Слепой. Исполнение приговора

Он был невысокий, худой и жилистый, со смуглой кожей и густой смоляной шевелюрой – одним словом, цыгановатый. Когда он говорил или улыбался (что случалось достаточно редко), во рту у него вспыхивал неуместно ярким блеском любовно отполированной нержавеющей стали впечатляющий набор железных зубов. Обручального кольца он не носил, зато в вырезе надетой на голое тело камуфляжной куртки поблескивал золотой православный крест на цепочке того же металла. На поясе, оттягивая его книзу, болтался устрашающего вида саперный тесак в исцарапанных ножнах, с которым соседствовали три подсумка с обоймами для карабина – проверенной временем, архаичной, но безотказной укороченной версии трехлинейной винтовки Мосина.

– Как по стиральной доске, – проворчал один из тех троих, что приехали в «уазике» – крупный, рыжеватый, вислоплечий мужик с длинными руками, которые оканчивались внушительными костлявыми кулачищами. – У меня от этой тряски мозги в яичницу-болтунью превратились.

– Это не от тряски, – с ухмылкой возразил его коренастый попутчик, расправляя согнутым указательным пальцем густые прокуренные усы. – Они у тебя от рождения такие.

– Плюс десять лет занятий боксом, – добавил третий – жгучий брюнет с фигурой пляжного атлета, буквально распиравшей изнутри камуфляжную обмундировку. – Даже профессор философии дебилом станет, если ему десять лет подряд в бубен стучать.

– Да, – с серьезным видом кивнул рыжеватый и выразительно похрустел суставами пальцев, – насчет бокса – это ты правильно подметил. Главное, вовремя. Поди-ка, чего скажу!

– Сейчас, – предусмотрительно отступая на шаг, пообещал брюнет, – только галоши надену. А то я без них плоховато слышу.

– Хорош порожняк гонять, – прервал всеобщее веселье лодочник. – Нам еще десять верст вверх по течению чапать, а у наших мужиков смена через три часа кончается.

– И то правда, – сказал усатый. – Делу время – потехе час.

Брюнет уже возился у заднего борта машины, одну за другой отшпиливая застежки тента. Забросив пропыленный насквозь полог на крышу, он окинул железный борт и со скрежетом выдвинул из кузова плоский деревянный ящик, окрашенный в милый сердцу кадрового военнослужащего цвет хаки. Усатый подхватил ящик с другой стороны, и, почти по щиколотки увязая в сыром песке, они вдвоем перенесли нелегкую ношу в лодку. «Сталкер» в паре с рыжеватым погрузили второй ящик. Пристроив его рядом с первым на прикрывающей дюралевое дно моторки мокрой деревянной решетке, лодочник поочередно освободил защелки, приподнял крышку и заглянул внутрь. Там, прикрытые полупрозрачным полиэтиленом, отсвечивали вороненым металлом плотно, один к одному, уложенные рядком автоматы Калашникова. Снаряженные магазины, по два на каждый ствол, штык-ножи и подствольные гранатометы обнаружились во втором ящике.

– Ну, доволен? – насмешливо поинтересовался рыжеватый. – Гляди, какой деловой, еще и проверяет! Не бойся, не китайское фуфло – машинки рабочие, с гарантией качества, из самой, понимаешь ли, Тулы!

– Да мне по барабану, откуда они, – опуская крышку и защелкивая металлические застежки, буркнул «сталкер», – хоть из Биробиджана. Главное, чтоб все было на месте. А то откроет, скажем, заказчик вот эту коробку, а там вместо стволов кирпичи битые или какие-нибудь ржавые трубы. Водопроводные. Где, спросит, мой товар? Не ты ли, морда лесная, его прикарманил? Так что, мужики, без обид.

– Это правильно, – вытряхивая из пачки сигарету, одобрил его предусмотрительность усатый. – Недаром говорится: дружба крепче, когда денежки посчитаны…

Он вдруг замолчал, уставившись остановившимся взглядом куда-то поверх плеча лодочника, как будто там, на реке или на другом берегу, внезапно появилась какая-то невидаль. «Сталкер» машинально обернулся, но за спиной у него не было ничего нового или необычного. Там виднелась все та же рябая от ветра река, а на другом ее берегу – такие же, как здесь, тростники и колышущиеся на ветру ивовые заросли с пробегающими по ним серебристыми волнами. На то, чтобы в этом убедиться, хватило доли секунды, а когда лодочник снова повернулся к усатому, чтобы спросить, на что это он уставился, тот уже начал падать. Пачка дорогого «кента» вывалилась из помертвевших пальцев, усеяв мокрый песок тонкими сигаретами с длинными бледно-серыми фильтрами, взгляд остекленел, колени подломились, и усатый вдруг повалился прямо на лодочника. Тот машинально посторонился, усатый упал с глухим шумом, как поваленное дерево, и с неприятным тупым стуком ударился лицом о борт моторки. Его голова отскочила от дюралевого фальшборта, как тяжелый неживой предмет, тело перевернулось и боком съехало на песок, где и осталось лежать с поджатыми ногами и свернутой набок, как у висельника, головой. На разрисованном камуфляжными разводами металле осталась смазанная темно-красная полоса.

– Засада! – первым сообразив, в чем кроется причина наблюдаемого странного явления, выкрикнул рыжеватый и, передернув затвор, направил автомат на лодочника. – Ах ты, сучий нос!..

«Сталкер» не успел ничего сказать в свое оправдание: еще одна пуля, ударив в висок, мгновенно сняла с него все подозрения. Он молча упал на сырой истоптанный песок, накрыв своим телом подвернутые ноги усатого в растоптанных, порыжелых армейских ботинках.

Звука выстрела, как и прежде, никто не услышал. Брюнет с атлетической фигурой взревел быком, вскинул автомат и наугад полоснул длинной очередью по кустам. От грохота заложило уши, во все стороны брызнули сбитые ветки и листья, пули защелкали по стволам, прокладывая себе путь в никуда сквозь непролазные заросли, в тени которых шелестел камыш и плескалась темная речная вода. В кустах на противоположной стороне пляжа, у него за спиной, никем не замеченный, взлетел и развеялся по ветру легкий синеватый дымок. Не переставая стрелять, брюнет упал на колени. Рожок автомата опустел, затвор выбросил последнюю дымящуюся гильзу и лязгнул вхолостую, курящийся пороховым дымком ствол уткнулся в землю, и брюнет рухнул ничком, уткнувшись лицом в сырой песок и подставив дующему с реки ветру простреленный, коротко остриженный затылок.

Бывший боксер с волосами, из-за цвета которых разные люди в разное время норовили наградить его неблагозвучной кличкой «Ржавый», не стал играть с судьбой в орлянку, паля в белый свет, как в копеечку. Чтобы ни говорили о нем за несколько минут до смерти его компаньоны, он был самым сообразительным из них. Именно поэтому он очутился около водительской дверцы «уазика» едва ли не раньше, чем пляжный атлет испустил дух – кстати, именно на пляже, хотя и мало напоминающем те, на которых покойный брюнет красовался перед девушками при жизни.

Ключ торчал в замке зажигания. Не успевший остыть двигатель завелся сразу, словно только того и ждал. Рыжеватый выжал сцепление и подвигал разболтанным рычагом, нащупывая первую передачу. Найти ее бывало нелегко даже в более спокойной обстановке; продолжая давить на сцепление и слепо тыкать рычагом, возвращая его в нейтральное положение всякий раз, когда шестерни коробки передач издавали протестующий скрежет, он поставил ногу на педаль тормоза и отпустил затянутый до упора ручник.

В это время кусты у самой воды раздвинулись, и на пляж вышел человек, которого раньше здесь не было. Он был выше среднего роста, темно-русый и щеголял в обычном для здешних мест наряде – камуфляжном костюме и армейском кепи без кокарды. Из-под козырька кепи поблескивали солнцезащитные очки-«хамелеоны», стекла которых сейчас, при солнечном свете, были дымчато-темными, лицо покрывал пятнистый грим, состоявший из чередующихся косых зеленых и коричневых полос, а опущенная рука в тонкой кожаной перчатке сжимала пистолет с длинным глушителем. Никуда не торопясь, незнакомец спокойно занял огневую позицию напротив заднего борта машины. Борт по-прежнему был открыт нараспашку, край брезентового полога лежал на крыше, в результате чего кузов «уазика» просматривался насквозь. Рука в перчатке, удлиненная увесистым вороненым набалдашником глушителя, поднялась на уровень глаз, указательный палец плавно нажал на спусковой крючок. Раздался почти неслышный за шумом ветра и бормотанием работающего на холостых оборотах мотоpa свистящий хлопок, пистолет злобно дернулся, отбросив руку стрелка назад и задрав кверху ствол. Стреляная гильза, дымясь, беззвучно упала в песок, и видневшаяся над спинкой водительского сиденья коротко остриженная рыжеватая голова клюнула носом, ударившись лбом о пластмассовый обод рулевого колеса. На ветровом стекле мгновенно возник подвижный, оплывающий узор кровавых потеков и клякс; красные тормозные огни погасли, когда нога мертвого водителя перестала давить на педаль, машина тронулась с места и покатилась под откос, к реке.

Левое заднее колесо подпрыгнуло, наехав на ногу мертвого брюнета, правое глубоко вдавило в песок брошенный рыжеватым боксером автомат. Стрелку пришлось посторониться, чтобы набирающая скорость машина его не сбила. Послышался гулкий удар, когда пыльный стальной бампер ударился о дюралевый нос моторки. Лодка сползла с берега, закачавшись на воде крошечной, окруженной тростниковыми зарослями бухточки, а машина остановилась у самой кромки воды, почти сразу по ступицы задних колес погрузившись в рыхлый, пропитанный влагой песок. Двигатель продолжал работать, стеля над мелкой волной сизый, знакомо пахнущий бензином дымок из выхлопной трубы.

Перешагивая через разбросанные по берегу тела и оружие, на ходу убирая в наплечную кобуру пистолет, стрелок спустился к реке и, по щиколотки войдя в воду, забрался в лодку. Мотор два раза чихнул и взревел, лодка развернулась, описав дугу, задрала нос и, волоча за собой пенные усы, двинулась вверх по течению. Когда она вышла на середину реки, стрелок один за другим с натугой поднял и, перевалив через борт, выбросил в воду тяжелые ящики.

* * *

Оглашая низкие берега ровным гулом мотора, спугивая гнездящихся в зарослях тростника птиц, которые то и дело целыми стаями поднимались оттуда и начинали с сердитыми криками кружить над водой, быстроходный катер двигался вниз по течению Припяти. Пластиковый корпус легкого суденышка был покрыт аэрографией, рисунок которой довольно удачно имитировал освещенную солнцем мелкую речную волну. Такой «водоплавающий» камуфляж, когда-то имевший сугубо утилитарный, практический смысл, с некоторых пор превратился в обычное украшение: на борту конфискованного у контрабандистов катера гордо красовалась эмблема речного патруля. Нашивки с такой же эмблемой виднелись на рукавах камуфляжных курток двоих мужчин, что с удобством расположились на мягких дерматиновых сиденьях. Здесь, на вверенной их попечению территории, они были полновластными хозяевами; здесь им некого было бояться и не от кого прятаться – напротив, все живое на этих зараженных радионуклидами землях, за исключением разве что волков да расплодившихся в неимоверных количествах диких кабанов, обходило их десятой дорогой. Здешние места стремительно дичали, природа отвоевывала у человека то, что он когда-то у нее отнял и чем не сумел правильно, по-хозяйски распорядиться, и тут, на безлюдье, имея в руках оружие, а за плечами – непререкаемый авторитет закона, действительно, легко было почувствовать себя настоящим хозяином округи.

Над рекой, почти касаясь воды острыми серповидными крылышками, стремительно проносились стрижи. Мошкара, за которой они охотились, с едва различимым за треском двигателя стуком разбивалась вдребезги о плоское ветровое стекло катера. Ветер крепчал, на середине реки волны уже украсились пенными гребешками, небо над северо-западным краем горизонта приобрело угрожающий черно-синий цвет – надвигалась гроза, которую с точностью, в данном случае представлявшейся явно излишней, предсказали синоптики. Мелкая волна коротко, зло била в днище, заставляя лодку подпрыгивать, мелкие брызги оседали на одежде и лицах, так что временами было трудно понять, начался практически неизбежный дождь или еще нет.

Вскоре впереди показался островок – просто намытая течением, сплошь заросшая вездесущим ивняком плоская отмель, расположенная почти точно по центру речного русла. Рулевой, на ярко-зеленых пограничных погонах которого неярко поблескивали две вертикально расположенные звездочки прапорщика, направил катер к подветренной стороне островка – туда, где на прибрежной мели лежал на боку ржавый, обросший бурыми космами мертвых водорослей, наверняка хорошо помнивший времена расцвета советской империи бакен. Заглушив мотор, прапорщик аккуратно обогнул торчащую из мелкой воды корягу и, вынув из-под сиденья, выбросил за борт якорь – плетеную веревочную сетку на нейлоновом шнуре, набитую ржавыми железками – гирями от весов, шестернями от коробки передач трактора «ЮМЗ» и прочим металлоломом, при отборе которого главным критерием служил большой удельный вес.

Груз, булькнув, ушел под воду и лег на недалекое дно. Прапорщик выбрал слабину и затянул узел веревки на торчащей из борта проушине. Его напарник, погоны которого украшали капитанские звездочки, посмотрел на часы. К месту встречи они прибыли почти минута в минуту – сказывались чисто армейская привычка к пунктуальности и богатый опыт перемещения по здешним диким местам, благодаря которому все местные старожилы, ничего не рассчитывая наперед и не особо напрягаясь, оказывались в нужное время в нужном месте, несмотря на любые помехи. (Скорее всего, так происходило просто потому, что упомянутые помехи возникали практически всегда, давно стали привычным явлением и потому включались в расчет времени машинально, на подсознательном уровне).

– Пяток минут подождем, – сказал капитан, обращаясь к напарнику.

На протяжении последнего получаса они почти не разговаривали – мешал плотный рев мощного японского мотора, да и говорить, собственно, было не о чем. Но теперь, когда возникла пауза, ее не грех было заполнить ленивым обменом мнениями обо всем и ни о чем.

– Почему не подождать? – пожал широкими плечами прапорщик. Он был грузный, широколицый и носил пышные, любовно ухоженные, подстриженные и расчесанные волосок к волоску темные усы. – Солдат спит – служба идет…

В паре десятков метров от места их якорной стоянки в зарослях ивняка на островке лежала старательно замаскированная свежесрезанными ветками резиновая лодка. В ней, не без комфорта раскинувшись на надувных подушках и укрывшись от ветра и комарья прорезиненным зеленым плащом от общевойскового комплекта химической защиты, полулежал некий худощавый гражданин в потрепанной полувоенной одежке, делавшей его неотличимо похожим на промышляющего браконьерством аборигена. На то же намекали покрытые густым ранним загаром лицо и руки, кисти которых изобиловали подсохшими, находящимися на различных стадиях заживления, царапинами и ссадинами, заработанными, скорее всего, во время возни с сетями, силками и прочей находящейся вне закона браконьерской снастью.

Лежащий под рукой помповый дробовик с облезлым стволом и исцарапанным прикладом и сильный полевой бинокль в потрепанном чехле превосходно вписывались в образ аутло – лесовика и отшельника, на свой страх и риск покинувшего населенные людьми места и вверившего свою судьбу здешним радиоактивным божкам. А вот дорогая цифровая фотокамера с мощным телескопическим объективом из этого образа решительно выбивалась – здесь и сейчас она выглядела так же неуместно, как балетная пачка на талии идущего на штурм захваченного террористами здания спецназовца.

Пока что камера спокойно лежала на резиновом дне лодки, но ее владелец знал, что вскоре она ему понадобится, поскольку явился сюда именно затем, чтобы ею воспользоваться. Сидевшие в раскрашенном под речную волну катере люди были ему хорошо знакомы, хотя общаться им пока не доводилось. Общение было не за горами: далеко отсюда, в Москве, кое-кто решил, что эту сладкую парочку пора взять в плотную работу. Они достаточно долго вкушали хлеб хищения и пили вино беззакония, чувствуя себя единовластными хозяевами округи, которым не писаны никакие законы. Любишь кататься – люби и саночки возить; американцы говорят иначе: бери, что хочешь, но не забудь заплатить, – но смысл обоих высказываний одинаков: сколь веревочке ни виться, конец все равно будет. Густо пропитанная кровавой грязью бечевка, которую в компании себе подобных на протяжении нескольких лет заплетали эти двое, размоталась практически до конца. Дальнейшая слежка за ними вряд ли могла дать какую-либо новую информацию; настал их черед превращаться из объектов скрытого наблюдения в добросовестных информаторов.

Осуществить эту волшебную метаморфозу было поручено человеку в резиновой лодке. Здесь, в зоне, он был известен как Струп – браконьер, рыбак и охотник, мелкий контрабандист, а при случае – опытный проводник, знаток тайных лесных троп и речных проток, способный, в случае чего, полюбовно утрясти любую проблему с егерями и пограничниками. В Москве, на Лубянке, его знали как майора Бурсакова; впрочем, Струп безвылазно просидел тут, на Припяти, так долго, что уже начал сомневаться, какое из его многочисленных имен настоящее.

Рассмотрев ставшую на якорь лодку в бинокль и убедившись, что в ней сидят именно те, кто должен сидеть, Струп отнял от глаз окуляры и хлебнул крепкого холодного чая из алюминиевой солдатской фляжки в вылинявшем почти добела брезентовом чехле. Он с удовольствием представлял себе предстоящий разговор с этими двумя упырями в погонах – сначала с одним, потом со вторым. Начать, видимо, лучше с капитана. Несмотря на старшинство по званию, против своего подчиненного он жидковат, и первую скрипку в этом криминальном дуэте играет, несомненно, прапорщик. Когда капитан расколется, его записанные на видео показания станут для прапорщика дополнительным аргументом в пользу добровольного сотрудничества со следствием. И ах, с каким наслаждением Бурсаков сотрет, наконец, с этих сытых рыл привычное выражение хмуро-надменного превосходства!

Он даже знал, как все это будет. Травянистый речной бережок, мокрые сети на траве с застрявшими в ячейках водорослями и мелкой рыбешкой и суровый блюститель закона, который обнаруживает среди вещей задержанного браконьера небезызвестный фотоаппарат, пролистывает снимки и вдруг перестает быть суровым…

В натуре майора Бурсакова присутствовала ярко выраженная артистическая жилка, благодаря которой он всегда предпочитал спокойной кабинетной работе рискованные операции под прикрытием. Начальство в лице генерала Тульчина не единожды указывало майору на излишнюю, с какой стороны ни глянь, затейливость некоторых его комбинаций, но комбинации эти неизменно оказывались удачными, а победителей не судят. И, если все равно приходится пачкать руки, давя очередную гниду, почему не получить от процесса маленькое, невинное удовольствие?

Над головой глухо, неровно шумели пригибаемые ветром ивы, волны беспорядочно плескались, набегая на сырой, покрытый растительным мусором, мертвыми ракушками и гниющими водорослями песок. Перед лицом, разочарованно зудя, толклись комары: несмотря на старательно создаваемый имидж лесного отшельника с непробиваемо толстой, лишенной чувствительности шкурой, отправляясь в очередное странствие по радиационному заповеднику, Струп никогда не забывал прихватить с собой пару тюбиков репеллента, так что сейчас, как и всегда, поживиться кровососам было нечем.

Лежа на мягко пружинящих надувных подушках, Бурсаков продумывал план предстоящих действий. Оружие, в транспортировке которого через зону на этот раз участвовали объекты наблюдения, как обычно, должны выгрузить на берег километрах в семи выше по течению. Оттуда ящики посуху переправят в выселенную деревню, от которой нынче осталось всего ничего – несколько заросших кустами и бурьяном гнилых руин посреди вернувшегося на свою исконную территорию леса да медленно разрушающаяся будка из силикатного кирпича – бывший деревенский магазин. Там, в магазине, оборудован тайник, откуда ящики через пару-тройку дней заберут другие курьеры, чтобы непростым кружным путем переправить сначала на Балканы, а затем в Европу. За эту пару дней майор Бурсаков обязан успеть наведаться в деревню и незаметно разместить в одном из ящиков радиомаячок, сигнал которого позволит европейским коллегам отследить маршрут контрабандного груза до самого заказчика. А уж потом, когда эта рискованная процедура останется позади, настанет черед этих двоих клоунов из речного патруля. Вот за кого он возьмется с превеликим удовольствием!

Комариный писк усилился, сделавшись ровным и басовитым. Струп напрягся: уж не шершень ли? – но тут же сообразил, что слышит звук мотора поднимающейся вверх по течению лодки. Позиция для наблюдения была выбрана вдумчиво, с умом, так что теперь ему даже не нужно было менять позу, чтобы лучше видеть происходящее на реке: своевременно подсуетившись, он занял местечко в центре партера, откуда арена предстоящих событий была видна, как на ладони.

Из-за излучины реки показалась моторка. Ее дюралевый корпус был размалеван камуфляжными разводами и пятнами, что позволяло, двигаясь вдоль берега, сливаться с пестрым фоном растительности. Но сейчас легкое суденышко шло, ни от кого не прячась, по самой стремнине, и немудрено: те, кого при ином раскладе стоило бы опасаться, были в доле.

Патрульные в стоящем на якоре катере зашевелились. Толстопузый прапорщик даже привстал за штурвалом и, как Илья Муромец на известной картине, посмотрел на приближающуюся моторку из-под приставленной к козырьку ладони. Сильный порыв ветра качнул катер, заставив толстяка схватиться за едва не улетевшее в реку кепи и торопливо опуститься на сиденье. Убедившись, что угроза расстаться с головным убором и бултыхнуться за борт миновала, он что-то сказал напарнику, указав рукой на упрямо борющуюся с течением и сильным боковым ветром лодку. Капитан ответил, и оба засмеялись.

– Веселитесь, голубчики, – одними губами проговорил Струп, наблюдая за ними в бинокль, противобликовые линзы которого недобро отсвечивали красным. – Знали бы вы, чему радуетесь!

Без суеты и спешки зачехлив бинокль, он вооружился фотоаппаратом, включил его и, направив любопытный глаз объектива на патрульный катер, отрегулировал увеличение. Это, конечно, был мартышкин труд, поскольку кроме крупных планов ему были нужны еще и общие, но неподвижно лежать, стараясь на вдохе не наглотаться комаров, было уже невмоготу.

Моторка приближалась. Это была «казанка» Цыгана – здешнего уроженца, который после аварии на ЧАЭС и переселения не прижился на новом месте и полтора десятка лет назад вернулся в обезлюдевшие родные края, подальше от закона и поближе к легкой наживе. Легкой, разумеется, в понимании человека, с детства привыкшего ловко управляться с сетями, силками, капканами и всем прочим, с чем должен уметь управляться человек такого сорта. Никаким цыганом он на самом деле не являлся, прозвище свое получил из-за характерной, истинно цыганской наружности, а когда, разжившись деньжатами, обзавелся собственной «казанкой», немногочисленные аборигены очень скоро начали называть его посудину не иначе как «цыганкой».

На какое-то время «цыганка» исчезла из вида, скрытая оконечностью островка, а когда снова появилась в поле зрения, от патрульного катера ее отделяло каких-нибудь полтора десятка метров. Она двигалась довольно быстро и сидела в воде слишком высоко для посудины, на борту которой находятся четыре человека и два ящика стрелкового оружия. Прапорщик снова привстал, вглядываясь в приближающуюся лодку, но солнечные блики, сверкавшие на плексигласовом ветровом щитке «казанки», слепили глаза, мешая рассмотреть, кто находится внутри.

Моторка подошла еще ближе. В эту секунду, словно кто-то там, наверху, внял безмолвной молитве прапорщика, солнце скрылось за краем наступающей с запада грозовой тучи. Мгновенно стало темнее, дуновения приближающейся грозы, до сих пор приносившие приятную прохладу, начали пробирать до костей. Громыхнул далекий громовой раскат, в лицо опять пахнуло свежим, напоенным запахами дождя и озона ветром. Мотор «цыганки» заглох, лодка слегка отвернула в сторону, чтобы с разгона не протаранить патрульный катер, и прапорщик увидел, что в ней сидит всего один человек. Будто затем, чтобы дать себя хорошенько разглядеть, человек этот поднялся во весь рост внутри бесшумно скользящей по воде, с каждым мгновением сокращающей отделяющее ее от катера расстояние моторки. Он был высокий, темно-русый, носил своеобычный в здешних диких местах камуфляж, армейское кепи без кокарды и солнцезащитные очки с фотохромными стеклами, которые затемнялись тем гуще, чем ярче был падающий на них свет. Сказать об его внешности что-либо еще не представлялось возможным, поскольку физиономия этого персонажа была сплошь покрыта коричнево-зеленым гримом, как у разведчика во время вылазки в глубокий тыл противника или сидящего в засаде снайпера.

Прапорщик не успел даже по-настоящему удивиться этому нелепому, неуместному, сбивающему с толку макияжу. «Цыганка» подошла к катеру почти вплотную, стоящий в ней человек вскинул правую руку, и в сереньком предгрозовом полусвете тускло блеснул вороненый металл оснащенного длинным глушителем пистолета. Послышался короткий свистящий хлопок, слабый дымок унесся вместе с ветром, и прапорщик, грузно упав обратно на сиденье, тяжело завалился набок, свесив через борт простреленную голову. Из расположенного над правым глазом входного отверстия показалась кровь и, прочертив через лоб короткую косую полоску, закапала в воду. Свалившееся с облысевшей макушки кепи неторопливо двинулось в недалекий ввиду его скверных судоходных качеств путь вниз по течению, в направлении Днепра и Черного моря.

Капитан, который был на десять лет моложе, на двадцать килограммов легче и на три порядка ловчее своего избалованного непыльной работенкой и хорошим питанием напарника, среагировал на изменение обстановки достаточно быстро, а главное, абсолютно правильно. Он схватился за автомат раньше, чем прозвучал первый выстрел, и, передернув затвор, рефлекторно вскочил. Последнее было ошибкой, которая незамедлительно стала роковой: когда убитый прапорщик тяжело рухнул обратно на сиденье, катер сильно качнуло, и капитан потерял драгоценные доли секунды, пытаясь удержать равновесие и не кувыркнуться вниз головой за борт. Справившись с этой задачей, он начал выпрямляться, и в это мгновение человек в старомодных «хамелеонах» выстрелил снова.

Стрелял он без промаха, и его мишень послушно, как в кино, опрокинулась навзничь, грохнувшись спиной и затылком о крышку моторного отсека. Рукоятка автомата выскользнула из разжавшихся пальцев, и «Калашников», печально булькнув на прощанье, мягко опустился в пушистый ил на мелководье.

– Ну, не сука?! – вполголоса, но с большим чувством воскликнул засевший в гуще ивняка майор Бурсаков и опустил фотоаппарат, которым успел нащелкать десятка полтора отличных, качественных и весьма красочных кадров – увы, совсем не тех, которые рассчитывал отснять. – Что ж ты, сволочь такая, творишь?

Его риторический вопрос, как и подавляющее большинство таких вопросов, остался без ответа. «Казанка» с негромким стуком ударилась бортом о борт патрульного катера. Убийца, по-прежнему стоявший в ней во весь рост, небрежно, почти не целясь, выстрелил еще раз. Пуля с отчетливым треском ударила в основание пластиковой проушины, к которой был привязан заменяющий якорную цепь нейлоновый шнур. Вырванная с мясом проушина отскочила на метр и плюхнулась в воду, увлекая за собой мокрый швартов. Получивший свободу катер неуверенно, словно опасаясь сердитого окрика, повернулся вокруг оси, нащупывая носом течение, плавно отчалил и, набирая ход по мере удаления от берега, отправился догонять кепи покойного прапорщика.

Мотор «казанки» взревел, поднятая ею волна качнула катер, оттолкнув его еще дальше от заросшего тростником и ивами плоского берега. Лодка быстро скрылась из вида, идя вверх по реке, против течения. Когда звук работающего мотора стих вдалеке, майор Бурсаков медленно выбрался из своего укрытия и беспомощно уставился вслед дрейфующему вниз по течению катеру с двумя мертвыми телами на борту – теми самыми, владельцев которых он мысленно уже видел своими информаторами. Теперь об этом, как и о многом другом, следовало поскорее забыть; приходилось констатировать, что почти полгода кропотливой и опасной работы пущены драной козе под хвост всего лишь двумя меткими выстрелами.

В небе послышался треск, и сразу же ударил оглушительный громовой раскат. Дождь хлынул стеной, словно там, наверху, кто-то опрокинул чудовищных размеров ванну, река мгновенно сделалась рябой от миллионов падающих на ее поверхность тяжелых капель, вздулась пузырями и буквально на глазах помутнела, утратив даже ту относительную прозрачность, которой могла похвастать минуту назад. Ветер пополам с дождем остервенело хлестал мокрые кусты, заставляя их яростно раскачиваться, молнии били одна за другой, раздирая небо в клочья. Медленно плывущий вниз по течению катер речного патруля мгновенно скрылся из вида за мутной пеленой ливня, утонув в повисшей над водой дымке мелких капель.

Примерно через час, сделав несколько непродолжительных остановок там, где течение прибивало его к выступам берега или торчащим из воды корягам, он проплыл мимо крохотного, окруженного зарослями тростника и ивами пляжа, на краю которого, у самой кромки воды, намертво увязнув в мокром песке, стоял «уазик» с открытым задним бортом. Двигатель все еще продолжал бормотать на холостых оборотах, плюясь голубоватым дымком из почти касающейся воды выхлопной трубы. На рябом от только что закончившегося дождя песке темнели тела в промокшем до нитки камуфляже; разбросанный каплями песок налип на пятнистую ткань, мокрый металл казенников и мертвые лица.

Лежащий на корме катера капитан пограничной службы Мурашко открыл глаза. Отвернуться уже не осталось сил, и ему пришлось во всех подробностях рассмотреть медленно проплывающую мимо, подернутую легкой, лениво шевелящейся дымкой поднимающихся от воды испарений картину. Охваченный предсмертной апатией мозг холодно, без эмоций оценил увиденное и сделал лежащие на поверхности выводы. После чего утомленный этой непосильной в его состоянии работой капитан устало закрыл глаза и умер, чем окончательно уравнял себя, напарника и конфискованный у контрабандистов быстроходный катер с плывущим слева по борту пучком мертвых водорослей и прочим движущимся вниз по течению мусором.

Глава 3

Укрепленный на штативе складной экран мигнул, и на нем появилось изображение легкого катера, уткнувшегося носом в деревянную опору низкого, явно готового завалиться от сильного порыва ветра моста. Рулевой, грузный усатый мужчина в камуфляже с погонами прапорщика, сидел на своем месте в такой позе, словно просто задремал, используя борт слева от себя в качестве подушки. Второй в позе распятого раскинулся на крышке моторного отсека; снимок был сделан с точки, позволявшей рассмотреть картину во всех подробностях.

Изображение опять мигнуло, сменившись новым слайдом. На экране появился сфотографированный с реки, явно из проплывающей мимо лодки, крошечный пляж – просто полукруглая проплешина в сплошных, непролазных зарослях ив и тростника. На самом его краю, глубоко увязнув в мокром песке и почти касаясь выхлопной трубой воды, стоял потрепанный «уазик» с брезентовым верхом и открытым настежь задним бортом. На песке виднелись тела каких-то людей в камуфляже и темные продолговатые предметы, которые при внимательном рассмотрении здорово смахивали на автоматы. Серия последующих снимков была сделана уже на берегу: труп в кабине, уткнувшийся лбом в баранку, труп, чуть ли не по самые уши зарывшийся лицом в сырой песок, с неестественно вывернутой ногой, поперек которой протянулся сглаженный ливнем след автомобильной покрышки; еще два тела, неровным крестом лежащие друг на друге…

– Стреляли из пистолета с глушителем, – произнес в темноте низкий хрипловатый голос. – Предположительно, из «Стечкина». На каждого потрачено всего по одному патрону, так что, судя по всему, работал профессионал – настоящий снайпер, виртуоз.

– Это факт, – перебив его, прозвучал другой голос. – Пиф-паф, ой-ой-ой… Шесть человек, все вооружены до зубов, а он перещелкал их, как в тире, и спокойно ушел. Да, это настоящий профи.

– Спасибо, майор, – не без яду поблагодарил первый голос. – Я рад, что моя догадка не вызвала у вас возражений. Иначе я бы просто не знал, как жить дальше.

– Виноват, – торопливо и покаянно сказал тот, кого обладатель хрипловатого голоса назвал майором.

Кто-то тихонько хихикнул. Возникла пауза, сделанная явно для того, чтобы дать присутствующим время снова настроиться на деловой лад, после чего на экране появилось увеличенное изображение какого-то человека в солнцезащитных очках, с размалеванным зелеными и коричневыми полосами лицом. Человек целился в кого-то из пистолета с глушителем; глушитель был длинный, вороненый, с мелкой насечкой, чтобы не скользил в ладони, явно фабричной выделки. При таком увеличении было отчетливо видно, что пистолет – именно «Стечкин», безо всяких «предположительно». Но присутствующие, наученные горьким опытом майора, предпочли воздержаться от комментариев, тем более что в данном конкретном случае марка пистолета вряд ли имела большое значение.

– Нашему полевому агенту удалось его сфотографировать, – продолжал в темноте хрипловатый голос. – Везение просто небывалое, но толку от него, как вы можете убедиться, немного. Наши компьютерщики убрали у него с физиономии грим, но ракурс… Да вот, смотрите сами.

Кадр на экране сменился. Вернее, снимок остался тем же, но косые камуфляжные полосы с лица стрелка бесследно исчезли, оно приобрело свойственный не слишком качественным шедеврам компьютерной графики неживой «телесный» цвет. Толку от этого, действительно, было немного, потому что всю нижнюю половину лица скрывало плечо поднятой для выстрела руки, а во всех подробностях разглядеть верхнюю мешали солнцезащитные очки и козырек низко надвинутого армейского кепи.

– Как видите, дело табак, – заключил хрипловатый голос, принадлежащий начальнику отдела генерал-майору Тульчину. – Фигуранты, которых мы разрабатывали почти шесть месяцев, убиты, груз бесследно исчез – вероятнее всего, просто уничтожен, – и все, что мы имеем – это вот эта фотография, на которой может быть изображен буквально кто угодно.

Экран погас, в кабинете беззвучно вспыхнул свет, после почти полной темноты показавшийся нестерпимо ярким. Присутствующие задвигались, щурясь и прикрывая глаза руками. Генерал, сидевший за своим столом вполоборота, чтобы видеть расположенный в углу экран, развернулся вместе с вертящимся креслом и, положив подбородок на сцепленные в замок ладони, исподлобья воззрился на своих подчиненных, что разместились по обеим сторонам длинного стола для совещаний.

– Как видите, – повторил он, – плясать опять приходится от самой печки. Кто-нибудь хочет высказаться? Ты, майор? Валяй.

Обращение на «ты», означавшее, что его неуместная выходка с цитированием детского стишка про зайчика если не забыта, то, по крайней мере, прощена, приободрило майора. Он был сравнительно молодой, не старше тридцати пяти, высокий, спортивный и со стороны более всего напоминал успешного менеджера среднего звена, работающего в крупной нефтяной компании – был одет с иголочки, идеально подстрижен и ухожен. Из-под белоснежной манжеты на его левом запястье скромно выглядывали швейцарские часы в массивном золотом корпусе, а смешанный аромат дорого табака и элитного французского парфюма образовывал как бы его собственную, личную атмосферу, благоухающим облачком окутывавшую всякого, кто оказывался от майора на расстоянии двух метров. Злые языки поговаривали, что он делает маникюр; взглянув на его ногти, в это было нетрудно поверить, что, в свою очередь, пробуждало желание проверить правдивость распространяемых теми же языками слухов о педикюре. Фамилия его была Барабанов; генерал Тульчин прощал ему многое, потому что работником он был хорошим.

– Почему же от печки? – пожав широкими плечами, казавшимися еще шире из-за отменно сидящего дорогого пиджака, возразил генералу майор Барабанов. – Благодаря Струпу мы уже недурно разобрались во взаимоотношениях задействованных в организации трафика групп и лиц, многих знаем в лицо и поименно… Если груз не похищен…

– Найти его не удалось, – сказал генерал, – и все косвенно указывает на то, что его просто уничтожили. Оружие убитых, деньги, документы, лодки – все осталось на месте. Разбойники и мародеры так не действуют, эти не побрезговали бы ничем – кроме, разве что, носков да нижнего белья.

– Независимо от судьбы груза, который все-таки могли присвоить, это говорит в пользу моей версии, – заявил Барабанов.

– И в чем же она заключается?

– Внутренние разборки, – сказал майор. – Возможно, это попытка вытеснить Бурого с его бригадой из бизнеса, а может быть, обыкновенная месть – деньгами с кем-нибудь не поделился или еще каким-то образом наступил на больную мозоль… Надо просто передать Струпу, чтобы держал ушки на макушке. Рано или поздно тот, кто организовал эту бойню, себя проявит.

– Струп и без наших указаний держит ушки в надлежащем положении, – заметил один из участников совещания – рано поседевший, но не утративший хищной мужской красоты подполковник Федосеев. – Еще немного, и они у него на темечке в косичку заплетутся. Если там, на маршруте, произойдет что-то достойное внимания, он это не пропустит.

– Тем не менее, отправить ему сообщение необходимо, – сказал генерал. – Хотя твоя версия, майор, оригинальностью, прямо скажем, не блещет. Прямо на поверхности лежит, наклоняйся и бери…

– Бритва Оккама, – быстро возразил строптивый Барабанов, – принцип экономии мышления. Он гласит, что не надо без необходимости умножать сущности. Говоря простыми словами, если впотьмах, да еще и спьяну, треснулся лбом о косяк, для объяснения этого происшествия не следует приплетать божий промысел, нечистую силу или, скажем, инопланетян.

– Я знаю, что такое бритва Оккама, – недовольно проворчал Тульчин. – Хотя в твой интерпретации данный философский постулат звучит достаточно свежо и необычно. И все же я попросил бы всех – и тебя, майор, в том числе, – напрячь умственные способности. Причем хотелось бы, чтобы результатом этого напряжения стали нормальные, жизнеспособные рабочие версии, а не словоблудие а-ля Валерий Игоревич Барабанов. Ну?

– Народный мститель, – после довольно продолжительной паузы предположил один из оперативников. По кабинету пронесся невнятный шум, в котором без труда можно было различить насмешливое фырканье, откровенное хихиканье и отпускаемые вполголоса саркастические реплики: «Дубровский» и «Робин Гуд».

– М-да, – сказал генерал. – Я же просил сосредоточиться!

– Прошу прощения, Андрей Константинович, – упрямо наклонил обритую под ноль голову автор насмешившей участников оперативного совещания версии. – Я понимаю, как это звучит, и все же разрешите привести некоторые соображения.

– Валяй, – разрешил Тульчин, – обосновывай. Я бы предложил остальным продумать контраргументы, но, судя по всеобщему веселью, их и так более чем достаточно. Итак?

– Обоснования простые, – сказал оперативник. – Этих психов, которые, не дождавшись помощи от закона, начинают собственноручно восстанавливать справедливость, хватает где угодно, даже в Москве. И не надо забывать, в каких местах, в какой обстановке, между какими людьми все это произошло. Там у каждого на руках ствол, и не один, и стволами этими они пользуются чаще, чем вилкой и столовым ножом. Это или какой-нибудь идейный борец за конституционный порядок с хорошей военной подготовкой и целой кастрюлей тараканов в башке, или просто обиженный из местных – с дочкой его кто-нибудь из этой компании позабавился, жену мимоходом убили или просто собаку пристрелили – да мало ли!.. Лет ему, судя по фотографии, не меньше сорока – ну, может быть, тридцати пяти, тридцати семи… То есть прогуляться по горячим точкам и приобрести соответствующие навыки вкупе с афганским синдромом он мог вполне. И тамошние места для такого, как он, – настоящий рай. Ни тебе врачей, ни полиции, ни надоедливых соседей… Словом, чем меньше вокруг людей, тем ниже вероятность сгоряча отвинтить кому-нибудь голову и загреметь за проволоку. Жил себе человек спокойно, никого не трогал, браконьерствовал потихоньку, а тут – Бурый со своей шайкой. Он за конституционный порядок кровь проливал, а этим отморозкам все до фонаря – и он, и порядок…

– Логика налицо, – остановив его движением ладони, медленно согласился генерал. – Бредовая, конечно, но логика. Что ж, будем надеяться, что Игорь Степанович прав, – он коротко кивнул в сторону подполковника Федосеева, – и Струп действительно держит ушки на макушке. Если так, то слух о появившемся в тех краях неуловимом мстителе с навыками профессионального снайпера мимо этих ушей точно не пройдет. Другие версии будут?

– Операция спецслужб, – подал голос немолодой рыжеусый человек, сидевший на самом дальнем от генерала краю стола. В пиджаке он выглядел грузным, даже толстым, но это впечатление было обманчивым: все внутреннее пространство его просторного, слегка лоснящегося в районе локтей и седалища одеяния заполняла мощная мускулатура. Про таких говорят: ударь ломом – не погнется, так отскочит. Насчет лома генерал Тульчин не знал, но вот доски различной толщины и даже дубовые брусья на его глазах о подполковника Уварова ломали неоднократно – как правило, без сколько-нибудь заметного вреда для его богатырского здоровья. При этом голова у него тоже работала, как надо; если бы не возраст и вошедшая в поговорки осмотрительность, Уваров мог бы претендовать на роль классического героя боевика. – Возможно, украинских, – продолжал подполковник, – возможно, белорусских, а возможно, что и наших. Не мне вам объяснять, – добавил он, – что такое на самом деле четкое, отлаженное взаимодействие, о котором в последнее время так полюбили болтать в новостях. Какие-нибудь ухари из братских республик краем уха услышали звон и поторопились отрапортовать наверх о закрытии очередного канала транзитных поставок контрабанды. Они это ох, как любят!

– Это все любят, не только они, – вздохнул Тульчин. – Да, Струпу придется-таки повертеться, проверяя на месте все эти версии… Это все? А вы, Игорь Степанович, – обратился он к Федосееву, – ничего нам не скажете? Может, глянете на ситуацию, так сказать, свежим глазом?

При упоминании о свежем глазе седоголовый красавец едва заметно поморщился. Он служил под началом генерала Тульчина уже почти год, но до сих пор не до конца избавился от статуса новичка, особенно неприятного для человека с его опытом работы в спецслужбах. Он встал, машинально оправив пиджак, и провел ладонью по белым, как снег, густым волосам.

– У меня есть кое-какие предположения, – негромко произнес он, – но я не хотел бы озвучивать их прямо сейчас.

– Это почему же? – изумленно заломив бровь, с прохладцей, которая сквозила в его тоне всякий раз, когда подчиненные начинали выкидывать коленца, осведомился генерал.

– Во-первых, это преждевременно, – сказал Федосеев. – Полагаю, ближайшие события либо укрепят меня в моем мнении, либо докажут его ошибочность. Но, даже будучи полностью уверенным в своей правоте, я предпочту доложить вам свои соображения лично, с глазу на глаз.

– Вы что же, не доверяете коллегам? – еще прохладнее поинтересовался Тульчин.

– Могу лишь повторить то, что уже сказал, – ровным голосом ответил подполковник Федосеев. – А если кто-то из присутствующих чувствует себя задетым, могу добавить, что веду себя подобным образом не из ложного самолюбия или боязни насмешек, а исключительно в интересах общего дела. Не сомневаюсь, что каждый из присутствующих в своей практике хотя бы один раз оказывался в ситуации, когда молчание – золото, независимо от аудитории слушателей.

– Это верно, – поддержал новичка рассудительный Уваров. Он бросил сердитый взгляд на майора Барабанова, который пренебрежительно кривил холеное лицо, и добавил: – Хотя, когда такое случается, ситуация, как правило, поганая – поганей некуда. Надеюсь, Игорь Степанович, что ты ошибаешься. Очень надеюсь!

– Я тоже, – коротко кивнул Федосеев и повернулся к генералу. – У меня все.

Тульчин кивком усадил его на место, помолчал, переваривая услышанное, и спросил:

– Еще кто-нибудь хочет высказаться? Нет? Тогда все свободны. Хватит переливать из пустого в порожнее, марш по местам и за работу! А ты, Игорь Степанович, останься, – остановил он поднявшегося со стула вместе с коллегами Федосеева. – Преждевременно или нет, а все-таки хотелось бы знать, что у тебя на уме.

* * *

Не без труда преодолев почти непроходимый лабиринт извилистых, малоезжих лесных дорог, которые так и подмывало назвать тропами, джип выбрался на шоссе – вернее сказать, то, что от него осталось после четвертьвекового запустения. Машина была не первой молодости; густо запыленный угловатый кузов покрывал затейливый узор засохшей грязи, летевшей из-под колес, когда внедорожник штурмовал оставленные прокатившимся через здешние безлюдные места грозовым фронтом глубокие, топкие лужи. Передний бампер, фары, решетку радиатора и плоское ветровое стекло густо облепили расплющенные в блин комары: основную часть пути машина проделала после наступления темноты, когда кровососы вышли на ночную охоту. В этом году их было так много, что даже на умеренной скорости они бились о стекло буквально градом, со звуком, напоминающим стук дождя.

Асфальт на заброшенном, десятками лет не знавшем ремонта шоссе растрескался и покрылся глубокими выбоинами. Но все-таки это был асфальт, а не раскисшая после недели проливных дождей глина, и дело сразу пошло веселее. Водитель переключил передачу и утопил педаль газа, стрелка спидометра оторвалась, наконец, от опостылевшего сектора между двадцатью и сорока километрами в час и плавно поползла вверх. Отдельные удары могучих, обутых в облысевшую резину колес о неровности дороги слились в сплошную барабанную дробь; тряску, которая при иных обстоятельствах была бы немилосердной, мягко гасила пребывающая в идеальном состоянии после очередного ремонта подвеска. Чинить ее приходилось с завидной регулярностью; каждый ремонт обходился в кругленькую сумму, но дело того стоило.

То справа, то слева от дороги мелькали неприглядные, навевающие тоску следы человеческого присутствия – заросшие крапивой, бурьяном и какими-то кустами бугорки с едва проглядывающими сквозь заросли остатками кирпичных фундаментов, гнилые, полуразвалившиеся срубы без окон и дверей, с провалившимися крышами, ржавые водонапорные башни, заполоненные ползучей растительностью пустые кирпичные коробки, из которых предприимчивые и вездесущие мародеры давно выдрали все, что можно было выдрать, вплоть до дверных и оконных рам… Лес подступал вплотную к дороге, равнодушно перешагивая через руины, когда-то бывшие человеческим жильем, земля понемногу, день за днем, вбирала в себя разрушающиеся постройки. Тем более странно и неуместно выглядели изредка встречающиеся в выселенных деревнях жилые дома – сохнущее на веревках белье, сверкающие свежей краской заборы и оконные наличники, припаркованные у наглухо запертых ворот автомобили и даже стоящая в каком-то дворе детская коляска. Даже здесь, в радиационном заповеднике, жизнь продолжалась, несмотря ни на что.