и рассказывал по радио. Он изучил десять тысяч человек. Из числа живых и ныне покойных. Ученых, политиков, художников и прочих. Радикалов и консерваторов. Он говорит, что первенец зачастую имеет более высокий показатель IQ, чем дети, родившиеся после него. Зато младшие гораздо активнее реагируют на все новое. Они и сами выдвигают новые идеи, в то время как старший скорее склонен выступать как хранитель существующего порядка вещей, носителями которого являются родители. Революции совершают те, кто занимал в семье положение младшего ребенка. Они более чутки и восприимчивы. Более склонны к радикализму и бунтарству. Старший ребенок скорее добьется успехов в своей области, может стать нобелевским лауреатом и всякое такое, но все это не выходя за рамки существующего порядка. Младший — будет прокладывать новые пути. Мыслить по-новому. Он не боится нарушить установленные традиции. Он открывает то, о чем раньше никто не подозревал. Совершает то, что до него считалось невозможным. Самые что ни на есть великие открытия совершаются младшими детьми.
А я в семье старший. Предположительно у меня должен быть более высокий коэффициент IQ, чем у моего младшего брата, зато, если верить психологу, он способен пролагать новые пути, видеть то, чего я не замечу. Я же, по словам психолога, больше стараюсь угождать родителям. Для моего брата это не так важно.
Если это действительно так, то совершать открытия мне должно быть труднее. Это мой недостаток. Ведь я нацелен на поддержание существующего порядка вещей. А тут я, наоборот, задумал открыть что-то новое. Совершить революцию. Во всяком случае, переворот в науке. Вопрос в том, могу ли я сделать это своими силами. Обидно будет, если я отправлюсь за тридевять земель и не открою того, что лежит у меня перед носом, по той лишь причине, что я родился старшим ребенком в семье и у меня, видите ли, не тот глаз, чтобы видеть такие вещи! Ну уж нет! Кому это надо: очутившись на Тихом океане, попав на острова Полинезии, только и делать, что утверждать существующий порядок вещей. То-то будет обидно и досадно, если на карте так ничего и не будет отмечено!
Наверное, надо подключить к плану экспедиции брата. Вдвоем мы будем представлять собой самое удачное сочетание — синтез интеллекта и способности видеть новое. К тому же мне повезло, что он гораздо младше меня, поэтому когда он что-то там откроет, глядишь, все лавры достанутся мне. С его-то радикальным настроем да моим умом и проницательностью нам сам Бог велел добиться успеха! А впереди, может быть, маячит для меня и Нобелевская премия! Брат не станет возражать. Насколько мне известно, у него никогда не было такого рода амбиций.
Деньги.
Мне требуются деньги. Нужно обзавестись снаряжением. Купить билеты. Без денег не организуешь экспедицию. У меня деньжат маловато. Хватает, в общем, на прожиток, но и только. Должен же найтись человек, заинтересованный в том, чтобы меня спонсировать! Молодого исследователя, который собирается снискать славу для своей родины и отечественной науки! Думаю, деньги хлынут щедрым потоком. Я, конечно, мало чего построил. Похвастаться пока особенно нечем. Но зато какие намерения! Неужели не видно, как они хороши! Неужели непременно надо сначала что-то построить или поучаствовать в нескольких экспедициях, и только тогда с тобой станут считаться! Если так, то просто смотреть противно, ведь это значит самым беззастенчивым образом отдавать предпочтение старикам. Этак до нас, до молодежи, никогда не дойдет очередь, и обществу грозит утратить источник свежих идей. Моих свежих идей! Идей моего брата! И других молодых! Это же полный идиотизм!
Я пишу несколько писем. В правительство и административные органы норвежского общества. Я прошу дать мне несколько сотен тысяч крон. Чтобы хватило на снаряжение и транспортные расходы мне, моему брату и, может быть, еще небольшой группе из нескольких человек. Скольких, будет видно.
Я убедительно формулирую свою теорию, стараясь произвести впечатление серьезного молодого человека, хорошо знающего, о чем он говорит. Я заранее делаю кое-какие оговорки по поводу своей теории. Я объясняю в полном соответствии с истинным положением вещей, что не могу с полной уверенностью утверждать наличие оледенения в районе Тихого океана, но указываю при этом на Хейердала: ведь и он тоже не мог быть вполне уверен в правильности своей теории о бальсовом плоте. Он рисковал. Но люди с деньгами поддержали его начинание. Я тоже готов рискнуть. В довершение я прибавляю, что если моя конькобежная теория не выдержит проверки, у меня есть в запасе еще другие. В теориях нет недостатка. Я намекаю, что, как мне кажется, я или мой брат откроем новое вещество, если повезет, даже новый химический элемент. И я согласен назвать этот элемент в честь того концерна, учреждения или частного лица, кто даст на экспедицию больше всего денег. Так я пишу, прекрасно зная, что на подобное предложение особенно охотно откликаются люди с деньгами. Что-нибудь, названное в их честь и увековечившее их имя, — вот что им нравится! Тут я чувствую, что очень кстати применил свои знания о самой милой стороне законов, которые движут рынком. Я говорю с ними на понятном для них языке. К письму я прилагаю смету экспедиционных расходов. По-моему, это выглядит вполне профессионально. Смета, где правильно расставлены все знаки и выделено подчеркиванием главное. Так, например, сумма, какую я прошу выделить мне, подчеркнута двойной чертой.
Разумеется, к письму приложены характеристики за пятый и шестой класс.
Итак, письмо отправлено.
Не прошло и недели, как я получил первый ответ. От короля. Любезно написанный по его поручению помощником, секретарем королевского кабинета. Король желает удачи в претворении в жизнь этого увлекательного и чрезвычайно интересного проекта. Между строк можно вычитать, что он полностью меня поддерживает в моем начинании, если не экономически, то морально. Тылы у меня надежные. Приятное ощущение. Король поддерживает меня, и я понимаю, что скоро деньги потекут ко мне рекой. Сняв копии с письма, я рассылаю его всем, к кому обращался за помощью. В качестве дополнительного приложения. Чтобы они почувствовали всю серьезность намеченного предприятия. Почувствовали бы все величие моих планов.
Однако получается не так, как мне бы хотелось.
Через неделю на меня обрушивается поток писем с отказами. Одно за другим. Стандартные отписки. Они не приняли меня всерьез. В ответ на запрос относительно экономической поддержки экспедиции в район Тихого океана сообщаем… Наш концерн имярек ежедневно получает обращения с просьбой об оказании помощи в осуществлении тех или иных частных инициатив. На многие из них нам бы очень хотелось ответить положительно. Однако — и т. д. Всегда у них одно и то же! Знакомый тон! Я тут планирую экспедицию, которая принесет славу отечеству. Марш-бросок во славу Норвегии. А они называют это «частная инициатива»! Какая там еще инициатива! Тут у меня экспедиция, в лучах ее мы все просияем на целый мир! Можно подумать, это инициатива на уровне жилищного товарищества! Как будто я решил по своему почину засеять травой общую лужайку и отправляюсь к соседу спросить его, не поможет ли он мне починить водосточный желоб на крыше. Вот это была бы частная инициатива. А у меня — проект экспедиции. И впереди, может быть, великое открытие. Кто знает! Во всяком случае, не какая-то там частная инициатива.
Отказали все как один. Может, не стоит называть имен, но все ответили отрицательно. А вообще-то, ну их к черту! Назову имена! Отказом ответила норвежская госнефть «Статойл». «Норск Гидро». «Адидас». «Рема 1000». «Эр-Франс». «Килрой Трэвелс». «САС». «Браатенс». «Теленор». Министерство иностранных дел. А научно-исследовательский институт вооруженных сил с сожалением сообщил, что не имеет возможности оказать мне материальную или иную поддержку. Никто не хлопнет товарищески по плечу, не ободрит ни жестом, ни добрым словом. Ничего! Последнее особенно больно. Ведь Хейердал получил снаряжение и провиант от американских вооруженных сил. Ему было поручено испытывать новинки. Например, порошок для отпугивания акул. Наверняка с тех пор они придумали новый порошок. Я бы мог его испытать. А они: «Нет, спасибо!» И даже «Ролекс», на него я больше всего надеялся, отделался неутешительным коротеньким факсом из Женевы, где было сказано, что мой проект представляется им очень оригинальным и интересным и они бы с радостью взялись спонсировать мое предприятие, но тут же незаметненько успели вставить чуть ли не в виде придаточного предложения, что, дескать, к великому своему сожалению, при всем желании не могут оказать мне поддержку. Они сумели так вывернуться, словно и не от них зависит решение. Словно «Ролекс» не сам решает, что делать «Ролексу», а кто-то посторонний дергает их за ниточки. Кто-то такой, чья грубая сила мешает им вершить великие и нужные дела. А «Ролекс» волей-неволей вынужден подчиняться. Вместе с «Ролексом» лопнула, разумеется, и возможность попасть в «Нэшнл джиографик», представ там на рекламной фотографии во весь лист. Я мог бы красоваться на ней с «ролексом» на руке рядом с соответствующим текстом, в котором было бы сказано, что я больше всего ценю надежность и качество и что я, опираясь на поддержку короля, объездил весь свет, бороздя моря и океаны, благодаря чему человечество продвинулось еще на шаг в своем развитии, и все это время мой «ролекс ойстер перпетюал эксплорер» работал идеально.
Ан нет! Я, разумеется, расстроен. С «ролекс Эксплорером» я бы, по крайней мере, всегда точно знал, который нынче час. Пускай все остальное провалилось бы в тартарары, но я знал бы точное время. В отместку я чуть было не решил обратиться к тем, кто делает фальшивые «ролексы». Может быть, у них более здоровое отношение к вопросу спонсирования фундаментальных исследований. Но нет! Это было бы уже не то! Я не раз видел фальшивые «ролексы». Они некрасивы и ничего не весят. И секундная стрелка не скользит незаметно, а передвигается толчками. Как-то, когда я путешествовал «Интеррейлом», один парень по имени Эгиль при мне чуть не купил возле Пизанской башни такой «ролекс» у какого-то негра. Но, почти согласившись, он передумал, даром что негр уговаривал: «Wait, wait, you decide, how much do you want to pay?»[3] Но мы занялись осмотром башни, башня эта черт знает как перекошена, а затем Эгиль, сразу раскусивший того негра, предложил сесть в поезд и ехать в долину реки По, ему, дескать, охота прокатиться по историческим местам. В придачу к прочим я получил еще отказ от одного норвежского богача, который живет где-то там на юге Азии. Этакий лорд. Богатый норвежский лорд. И он ответил мне: «Нет».
После этого экономическая основа моей экспедиции выглядела довольно-таки хило. Честно говоря, я надеялся совсем на другое.
Надо что-то предпринимать. В своем отчаянном положении я надумал прибегнуть к богатейшей литературе о путешествиях, чтобы узнать, как решали финансовый вопрос ребята, жившие в старые времена. Я остановился на Магеллане. Магеллан, кажется, был малый не робкого десятка. Он не только первым из европейцев прошел через Магелланов пролив и переплыл Тихий океан за восемьдесят дней, не встретив на пути ни единого шторма, отчего ошибочно решил, что открытый им океан был тихим, но проявил большую находчивость в деле организации и финансирования своего путешествия. Поскольку в Португалии его не очень-то поддержали, он отправился в Испанию и попытался добиться чего-нибудь там. В первую очередь он женился на дочери человека, который контролировал все морское сообщение с Индией. Это был настоящий шахматный ход. Затем он заручился поддержкой влиятельных лиц как из церковных, так и финансовых кругов. В конце концов он получил каравеллы и деньги и двинулся в путь. Заслуги Магеллана некоторые ставят выше, чем то, что совершили Васко да Гама и Колумб. Как в моральном, интеллектуальном, так и в физическом плане. Магеллан одолел больше опасных морских проливов и пересек величайший, невообразимо громадный океан. Он проплыл гораздо большее расстояние, чем кто бы то ни было до него. С Магелланом случилась только одна оплошка — он не сумел вернуться. Он отплыл с командой в двести пятьдесят человек. Обратно вернулись восемнадцать. Магеллан же геройски пал, пронзенный ядовитыми стрелами, на маленьком острове вблизи Гуама.
А идея была хорошая. Магеллан готовил свою экспедицию, начав с самых основ. Он мыслил дальновидно и налаживал нужные связи медленно, но верно. Очевидно, мне следует поступить по его примеру. Сначала нащупать полезные связи. И потихоньку дело раскрутится.
Я решил придерживаться Магеллановой модели, и вот я стою у дверей перед одним из профессиональных училищ Тронхейма, дожидаясь, когда прозвенит звонок с последнего урока. Сегодня пятница. Я навел справки и обнаружил, что здесь учится дочка главы одного могущественного концерна. Именно в этой школе. Девушка вполне миловидная. Я приглядываюсь к ней издалека вот уже несколько дней. А ее отец — директор мультинационального концерна, резиденция которого находится в Норвегии. Главный лозунг тут, как почти во всем, что связано с Норвегией, — офшор. Денег у концерна навалом. Его акции все время растут. Я позвонил информированным людям из числа акционеров и убедился, что в общей картине этой компании господствуют оптимистические тона. У кого, у кого, а уж у них определенно достаточно денег, чтобы можно было поделиться. Но через переписку дела всегда идут со скрипом. Я уже давно пришел к такому выводу. Лучше действовать через личные контакты. Лицом к лицу. Это старинный проверенный метод. И, вероятно, самый лучший. Поглядим и увидим.
Ту, кого я поджидаю, зовут Ева. Ей девятнадцать лет. На десять лет моложе меня. Я еще не пытался с ней познакомиться. Сейчас попробую. Дождусь, когда прозвенит звонок. Я постараюсь понравиться ей. Буду ухаживать. А потом мы поженимся. Таков мой план. Родители завалят нас подарками. Дом, машина — все это я так и вижу перед глазами. Белье. Но я от всего откажусь. Единственное, о чем я попрошу (возможно, прямо в день свадьбы, после того как директор кончит танцевать со своей дочерью-невестой), это чтобы он согласился стать спонсором моей экспедиции, дав на нее скромную, по его понятиям, сумму. Он не сможет мне отказать. Вот он сидит рядом с зятем, которого, несмотря на недолгий срок знакомства, уже успел полюбить как родного сына. У него язык не повернется сказать «нет!» на мою просьбу. Во мне он увидит вылитого себя. Молодого и энергичного. Полного свежих идей. Его сердце растает. Он сам увидит, что во мне говорит юношеский задор, и это ему понравится. Ему понравится, что я так высоко ставлю планку. Он бы и сам рад отправиться вместе со мной, произносит мой тесть. Но нельзя. Слишком много дел требуют его присутствия. Двадцать лет назад он бы поехал без возражений. Но теперь… Тесть качает головой. Он не стал бы зарекаться и от того, что, вернувшись из экспедиции известным и заслужившим публичное признание человеком, я, возможно, буду представлять интерес для его концерна. Невзирая на мое образование, не связанное с его специальностью. Образование — еще не все, говорит он. Гораздо важнее, кто ты как человек и что ты делал, а не то, чему ты там учился. Такие слова вызваны отчасти заботой о внуках, он хотел бы обеспечить наше с Евой будущее с точки зрения финансов. Затем он знакомит меня со своими друзьями из церковных и финансовых кругов. И вот для меня всюду открыта зеленая улица.
Наконец-то звенит звонок. Учащиеся выходят из училища. Они спускаются с крыльца к воротам, возле которых я стою на посту. В толпе показывается и Ева. Она идет со стайкой подружек. Когда она поравнялась со мной, я ее окликнул: «Ева!» Она обернулась и замерла на месте. «Да?» — неуверенным и вопросительным тоном откликнулась она. Я представился ей и говорю, что, может быть, мои слова прозвучат странно, но я очарован ею и хотел бы познакомиться. По счастью, с виду я не страхолюдный урод. Напротив. С наружностью у меня полный порядок. Девятнадцатилетней девчушке, у которой ветер в голове, я могу показаться привлекательным хотя бы уже тем, что с внешностью у меня все о'кей. Природа наделила меня недурной внешностью, за что я природе благодарен. Вообще-то я никогда не пользуюсь этим преимуществом, но здесь оно очень кстати. В данном случае цель оправдывает средства. По-моему, в этой мысли нет ничего циничного. Она практична. Конечно же, я буду Еву любить и уважать. Не вижу причины, почему бы мне с таким же успехом не влюбиться в нее, как в любую другую девушку.
Ева поинтересовалась, откуда я ее знаю, я с ходу придумал, что соврать, и она мое вранье, к счастью, сразу проглотила. Я, дескать, занимаюсь верховой ездой в том же клубе, что и она. Там я несколько раз видел ее, рассказываю я, отлично зная, что она занимается верховой ездой. Это я разузнал заранее.
Девушка польщена. Подружки завистливо хихикают и неохотно уходят от нас. Мы с Евой остались вдвоем у школьных ворот. Еве пора в клуб верховой езды. Я предлагаю подвезти ее, заверив, что питаю самые порядочные и честные намерения. Заглянув мне в глаза, она поверила. Мы медленно направляемся к моей машине, оставленной неподалеку от школы. Мы идем и разговариваем.
Затем я отвез ее в конный клуб и смотрю, как она катается на лошади. Она предлагает мне прокатиться на ее лошади, но я говорю: «Нет, спасибо!» У меня, мол, болит колено после падения с необъезженной лошадки, я даже рискнул назвать лошадь мерином, употребив слово, которое мне раньше, кажется, никогда не приходило в голову. Она довольно ловкая наездница. Скачет через барьеры как ни в чем не бывало. Потом мы направляемся в кафе. Она настроена смешливо, но я не обращаю внимания и вклиниваюсь с рассказом о моей экспедиции. Девушка поражена величием моих планов. Сама она собирается стать врачом. Такая задача ей как раз по плечу. В училище у нее хорошие отметки. Ей интересно с людьми, говорит она. Она чувствует свое привилегированное положение и очень хочет лечить простых людей, непривилегированных. Не высказывая вслух своей мысли, я подумал, что иметь жену-доктора совсем неплохо. Она может заметить симптомы на очень ранней стадии. И можно спокойно курить, не спеша бросать. Иметь своего лейб-медика! Которого я к тому же буду любить.
Я спрашиваю, чем занимаются ее родители, и, услышав про папу-директора, изображаю удивление. «Так он твой отец? Подумать только! А я-то думал, что все директора концернов живут в Осло!» — восклицаю я, хотя мне отлично известно, что он вот уже много лет катается туда и обратно каждую неделю.
— Катается туда и обратно, — говорит Ева.
Все устроилось неожиданно гладко. Мы договорились о следующей встрече.
Экономическая проблема, как я полагаю, решена. На это потребуется еще кое-какое время, но если я правильно разыграю свою карту, то деньги у меня, можно сказать, в кармане.
Остается подобрать горстку хороших ребят. Кого мне выбрать? Хейердал взял с собой только мужчин. Надежных мужиков. Но что касается равноправия полов, то на этом фронте с тех пор произошли перемены. И немалые. Брать ли мне в экспедицию женщин? Политкорректней было бы взять. Хорошо, конечно, но как бы не чересчур. Хорошего — понемножку!
Подумав над этим несколько дней, я все более склоняюсь к тому, что лучше взять в экспедицию только парней, что называется, мужскую команду. Для такого решения есть несколько причин. Во-первых, в экспедиции всегда отправлялись только мужчины. Во-вторых, когда мужчины и женщины собираются вместе, это часто кончается катастрофой. Третья же, и самая важная, причина состоит в том, что я никогда не был участником группы, состоящей исключительно из мужчин. И я чувствую, что мне этого хочется. Разумеется, я ничего не имею против женщин. Я вовсе не считаю, что они в чем-то уступают мужчинам. Отнюдь нет. Разве что мужчины физически сильнее женщин. Поднять могут больший вес и бегают быстрее, чем женщины. Зато я где-то слышал краем уха, что женщины терпеливее переносят боль. Не знаю уж, хорошо это или плохо, но, говорят, это именно так. Набрать в экспедицию команду из одних женщин означало бы, по-моему, ошибочно расставить знаки. Это была бы очень болезненная экспедиция. А я вовсе не собираюсь подвергать себя или других участников моей экспедиции ненужным страданиям. Я надеюсь, это будет экспедиция как экспедиция. И в смысле страданий где-то на среднем уровне. Без заметных отклонений в нежелательную сторону.
В женскую компанию меня тянет меньше, чем в мужскую.
Я, например, никогда не служил в армии. Когда меня призывали, я отказался. Мужики в комиссии не могли понять, почему я отказываюсь. Отчего бы такому молодцу, как я (а я и тогда был рослым и крепким парнем), не поносить военный мундир, удивлялись они. Я заявил, что я противник оружия и насилия. Я — пацифист. Верю, что при желании всегда можно мирно разрешить споры путем переговоров. Вот что я заявил, когда меня вызвали на беседу, и в результате отслужил свой срок на гражданской службе. Мне казалось это очень правильным. Так же поступили мои друзья. Сейчас я понимаю: мир сложнее, чем мне тогда представлялось. Но в принципе я остаюсь при своем мнении. Я не жалею, что так и не научился стрелять, хотя порой жалею, что не пожил в мужском коллективе. Посидеть в тесном окопе, почувствовать, как тебя распирают гормоны, и попалить из ружья по той или иной мишени, которую укажет офицер, объявив, что там противник, побегать на лыжах, выкопать укрытие в снегу и отлеживаться, может быть, во время бурана, слушая, как сосед, призванный откуда-нибудь с севера, травит байки грубоватого, а то и сомнительного в адрес тех или иных меньшинств содержания, — вот этого мне так и не довелось испытать.
Я решил, что у меня будет мужская экспедиция.
Откуда Хейердал набрал свою команду?
Первый, Герман Ватсингер, появился, когда Хейердал завтракал в Доме норвежских моряков в Нью-Йорке. Хейердал приехал в Нью-Йорк, чтобы представить свою теорию на суд выдающихся этнографов. Никто не выступил в его поддержку. Никто не поверил в отчаянный проект. Когда разочарованный Хейердал сидел в столовой за завтраком, в дверях появился Ватсингер. Как пишет в своей книге Хейердал, это был хорошо одетый, атлетически сложенный молодой человек. Он работал инженером. Получил высшее образование в Тронхеймском техническом институте. Ватсингер приехал в Америку, чтобы купить детали каких-то машин и практически ознакомиться с техникой холодильного дела. Он столовался в Доме моряка, который славился хорошей норвежской кухней. Хейердал сразу дает почувствовать читателю, что Ватсингер скроен из надежного материала, того самого, из какого должен быть участник экспедиции. Вот он приехал в Америку, живет в Нью-Йорке, где можно выбирать любую кухню, какая только есть в мире, а он питается в Доме норвежских моряков, потому что желает питаться норвежской пищей! Он мог бы питаться по-японски, по-индийски, по-еврейски, по-американски, по-албански. Он мог бы питаться как угодно. Но он желал питаться только по-норвежски. Вот какой человек Герман Ватсингер! Потому он и встретился с Хейердалом.
В то утро Хейердал упомянул о своем проекте в беседе с Ватсингером. Он только упомянул. Никаких особенных разговоров между ними не было. Но четыре дня спустя, в том же месте, Ватсингер обронил замечание, что не прочь поучаствовать в плавании через океан, а Хейердал окинул его взглядом с головы до ног и решил, что Герман хороший парень. «Идет! — сказал Хейердал. — Мы отправляемся вместе!»
Через несколько дней Хейердал и Ватсингер побывали в Клубе путешественников. Там они поговорили с датским полярным исследователем Петером Фрейхеном, и тот пришел в восторг от их замечательной идеи — дрейфовать по течению на индейском плоту через Тихий океан. Он оказал им полную поддержку, и дело завертелось с головокружительной скоростью. Новость быстро распространилась, и смелым путешественникам было обещано финансирование, если они согласятся писать статьи в газеты и совершить по возвращении поездку по разным городам с лекциями.
Однако не хватало еще четырех человек. Четырех подходящих людей, как пишет Тур Хейердал. Отбирать их нужно было очень тщательно. Иначе после месячного пребывания на тесном пространстве плота в открытом море могли возникнуть всяческие неприятности и ссоры. Найти таких людей надо было как можно скорее. Через несколько месяцев начинался сезон ураганов. Нужно было отплыть из Перу до его наступления. Как узнать, годится человек или не годится? Хейердал не объясняет впрямую. И, насколько мне известно, для этого не существует общепринятых правил. Хорошие или подходящие люди — штука довольно-таки загадочная. В фильме «Великолепная семерка» эту задачу решает Юл Бриннер. Группа мексиканских крестьян терпит притеснения от шайки бандитов, которые совершают разбойные налеты на их селения и безжалостно грабят жителей, жаждущих защиты. В кинофильмах мексиканские крестьяне всегда ужасно трусливы. Стоит на них погромче прикрикнуть, и они пускаются наутек, поджав хвост. Из-за своей трусости они обращаются к Юлу Бриннеру. Он, в отличие от них, не трус; он горемычный бездомный наемный убийца. Крестьянам нужна помощь, и они спрашивают Юла Бриннера, не может ли он собрать себе в помощь каких-нибудь ребят с большой дороги — они же все ходят с пистолетами! «Э, нет! — отвечает Юл. — Не так-то это просто! Надо подыскать хороших ребят». Разница между хорошими и плохими ребятами — огромная. Это как день и ночь. «Но как отличить хорошего парня от плохого?» — спрашивают мексиканцы. «There are ways, — говорит Юл. — There are ways».[4] И дальше он кое-что объясняет. В первую голову это значит, что этот парень должен хорошо владеть пистолетом или ножом, или тем и другим вместе. Лучше всего, если он будет самым быстрым по эту сторону одной довольно широкой речки. Это первое. Второе же, и с этим уже посложнее, нужно вроде бы, чтобы у человека было отзывчивое сердце. Ведь плата за эту работу обещана ничтожная. Однако хорошие парни все же нашлись. Люди, которые поначалу кажутся эгоистичными и беспринципными, но в дальнейшем выясняется, что у них хватает и сердечной доброты, и твердых убеждений. Они берутся за дело, на первый взгляд, ради чисто символической суммы денег, а по правде, потому что почуяли тут несправедливость. Иными словами, речь идет о моральных принципах. А потом, как бы уже в придачу к остальному, мы узнаем, что самые храбрые, оказывается, были крестьяне. Нам говорят, что для того, чтобы копаться в земле, трудиться изо дня в день, требуется гораздо больше мужества, чем для того, чтобы разъезжать верхом и владеть пистолетом. И победителями в этой игре оказываются в конце концов крестьяне. Такие, как мы, всегда остаются в проигрыше, говорит в конце фильма Юл Бриннер. Не знаю, что уж он там хотел этим сказать. Но он-то во всяком случае хороший человек. В этом почти или даже вовсе не остается сомнений.
И Хейердал тоже дает нам понять, по каким критериям он узнает, хороший ли и подходящий ли тот или иной человек. Самое важное, по-видимому, чтобы у человека была за плечами проведенная под открытым небом зимняя ночь. Нужно, чтобы у него были какие-нибудь практические умения и чтобы он испытал себя, проведя зимнюю ночь под открытым небом. Притом Хейердал не хотел брать в команду моряков. Он боялся, что, если на плоту окажутся опытные моряки, при удачном исходе экспедиции это окажется компрометирующим обстоятельством.
Ах так, у тебя были на борту опытные моряки? Вы справились с задачей, потому что знали морское дело лучше древних перуанцев! Хейердал не хотел допускать подобных придирок. Тут я его хорошо понимаю. Я тоже не возьму с собой никаких конькобежцев. Чтобы не выслушивать потом, будто бы мы нашли коньки только благодаря тому, что в экспедиции было полно людей, умеющих снять и выбросить ненужные коньки. Против таких происков я заранее приму меры. В этом мы с Хейердалом одинаковы.
Но, похоже, Хейердал все-таки счел необходимым взять кого-то, кто умеет обращаться с секстантом и ежедневно отмечать на карте курс плота, и тут он вспомнил одного знакомого симпатичного художника. Он был высокий, могучий парень, умевший играть на гитаре и брызжущий весельем. Он окончил мореходное училище и несколько раз плавал вокруг света. Ватсингер согласился с Хейердалом, и они решили написать письмо симпатичному художнику.
Еще им требовался человек, как выражается Хейердал, знакомый с радио. По мнению Ватсингера, радио должно было понадобиться для передачи метеорологических наблюдений и других сведений. И если не дойдет до отправки сигнала SOS, то наличие одного или двух радиопередатчиков никак не повлияет на теорию. Хейердал отнесся скептически к этому предложению, он был против того, чтобы брать на плот такие современные приборы, как радио, но Ватсингер его убедил. И, как ни странно, у Хейердала оказался обширный круг знакомых среди людей, имеющих отношение к радиосвязи на большие расстояния, осуществляемой при помощи крошечных аппаратов. Он назвал имена Кнута Хаугланда и Торстейна Робю.
С Хаугландом Хейердал впервые повстречался в Англии в 1944 году. К тому времени Хаугланд был уже награжден британским орденом за то, что участвовал в качестве радиста в парашютном десанте, совершившем диверсионный акт по уничтожению в Рьюкане запасов тяжелой воды. Когда они встретились, Хаугланд только что вернулся из Норвегии после выполнения другой, довольно драматической операции. Хейердал пишет об этом буквально следующее:
Итак, Хаугланд пробился.
Так действовали тогда. Ничего не поделаешь — приходилось! Время было брутальное. Либо я, либо ты! Либо ты меня застрелишь, либо я тебя. Люди с боем прокладывали себе дорогу.
Я-то, конечно, никогда не прокладывал себе дорогу с боем. И не знаю никого, кто бы так пробивался. И в школе на уроках грамматики мы никогда не встречали таких примеров на глагольные времена, как «пробиваться» или «пробиться с боем»: пробиваюсь с боем, пробивался с боем, пробился с боем. Не приходилось.
Мы даже грамматических примеров таких не встречали, а вот Хаугланд — испытал это в жизни, он сам однажды пробился с боем! Вдобавок он разбирался в радио.
В радио разбирался и Торстейн Робю. Хейердал повстречался с ним в Финнмарке в конце войны. Он описан у Хейердала как веселый парень с голубыми глазами и непокорными светлыми волосами, вышедший к нему навстречу из маленькой хижины в горах. Он скрывался там с радиопередатчиком неподалеку от стоянки линкора «Тирпиц» и в течение девяти месяцев сообщал в Англию обо всем, что происходило на его борту. По ночам он подсоединялся к немецкой радиоантенне. Без сомнения, это было опасно. Смертельно опасно. В итоге разведывательных сведений было собрано достаточно для того, чтобы англичане могли разбомбить «Тирпиц». Тогда Торстейн убежал в Швецию. Оттуда он перебрался в Англию, а затем вернулся в Северную Норвегию, откуда стал передавать сведения из-за линии фронта. Когда немцы отступили, он вышел из своего убежища. «Его маленький передатчик очень помог нам, — говорит Хейердал, — так как наша главная радиоустановка была выведена из строя миной». Словом, Робю имел богатый опыт по части того, как оказаться нужным человеком в нужном месте.
Этим троим Хейердал послал очень краткие телеграммы, спрашивая, хотят ли они отправиться на плоту через Тихий океан. Ватсингеру он сказал, что готов держать пари: Хаугланду и Робю сейчас уже надоело болтаться дома.
«Сейчас» означало конец осени 1946 года. Больше года минуло с тех пор, как закончилась война. Они пробивались с боем. Прыгали с парашютами. Прятались в укрытиях с радиопередатчиками. Бывали в секретных английских замках. А тут вот уже целый год тянулось затишье. Хейердал полагал, что они соскучились, и был довольно твердо уверен, что они с радостью примут участие в проекте, который связан с риском для жизни.
Поделиться книгой: