Помоги проекту - поделись книгой:
Ракер приказал отступить. Дом был окружен, так что засевшим в нем людям не уйти.
Время играло Ракеру на руку.
Как и многие операции по зачистке, эта началась с появления информатора.
В тот душный весенний вечер к солдатам, охраняющим ворота в лагерь «Хэдхантер», подошел какой-то оборванец с грязной повязкой на голове. Опасаясь быть замеченным в общении с врагом, он что-то тихо и быстро залопотал. Оставив его на безопасном расстоянии, солдаты вызвали местного жителя, служившего на базе переводчиком. Переводчик выслушал оборванца, велел охранникам быстро обыскать его на предмет наличия взрывчатки и немедленно пропустить, а сам побежал с сообщением к командиру лагеря.
Оказалось, человек пришел с информацией о местонахождении «разыскиваемой персоны».
В Ираке велась большая охота.
Для военных самой главной задачей являлись выслеживание и поимка членов личного корпуса Саддама, состоявшего из самых преданных баасистов. В результате стремительно проведенной операции «Раскат грома» город был занят при более слабом сопротивлении, чем предполагалось, но большинство главарей успели его покинуть. Захватили в плен или убили всего несколько человек из пятидесяти пяти «наиболее разыскиваемых иракцев», числившихся в списках Пентагона, но сам Пиковый Туз и два его сына до сих пор оставались на свободе.
Доставленный в комнату для переговоров, находящуюся в глубине надежно охраняемой базы, человек в головной повязке стал давать показания, ужасно нервничая и проявляя все признаки владевшего им страха. Переводчик обратил внимание командира на его состояние, но тот счел его естественным. Иракцы на протяжении десятилетий существовали под гнетом жестокой диктатуры, и этому человеку нелегко было решиться донести на одного из своих притеснителей.
Однако переводчик не вполне с ним согласился.
Командир базы испытал разочарование, когда узнал, что выданный информатором человек не только не числится в списке Пентагона, но и вообще неизвестен военным.
Информатор даже имени его не знал и называл хакимом, то есть врачом. И хотя он находился в полной безопасности, говорил боязливым шепотом.
Он не смог сообщить никаких важных подробностей о подозреваемом, кроме того, что до вторжения военных люди часто видели, как ночью к нему во двор въезжали автомобили служебного вида с тонированными стеклами и что к нему несколько раз приезжал сам бесстрашный правитель страны.
Он также не смог описать внешность хакима и упомянул только об одной подробности, которая сразу же заинтересовала всех присутствующих на допросе. Хаким не был ни иракцем, ни вообще арабом. Он был европейцем!
Но в колоде карт военных не числилось никаких европейцев.
Вообще в этом списке лишь одна персона не принадлежала ни к военным, ни к членам правительства. Любопытно, что эта персона являлась единственной королевой — во всяком случае, с точки зрения биологии. Самой дешевой картой считалась женщина-ученый Худа Аммах, любовно прозванная миссис Антракс, дочь бывшего министра обороны, по слухам являвшаяся руководителем иракской программы по разработке бактериологического оружия.
Но в целом все признаки опасного человека были налицо: врач-европеец, близость к Саддаму, смертельно напуганный местный житель. Вполне достаточно для начала операции.
В тот же вечер запрошенная разведка дала свое добро, и в штабе базы разработали план операции.
На рассвете Ракер и его люди установили наружный кордон из пехотинцев и бронетанков. По словам информатора, хаким находился в трехэтажном особняке, расположенном в глубине багдадского района Саддамия. Район не всегда носил имя Саддама. Когда-то наравне с бедностью и запущенностью в нем царили самые жестокие нравы. Выросший на его грязных улицах Саддам посещал там школу, и там же им овладела идея о его великом предназначении. Придя к власти, он двинул туда бульдозеры, сровнявшие район с землей, после чего на его территории воздвигли закрытый комплекс внушительных современных зданий из кирпича и бетона. Торговые пассажи, окружающие комплекс по всему периметру, фактически отгораживали его от остального города. Район стал называться его именем, и в нем стали жить те, кого он считал достойными столь высокой чести. Батальон Ракера отвечал за этот район с тех пор, как войска заняли Багдад, и соблюдал крайнюю осторожность, принимая во внимание нескрываемую ненависть к завоевателям со стороны верных прежнему режиму людей, по-прежнему там обитавших.
Штурмовики и снайперы заняли указанные им позиции, и к началу операции все было готово.
Ракер использовал недавно разработанную стандартную методику операции «зачистки». После того как усадьбу надежно окружили со всех сторон, к ней выдвинулись военные и объявили о своем присутствии. Переводчик через громкоговоритель сообщил засевшим в доме людям: им дается десять минут на то, чтобы выйти с поднятыми руками.
По истечении срока начался штурм.
Пока машины «скорой помощи» направлялись к раненым, Ракер отдал приказ «подготовить объект», чтобы избежать дальнейших потерь во время повторной попытки штурма. Два военных вертолета «Кайова» осыпали дом ракетными снарядами калибром 2,75 дюйма и пулеметными очередями, тогда как пехотинцы выпустили еще несколько мин «Марк-19» и пару снарядов из ручного противотанкового миномета «АТ-4».
Наконец стрельба из дома затихла.
Ракер послал своих людей во двор, только на сей раз впереди двигались два «хамви» с извергающими огонь пулеметами пятидесятого калибра. Вскоре он убедился — «объект» более чем готов. Его люди почти без труда проникли в дом, обнаружив там несколько убитых и столкнувшись лишь с тремя контуженными гвардейцами, которых быстро вытащили наружу.
Он испытал огромное облегчение, когда услышал по рации крик «Чисто!». Продвинувшиеся вперед солдаты также доложили о полном контроле над объектом.
Ракер направился к дому хакима, у входа в который укладывали трупы убитых для идентификации. Взглянув на их грязные окровавленные лица, он недовольно нахмурился. Все они были местными жителями, иракскими пехотинцами, давно покинутыми своими командирами. Он распорядился вызвать человека в головной повязке. Того привели под строгой охраной и велели осмотреть убитых. Он шел от одного к другому, отрицательно мотая головой, и его ужас возрастал с каждым шагом.
Хакима среди убитых не оказалось.
Ракер рассердился. Операция потребовала серьезных ресурсов, у него получили ранение трое солдат, причем один — тяжелое, и все оказалось напрасно! Он хотел было приказать еще раз обыскать дом, когда по рации услышал голос сержанта Джесса Эдисона.
— Сэр, мне кажется, вам нужно посмотреть на это! — В голосе сержанта слышалось несвойственное ему нервное возбуждение.
Ракер с младшим офицером последовали за командиром штурмовиков в вестибюль здания, откуда широкая мраморная лестница поднималась к спальням на втором этаже. Дверь у подножия лестницы вела в подвал. Освещая темный проход факелами, трое мужчин осторожно спустились по ступеням и встретились с Эдисоном и двумя рядовыми из второй роты. Эдисон направил луч фонарика в темноту и повел их по коридору.
То, что они обнаружили в подвале, вовсе не выглядело обычным убежищем.
Если только ваше имя не Менгеле.
Подвальное помещение тянулось под всем домом и внутренним двориком. В первых комнатах не нашлось ничего особенного. Ближайшая к входу служила офисом, из которого, по всей видимости, спешно унесли все важные документы. Пол усеивали обрывки бумаги, а в углу на куче черного пепла лежала небольшая кипа сильно обгоревших книг. За офисом располагалась большая ванная с примыкающей к ней гостиной, где стояли диваны и большой телевизор.
Из гостиной они прошли в гораздо более просторное помещение. Оно оказалось полностью оборудованной операционной с великолепным освещением и самыми современными хирургическими инструментами. Относительная чистота операционной резко контрастировала с запущенностью остальных комнат. Видимо, охраняющие дом гвардейцы сюда не заходили. Либо сами не решались, либо это им строго-настрого запрещалось.
Каменные плиты пола операционной заливала какая-то голубоватая жидкость. Ракер с товарищами последовали далее за Эддисоном, и подошвы их армейских ботинок с визгом скользили по влажному полу. Небольшой коридорчик привел их в лабораторию, вдоль длинной стены которой выстроились белые пластиковые шкафы с выдвижными ящиками. Сверху на них стояли прозрачные банки, наполненные голубовато-зеленой жидкостью. Несколько таких банок разбились, очевидно, когда их в спешке пытались спрятать. Остальные остались целы.
Мужчины подошли поближе. В банках плавали в жидкости человеческие органы — мозг, глаза, сердце и какие-то более мелкие органы, которые Ракер не смог определить. Находившийся рядом рабочий стол был уставлен чашками Петри. На каждой была приклеена этикетка с аккуратными непонятными надписями. Рядом располагались два мощных микроскопа. На стене болтались кабели к компьютерам, которых на месте не оказалось.
В одном углу Ракер приметил дверной проем, за которым обнаружилось еще одно помещение, узкое и длинное. Все оно было заставлено высокими стальными холодильниками. Он поразмыслил, проверить ли их самому или дождаться взрывной команды. Принимая во внимание отсутствие замков и предупредительных надписей, он рискнул и открыл ближайший к себе холодильник. Он был заполнен плотно уставленными банками с густой красной жидкостью. Еще не прочитав наклейки с именами и датами, Ракер понял — в банках кровь.
Кровь людей.
И не в маленьких пластиковых мешочках, какие он часто видел.
Находившуюся здесь кровь можно было измерять бочками!
Эдисон повел их к той части подвала, которую и хотел им показать. По узкому коридору они вышли к новому помещению, очевидно вырытому под внутренним двориком, хотя в темноте Ракеру и могло изменить его чувство ориентации. Судя по всему, помещение представляло собой тюрьму. По обе стороны прохода располагались камеры. В камерах были кровати, унитазы и умывальники. Что ж, Ракеру приходилось видеть тюрьмы куда хуже этой. Эти камеры скорее напоминали палаты больницы, только без окон.
Если бы не трупы.
По два в каждой камере.
Люди, убитые выстрелом в голову в последнем приступе полного безумия.
Там находились мужчины и женщины, молодые и старики, даже дети — не меньше двенадцати детей, мальчиков и девочек. Все одетые в одинаковые белые комбинезоны.
То, что Ракер увидел в последней камере, стало для него неизгладимым воспоминанием.
На голом белом полулежали два мальчика с широко раскрытыми глазами. У каждого на лбу было маленькое круглое отверстие, под остриженными наголо черепами блестели лужи густой ярко-красной крови. А рядом на стене — грубый рисунок, выцарапанный вилкой или каким-то другим тупым орудием.
Гравюра отчаявшейся души, немой вопль раздавленного ужасом ребенка, адресованный равнодушному миру.
Изображение свернувшейся кольцом змеи, пожирающей собственный хвост.
Глава 1
Эвелин Бишоп с трудом разогнула спину и посмотрела назад, на развалины мечети. Из-за изрытой шрапнелью стены украдкой выглядывал какой-то человек. Его облик и сигарета в смуглых пальцах мгновенно вернули ее в далекое прошлое.
— Фарух?! — окликнула она, не веря своим глазам.
Человек неуверенно улыбнулся и кивнул.
Услышав ее восклицание, возившийся в неглубокой яме у внешней стены мечети Рамез — маленький, очень подвижный и энергичный юноша, бывший студент Эвелин, ставший помощником преподавателя на ее кафедре, шиит, благодаря которому она смогла оказаться в этом районе страны, — поднял голову. Она сказала ему, что сейчас вернется, и стала пробираться к Фаруху.
Эвелин не видела его с тех пор, как двадцать лет назад они вместе работали на раскопках в знойном Ираке. Тогда она была молодой ситт Эвелин, то есть мисс Эвелин, не знающей устали и уныния, страстно влюбленной в свою специальность археолога, и руководила раскопками дворцов Сеннакериба в городах Ниневия и Вавилон, расположенных в шестидесяти милях южнее Багдада. А он был просто Фарух, один из местных рабочих, невысокий, начинающий лысеть толстячок, заядлый курильщик, торговец древностями и «куратор», нечто вроде координатора, без чьих услуг в этой стране не могло обойтись ни одно предприятие. Всегда вежливый и честный, застенчивый и немногословный, Фарух обладал поразительной способностью выполнить самую, казалось бы, немыслимую просьбу Эвелин. Но сейчас, увидев его поникшие плечи, избороздившие лоб глубокие морщины и редкие седые пряди, оставшиеся от когда-то густой черной шевелюры, она сразу поняла — за прошедшие годы жизнь не баловала его. Впрочем, эти годы никак не назовешь золотым веком Ирака.
— Фарух! — радостно улыбнулась Эвелин. — Как вы поживаете? Господи, сколько же лет мы не виделись!
— Очень давно, ситт Эвелин.
Хотя он никогда не отличался жизнерадостностью, его голос показался ей слишком робким и подавленным. Она никак не могла понять выражение его лица. Эта скованность появилась в нем из-за долгого перерыва в их общении или по какой-то другой причине?
Ее охватило необъяснимое беспокойство.
— Как вы здесь оказались? Вы теперь живете в Ливане?
— Нет, я покинул Ирак всего две недели назад, — угрюмо сказал он. — Я пришел, чтобы найти вас.
— Меня? — удивленно переспросила Эвелин, уже понимая, что с ним действительно что-то стряслось. Нервные взгляды, которые он бросал по сторонам между затяжками сигаретой, усиливали ее тревогу. — У вас все в порядке?
— Пожалуйста, не могли бы мы… — Он поманил ее за сбой и повел за стену, в более укромное место.
Она следовала за ним, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на маленькие кассетные бомбы, усеивающие весь район. Ловя настороженные взгляды, которые Фарух украдкой бросал на главную дорогу городка, расположенного у подножия холма, она поняла: его беспокоит совершенно иная опасность. Эвелин тоже посмотрела вниз. Там царила оживленная суета. Люди выгружали с грузовиков коробки с продуктами, устанавливали палатки и тенты. Осторожно лавируя между людьми и грузовиками, по улице медленно пробирались автомобили, и над всем этим шумом и суетой время от времени громыхали взрывы — постоянное напоминание о том, что хотя тридцатичетырехдневная война официально считалась оконченной и договор о прекращении огня уже вступил в силу, вооруженный конфликт был еще очень далек от разрешения. Она так и не поняла, что именно тревожит Фаруха.
— Что случилось? — спросила она. — У вас какие-то неприятности?
Он еще раз огляделся, стараясь убедиться, что их не могут услышать, отбросил сигарету, достал из кармана пиджака маленький потертый конверт и протянул его Эвелин со словами:
— Я принес это для вас.
Она открыла конверт, вытащила небольшую пачку фотографий, сделанных «Полароидом», слегка помятых и потертых, и вопросительно взглянула на Фаруха, хотя интуиция уже подсказывала ей, что она на них увидит. Только начав перебирать фото, она сразу увидела — подтверждаются самые страшные ее опасения.
Эвелин перебралась жить в Ливан в 1992 году, как только в стране закончилась долгая и бессмысленная гражданская война. На Ближнем Востоке она оказалась еще в конце 1960-х, вскоре после окончания университета в Беркли. Ей довелось участвовать в раскопках на территории Иордании, Ирака и Египта. И вдруг на археологическом факультете Американского университета в Бейруте открылась вакансия преподавателя. В сочетании с заманчивой перспективой принять активное участие в раскопках центра города, недавно открытого доступу археологов, что давало возможность исследовать его исторические связи с финикийской, греческой и римской культурой, это был шанс, которого она не могла упустить. Эвелин подала заявление и была принята на работу.
Теперь, спустя почти пятнадцать лет, Бейрут стал для нее настоящим домом. Ее нисколько не пугала мысль прожить здесь всю свою жизнь. Ливан принял Эвелин очень приветливо, и она всей душой стремилась достойно вознаградить страну за гостеприимство. Это могли подтвердить небольшая группа студентов-энтузиастов, заразившихся от нее страстным интересом к истории своей родины, и возвращенный к жизни музей города. Когда началось восстановление центра Бейрута, она отважно боролась с жаждущими прибылей застройщиками и их бульдозерами, неустанно отстаивала в парламенте и в Центре международного мониторинга исторических памятников ЮНЕСКО свои идеи сохранности исторической территории. Какие-то битвы она выиграла, некоторые проиграла, но сумела вынудить власти считаться с ее мнением. Она принимала самое деятельное участие в возрождении города и всей страны. Ей приходилось сталкиваться с оптимизмом и цинизмом, с надеждой и отчаянием, с настоящей смесью первобытных человеческих чувств и инстинктов, нередко обнажаемых без стыда и совести.
И вдруг разразилась эта катастрофа.
И «Хезболла», и израильтяне крупно просчитались, и, как обычно, за их ошибки расплачивалось мирное население. В то лето, всего за несколько недель до встречи с Фарухом, Эвелин с болью в душе смотрела, как военно-транспортные вертолеты «чинуки» и военные корабли вывозят иностранцев, но самой ей и в голову не приходило уехать сними. Ведь Ливан оставался ее домом.
Стремительная война закончилась, и у Эвелин было полно работы. Всего через неделю предполагалось начать занятия в институте, правда, на месяц позже обычного. Необходимо было переделать расписание летних занятий, так как некоторые преподаватели уже не могли вернуться на факультет. В последующие месяцы ей предстояла напряженная организационная работа, и она понимала, что лишь изредка сможет вырываться из этой рутины на интересные поездки вроде той, что привела ее сегодня в Забкин, маленький сонный городишко, затерянный в бесконечных холмах на юге Ливана, меньше чем в пяти милях от границы с Израилем.
По сути дела, от городка осталось одно название. Большинство его домов превратились в груду серого камня, скрученных стальных балок и расплавленного стекла. Остальные попросту исчезли, поглощенные черными кратерами от лазерных бомб. Вскоре здесь появились бульдозеры и грузовики, чтобы убрать развалины — слишком мрачный пейзаж для развития гостиничной зоны на морском побережье. Похоронили погибших под разрушенными домами жителей, и в городке появились первые, еще робкие признаки жизни. Оставшиеся в живых горожане, которым удалось покинуть деревню до начала бомбежки, вернулись и жили пока в палатках, прикидывая, как бы заново отстроиться. Скорого восстановления энергообеспечения не ожидалось, но уже появились танкеры с питьевой водой. Перед ними выстраивались в длинные очереди жители с пластиковыми канистрами и бутылями, тогда как другие разбирали с грузовиков ЮНИФИЛа продукты и другие предметы первой необходимости. Вокруг бегали ребятишки, играя — разумеется! — в войну.
Эвелин привез в это местечко Рамез, который был родом из расположенной неподалеку деревни. Местный житель, старик, единственный, кто оставался в Забкине во время бомбежки — в результате чего он почти полностью лишился слуха, — повел их по засыпанной осколками кирпича земле к развалинам маленькой мечети. Хотя Рамез уже описал Эвелин состояние мечети, открывшаяся на вершине холма картина потрясла ее до глубины души.
Зеленый купол мечети чудом уцелел от снарядов, разрушивших само каменное строение. Он просто осел на развалины под кривым углом — сюрреалистическая инсталляция, которую могла породить только война. С обнаженных ветвей ближайших деревьев свисали клочья красной ткани, когда-то служившей в мечети ковром.
Обрушив стены мечети, снаряды взорвали землю под ее задней стеной. В воронке показалась расщелина, обнажившая остатки древнего строения. Настенные фрески на библейские сюжеты, даже сильно обветшавшие и выцветшие, не оставляли сомнений в том, что это была христианская церковь доисламского периода, погребенная под мечетью. Согласно Библии, это побережье было много раз исхожено Иисусом и его апостолами, а потому буквально усеяно реликтами библейских времен. В I веке новой эры возвратившийся из Кипра святой Фома возвел неподалеку, в Тире, церковь на месте другой церкви, считавшейся самым первым христианским храмом на земле. Но в конце VII века эта территория была захвачена приверженцами ислама. Они снесли церкви неверных и на их развалинах возвели мечети.
Вести раскопки у шиитской святыни в поисках остатков храма, посвященного другой, более ранней вере, было небезопасно, особенно сейчас, когда еще не зажили раны, нанесенные войной, и чувства людей были обострены как никогда.
Эвелин предчувствовала, что впереди у нее тяжелый день.
Но такого развития событий не ожидала.
Ее охватило острое разочарование, и она взглянула на Фаруха с нескрываемой грустью:
— Что это, Фарух? Вам ли меня не знать!
На снимках были изображения артефактов, сокровищ прошлых эпох, реликтов колыбели цивилизации: клинописные таблички, цилиндрические печати, статуэтки из алебастра и терракоты, кухонная утварь. Ей не раз приходилось видеть подобные снимки после 2003 года, когда в Ирак вторглись американские войска и вызвали международное возмущение тем, что не сумели обеспечить сохранность городского музея и других мест культурного значения, подвергшихся хищническому разграблению. Последовали обвинения в том, что это было сделано умышленно с целью политических махинаций, которые затем были сняты, а потом предъявлены вновь. Оценка количества похищенных ценностей то достигала потрясающих воображение цифр, то вдруг оказывалась совсем незначительной, чему невозможно было поверить. Одно лишь не подлежало сомнению: расхищены сокровища тысячелетней давности, правда, некоторые удалось возвратить, но большинство бесследно пропали.
— Пожалуйста, ситт Эвелин! — умоляюще проговорил Фарух.
— Нет, нет! — отрезала она и сунула ему в руки пачку фото. — Что с вами? Зачем вы принесли мне эти снимки — чтобы я их купила или помогла вам продать? Неужели вы и вправду ожидали, что я это сделаю?
— Пожалуйста, — тихо повторил он. — Вы должны мне помочь. Я не могу туда вернуться. Вот… — Он стал перебирать фотографии, что-то выискивая. — Взгляните вот на это.
Эвелин обратила внимание на его дрожащие пальцы. Да и весь вид Фаруха выдавал владевший им сильный страх. Само по себе это не выглядело удивительным. Контрабандная торговля артефактами, вывезенными из Ирака, преследовалась законом и грозила наказанием, суровость которых зависела от того, по какую сторону от границы пойман преступник. Но Эвелин настораживало еще одно обстоятельство. Хотя она не слишком близко знала Фаруха и давно уже с ним не виделась, тем не менее она довольно хорошо разбиралась в людях, а потому не могла поверить, чтобы он, так глубоко и искренне любящий свою родину, принимал участие в разграблении ее сокровищ. Правда, самой ей не пришлось пережить несколько кровавых государственных переворотов и три войны, не говоря уже обо всех ужасах в периоды между войнами. В своем суждении она руководствовалась инстинктами и не имела представления, как он жил с тех пор, как они расстались. И на какие отчаянные шаги подчас вынуждены идти люди только для того, чтобы выжить и прокормиться.
Он вытянул из пачки два снимка и протянул ей, с мольбой глядя ей в лицо.
— Вот.
Она со вздохом посмотрела на него и перевела взгляд на снимки.
На первом были несколько старых книг, разложенных на какой-то гладкой поверхности вроде стола. Эвелин стала внимательно рассматривать их. Не видя текст, трудно было определить возраст книг. Этот регион обладал такой богатой историей, что без преувеличения можно было бы сказать, что здесь на протяжении тысячелетий проходил настоящий парад цивилизаций. Однако несколько характерных деталей позволяли строить догадки о времени их создания. Книги были в потрескавшихся кожаных переплетах, одни — с золотым тиснением, другие — с геометрическим тисненым рисунком, миндалевидными медальонами, мандорлами, и с подвесками. Также на корешках можно было ясно видеть выступающие под кожей скрепляющие шнуры. Все это давало основания отнести время создания книг до начала XIV века. Что делало их очень и очень привлекательными для музеев и коллекционеров.
Она взглянула на другую фотографию и замерла. Поднеся ее ближе к глазам, она взволнованно всматривалась в нее, даже провела по ней пальцами в безнадежной попытке прояснить изображение, стараясь преодолеть поток воспоминаний, которые пробудило это изображение. Снимок изображал древний манускрипт, невинно лежащий между двумя другими старинными книгами. Его кожаный переплет потрескался и запылился. Кожаный клапан задней обложки был откинут — верный признак средневековой исламской книги; обычно, когда книга была закрыта, он засовывался под переднюю обложку и использовался в качестве закладки и для предохранения страниц.
Казалось, в старой книге не было ничего особенного, если бы не символ, вытисненный на обложке: изображение свернувшей в кольцо змеи, пожирающей собственный хвост.
Эвелин метнула быстрый взгляд на Фаруха и, с трудом шевеля онемевшими от волнения губами, спросила:
— Где вы ее нашли?
Поделиться книгой: