Слепой. Исполнение приговора

– Вот народ, – заметив новенькую коляску с белоснежным кружевным покрывальцем, сказал водитель джипа, – ничего их не берет! Даже родить не побоялись. Интересно, сколько у ребеночка голов?

– Думаю, одна, – рассудительно ответил сидевший справа от него бритоголовый здоровяк, одетый, вопреки здешней моде, в джинсы из синтетической ткани и легкую спортивную курточку демократичного мышасто-серого цвета. – Здесь тебе все-таки не Хиросима. Не курорт, конечно, но если на крыше саркофага пикники не устраивать и к могильникам со стержнями не соваться, жить можно.

– Да какая это жизнь! – возразил водитель.

– Это с какой стороны посмотреть, – сказал пассажир. – Боулингов и ночных клубов тут, ясно, нет, зато свобода – что хочу, то и ворочу. Ни мусоров, ни налоговой, ни чинуш с портфелями – сам себе голова. А свобода, Мосол – это испокон веков самый дефицитный товар. За него платить надо, и недешево. Таких, которые готовы за свободу справедливую цену дать, во все времена немного на свет рождалось. Вон их тут сколько – раз, два и обчелся. А быдлу свобода не нужна, оно, быдло, всегда норовит в стадо сбиться – так и спокойнее, и безопаснее, и думать ни о чем не надо: отпахал смену и сиди себе на диване, пялься в ящик с дебилами и пельмени трескай!

– Ну-ну, – заметно помрачнев, неприязненно пробормотал водитель по кличке Мосол. Он родился в провинциальном городке, воспитывался компанией себе подобных за гаражами и, как никто, подпадал под емкое определение «быдло» – был сер, необразован, привык всегда и во всем полагаться на кулаки и луженую глотку, а главное, повзрослев, действительно полюбил проводить вечера с глазу на глаз с телевизором. Да и питаться предпочитал именно дрянными магазинными пельменями – не потому, что это было проще или, упаси бог, дешевле, чем уплетать в фешенебельных кабаках омаров или гусиную печенку, а потому, что пельмени ему в самом деле нравились. – Ты-то чего в городе трешься, если такой умный да свободный?

– Насчет ума не знаю, это со стороны виднее, – усмехнувшись, сказал пассажир. – А что свободный – это ты, братан, загнул. Ясен пень, мы с тобой в сто раз свободнее, чем какой-нибудь лох, который за голый оклад от звонка до звонка на дядю ишачит. Да только какая ж это свобода? Гуляем между пулей и сроком, вот и вся наша свобода. А бабки, которые мы своим горбом зарабатываем, Бурый с Хвостом делят.

– Про рентгены забыл, – подсказал Мосол, которого немного успокоило и заставило отказаться от дальнейшей эскалации конфликта прозвучавшее только что «мы». Сдержанная критика в адрес руководства тоже пришлась ему по сердцу, поскольку была, есть и еще долго будет оставаться излюбленным способом самоутверждения людей, неспособных подняться выше роли тупого бессловесного исполнителя.

– И рентгены тоже, – согласился пассажир. – Но это – так, перчик, легкая приправа к основному блюду…

Без проблем отмахав по разбитому асфальтированному шоссе два десятка верст, джип, в салоне которого вновь воцарились мир и взаимопонимание, опять свернул на лесную грунтовку. Съезд на нее напоминал низкий вход в пещеру, настолько густо разрослись, сомкнувшись кронами, придорожные кусты. Мосол ездил этой дорогой не первый, не второй и даже не пятый год и хорошо помнил, что раньше у поворота стоял дорожный указатель с названием деревни – Выселки. Со временем дожди и морозы превратили «Выселки» в «Вы елки», потом в «Вы ки», а в позапрошлом году указатель исчез вместе со столбами, к которым был прикреплен. С тех пор, когда Мосол проезжал тут, его всякий раз подмывало остановиться и посмотреть, валяется он в кустах или его давно сдали в лом охотники за цветным металлом, но он так ни разу и не остановился.

Под шлепанье листьев по ветровому стеклу и шорох царапающих пыльные борта веток прорвавшись через низкую зеленую арку, джип с разгона форсировал страховидную, от обочины до обочины, лужу и выскочил на относительно сухое и ровное место. Колеса забарабанили по выступающим из укатанной, заросшей жесткой лесной травой земли узловатым корневищам. Дорога вскарабкалась на пологий, поросший чистым сосновым бором пригорок и пошла под уклон. Вертя баранку, Мосол опять вспомнил о пропавшем указателе и подумал, что в следующий раз обязательно сделает у поворота остановку. Не потому сделает, что его так уж сильно волнует судьба этой старой жестянки, а потому, что при его профессии ничего нельзя откладывать на потом. Посмотреть, что сталось с указателем и сколько на нем сохранилось букв, назначить свидание приглянувшейся девчонке, купить новый телевизор, вставить выбитый в давней драке зуб – все это и еще многое другое так и тянет отложить на завтра, а никакого завтра, между прочим, может и не быть. Однажды кто-то не успеет вовремя заслать кому-то денег, кто-то обидится и даст отмашку, и в один далеко не прекрасный день тебя остановят с грузом на дороге и уложат носом в пыльную песчано-гравийную смесь обочины. И, сидя на лагерных нарах, ты еще много лет будешь гадать, куда все-таки подевался этот дурацкий указатель, и жалеть, что, имея возможность это выяснить, так и не собрался ею воспользоваться…

Заросшие травой колеи сделали очередной поворот, нырнули в сырую ложбину и вдруг исчезли под сплошной стеной кустарника, отороченной понизу мясистыми стеблями и разлапистыми листьями каких-то высоких болотных растений с собранными в большие плоские соцветия крохотными белыми цветками. К стеклам, словно просясь, чтобы их впустили погреться – ну, точь-в-точь вампиры из голливудских ужастиков, – начали льнуть крупные, ядреные, гренадерских размеров комары. Передвинув рычаг раздаточной коробки, Мосол задействовал передний мост и, взяв разгон, с ходу вломился в кусты. Под злобное завывание двигателя, треск ломающихся ветвей, шорох листьев и плеск бьющих из-под колес фонтанов черной грязи машина проскочила опасное место, пробуксовала на скользком склоне и вскарабкалась на очередной бугорок.

Среди рыжих, как бронзовые колонны, сосен запестрели белые стволы берез. Справа, в зарослях буйно разросшейся, замшелой, умирающей от старости сирени промелькнула груда трухлявых бревен с торчащей над ней полуразвалившейся печной трубой. Левее из-за частокола молодых сосенок выглянул еще один сруб – почти целый, но почему-то без крыши, выставивший напоказ небу решетчатый скелет гнилых, готовых рухнуть под собственной тяжестью стропил. Комаров снаружи стало заметно меньше; Мосол тронул клавишу стеклоподъемника, и в приоткрывшееся окно потянуло ветерком с отчетливым запахом речной тины – слева, под косогором, скрытая зеленью лесных кустарников и одичавших садов, текла река.

Машина остановилась перед одноэтажным зданием магазина – пустой, без окон и дверей, коробкой из сырого силикатного кирпича под плоской кровлей из бетонных плит. На кровле шелестели листвой молодые березки, из пустого квадратного проема, некогда бывшего витриной, тянуло затхлой могильной сыростью и звериным пометом. На усеянной рыжей сосновой хвоей земле перед растрескавшимся бетонным крыльцом виднелись следы острых раздвоенных копыт, свидетельствовавшие о недавнем визите диких кабанов. Кабанов тут было великое множество, и, прежде чем выбраться из машины, Мосол прихватил с заднего сиденья помповое ружье. Патроны в ружье были заряжены пулями; это требовало более тщательного прицеливания, зато, в отличие от картечи, давало хоть какой-то шанс уцелеть при встрече с пребывающим в дурном расположении духа секачом или оберегающей молодняк маткой.

Напарник Мосла, бритоголовый здоровяк по кличке Сапог, служившей напоминанием о годах, за здорово живешь подаренных армии, тоже вышел из машины и настороженно осмотрелся, держа наготове короткоствольный автомат. Все было спокойно. Лесные пичуги, притихшие было при появлении людей, постепенно возобновили дневной концерт, в траве беззвучно копошились какие-то козявки, прыгали маленькие зеленые кузнечики. Песок у самого крыльца магазина был изрыт крошечными норками, вокруг которых деловито сновали крупные рыжие муравьи. Человеческих следов на нем не было, но, приглядевшись, Сапог рассмотрел сглаженные дугообразные бороздки, как будто кто-то не так давно прошелся здесь с метлой. Уже успевшая пожухнуть сосновая ветка, почти наверняка сыгравшая роль этой метлы, валялась в траве у позеленевшего от сырости, потрескавшегося фундамента.

Все было, как обычно – именно так, как и должно было быть. Мосол со скользящим металлическим лязгом передернул затвор ружья, дослав в ствол патрон, и, держа палец на спусковом крючке, первым поднялся на крыльцо. Дверь в магазине отсутствовала, но стальная дверная коробка уцелела, хоть и носила на себе заметные с первого взгляда следы, оставленные ломом при потерпевшей неудачу попытке выдрать ее с мясом. Мосол громко, отчетливо постучал по ней стволом дробовика и отступил на шаг, держа ружье наготове и прислушиваясь.

Из сырого, пахнущего склепом сумрака за дверным проемом не доносилось ни звука. Это означало, что зверья внутри нет и путь свободен. Без необходимости кивнув напарнику, Мосол опустил ружье и переступил порог. Сапог, клацнув защелкой предохранителя, забросил автомат дулом вниз за плечо и последовал за ним.

После стоявшей снаружи душной, сырой, как в бане, из-за поднимающихся от пропитанной дождевой водой земли испарений жары внутри было прохладно, чуть ли не знобко. На изрытом глубокими выщерблинами кафельном полу там и сям поблескивали мелкие лужицы: небо сквозь стыки плит перекрытия еще не просвечивало, зато дождевая вода проникала беспрепятственно. Вдоль расположенной напротив входа стены протянулась груда трухлявых, присыпанных мелким лесным мусором и уже начавших прорастать травой обломков – все, что осталось от прилавка и полок. Здесь же тихо ржавели остовы холодильного оборудования. Высокий холодильник для напитков валялся на боку в углу, среди мусора тускло поблескивали осколки стеклянной дверцы; второй, пониже, открывающийся сверху, косо торчал посреди помещения, как будто кто-то, задумав вынести его из магазина, на полпути отказался от своей затеи и бросил добычу.

За этой баррикадой виднелась дверь, ведущая в служебные помещения магазина. По неизвестной причине на нее никто не польстился, мародеры ободрали лишь оцинкованную жесть, которой она когда-то была обита. Разбухшее, лохматое от клочьев вспучившейся древесноволокнистой плиты дверное полотно с зияющей неровной дырой на месте вывороченного с мясом замка было наполовину прикрыто. Перешагнув через мусорный бруствер, Мосол постучал по двери кулаком. Звук получился глухой, но достаточно громкий; на последнем ударе вспучившаяся трухлявая обшивка проломилась, вдавившись внутрь.

– Заставь дурака богу молиться, – прокомментировал это событие Сапог.

– Обожаю это занятие, – проворчал Мосол, с натугой открывая разбухшую дверь. Ржавые петли издали протяжный скрип, нижний край отвисшего дверного полотна со скрежетом прочертил в пыли смазанную дугу, похожую на ту, что оставляет на грязном ветровом стекле «дворник» с изношенной резинкой. – Типа, я в гости пришел или к большому начальнику на прием: тук-тук, разрешите войти? Было бы, сука, перед кем прогибаться…

– А ты не прогибайся, – посоветовал Сапог, вытряхивая из пачки сигарету. – В следующий раз открывай дверь ногой. А если там кабан, так ему и скажи: да пошел ты на хрен, свинья неумытая! Кто ты такой, чтоб я тебе кланялся? Только, боюсь, высказаться до конца он тебе не даст.

– В следующий раз, – боком протискиваясь в дверь, которую так и не сумел открыть до конца, передразнил его Мосол, – вперед пойдешь ты. А если там окажется кабан, просто заговоришь ему зубы. Он тебя послушает минуту-другую, а потом пойдет в лес и повесится на первом подходящем суку.

Проигнорировав этот выпад, Сапог чиркнул зажигалкой и закурил. Мелкий мусор хрустел под подошвами его кроссовок, когда он шел через разоренный торговый зал к двери подсобного помещения. Мосол уже чем-то шуршал в дальнем углу, пробираясь сквозь мусорные завалы к причудливо разрисованному разводами плесени, прожженному в нескольких местах остову мягкого углового дивана – не то завезенного в качестве товара, но так и не проданного, не то являвшегося частью здешнего казенного инвентаря. Сквозь голый оконный проем, снаружи сомнительно украшенный ржавыми остатками отогнутой при помощи лома решетки, в помещение намело сухих листьев и березовых сережек. Задетая Сапогом пыльная бутылка из-под вина, бренча, откатилась в сторону. Наблюдаемая картина давно стала для напарников привычной и не вызывала никаких мрачно-романтических ассоциаций – зона, сталкерство и прочая муть в этом же роде; для них это была всего-навсего зараженная радиацией помойка, по воле обстоятельств ставшая их основным рабочим местом.

Мосол прислонил дробовик к стене и выразительно посмотрел на напарника. Сапог в три длинных затяжки добил сигарету, затоптал окурок и, сняв с плеча автомат, тоже отставил его в сторону, чтобы не мешал. Вдвоем они сдвинули тяжелый от пропитавшей его влаги диван; Мосол вынул из-за пояса автомобильную монтировку, носком ботинка отгреб в сторонку пыль и мусор и вогнал заостренный конец монтировки в почти незаметную щель. Поднатужившись, он приподнял краешек тяжелой крышки; Сапог просунул в щель пальцы обеих рук, ухватился половчее, крякнул и поднял крышку на уровень груди. Отбросив монтировку, которая со звоном запрыгала по полу, Мосол подхватил крышку с другой стороны, и вдвоем они аккуратно, чтобы ничего себе не отдавить, отложили ее в сторону.

Теперь в полу зиял прямоугольный проем размером примерно метр на полтора и глубиной чуть меньше метра. Напарники стояли на краю, с тупым недоумением разглядывая похожее на мелкую могилу углубление, в котором не было ничего, кроме некоторого количества пыли и вездесущих березовых листьев.

Не было, а должно было быть, потому что сообщение об отправке груза пришло около недели назад.

– Что-то я ни хрена не понял, – сообщил Мосол таким тоном, словно ожидал, что напарник немедленно, сию секунду, развеет его недоумение. – Это что еще за прикол?

– За такие приколы мочить надо, – мрачно откликнулся Сапог. – Что мы теперь Бурому-то скажем? Что за здорово живешь без малого полтыщи верст на кардан намотали?

– А ты не парься, – заставив напарников вздрогнуть и синхронно обернуться, неожиданно прозвучал за их спинами спокойный мужской голос.

В дверях, через которые они вошли минуту назад, стоял незнакомый мужчина лет сорока или около того – выше среднего роста, подтянутый, без единой капли жира, одетый в армейский камуфляж без знаков различия и армейское же кепи без кокарды, из-под козырька которого поблескивали линзы фотохромных солнцезащитных очков. На ногах у незнакомца были высокие берцы явно заграничной выделки на толстой рубчатой подошве. Несмотря на эту грубую обувь и недетские габариты, данный персонаж возник за спинами напарников абсолютно беззвучно, словно не вошел, как все нормальные люди, через дверь, а вот именно возник – просто материализовался, сгустившись из затхлого, пропахшего плесенью и кабаньими экскрементами воздуха.

– Насчет Бурого не парься, – повторил он, неторопливо поднимая на уровень пояса пистолет, – с мертвых спроса никакого.

– Ты чего, мужик? – растерянно пролепетал Мосол, как завороженный, глядя на обведенное кружком сизого металла черное отверстие пистолетного дула.

Взгляд его метнулся к стене, у которой мирно стояли его дробовик и автомат Сапога. До оружия было метра два, от силы два с половиной, но с таким же успехом оно могло находиться на дне Марианской впадины или на обратной стороне Луны. Здесь, в сердце радиационного заповедника, они давно перестали бояться кого-либо, кроме крупного зверья, и глубоко укоренившаяся привычка чувствовать себя хозяевами здешних мест, наконец, вышла им боком.

– Да так, ничего, – сказал незнакомец и нажал на спусковой крючок.

Глушителем он на этот раз не воспользовался, и в тесном замкнутом пространстве магазинной подсобки пистолетный выстрел показался оглушительно громким. Снаружи он, конечно, звучал иначе, но слышен был превосходно, и затаившийся в доме без крыши майор Бурсаков, в здешних краях более известный под неблагозвучной кличкой Струп, насторожившись, взял наизготовку свой неразлучный фотоаппарат с мощным телескопическим объективом. Он видел, как незнакомец в солнцезащитных очках вслед за курьерами Бурого проник в здание, догадывался, зачем он туда проник, и был полон решимости наконец-то запечатлеть физиономию этого таинственного киллера для истории – целиком, крупным планом и без делающего его неузнаваемым спецназовского грима.

Незнакомец стрелял от живота, практически не целясь, но пуля ударила Мосла в самое сердце, опрокинув в прямоугольную яму – тайник, словно нарочно, формой и размерами напоминающий могильный склеп. Сапог, в котором, наконец, включились приобретенные на военной службе рефлексы, метнулся к стене, где стояло оружие; киллер стремительно и плавно поднял пистолет на уровень глаз и без малейшего промедления вторично спустил курок. Свинцовая птичка со стальным клювом настигла Сапога на бегу и клюнула в затылок. Мгновенно ставшее мертвым тело, как потерявший управление автомобиль, по инерции преодолело остаток дистанции, врезалось в стену и рухнуло с глухим шумом, опрокинув на себя оба ствола, до которых так и не успело добежать при жизни. Выброшенная затвором «Стечкина» гильза еще мелко дребезжала, катясь по замусоренному полу, а с курьерами, прибывшими, чтобы забрать из тайника доставленное из России оружие, уже было покончено.

Сунув дымящийся пистолет под мышку, как градусник, стрелок перевел взгляд на гильзу, которая все еще слабо покачивалась с бока на бок, наклонился, поднял ее, покатал между пальцами, разглядывая, а затем, коротко усмехнувшись, небрежно бросил обратно на пол. Оставив все как есть, он повернулся к убитым спиной и вышел из подсобки.

На крыльце магазина он остановился, будто позируя. Он стоял лицом к дому без крыши, и Струп, торопливо подняв камеру, дал на дисплей максимальное увеличение. Мощный объектив раздвинулся с чуть слышным жужжанием, и в это мгновение киллер в потемневших от солнечного света «хамелеонах» вдруг слегка повернул голову и посмотрел, казалось, прямо в глаза майору Бурсакову. На какое-то мгновение майор оцепенел, преисполнившись уверенности, что обнаружен и сию секунду будет убит. Ощущение близости и неотвратимости конца было настолько отчетливым и сильным, что его по-настоящему парализовало. А когда этот кратковременный паралич прошел, стрелок уже отвернул так и не запечатленное камерой лицо, наклонил голову и, боком спрыгнув с крыльца, забрался в салон стоящего перед магазином с открытыми дверцами джипа.

Дверцы захлопнулись одна за другой, и после каждого хлопка майор Бурсаков непроизвольно вздрагивал, каким-то краешком сознания пытаясь понять и не понимая, с чего это он, видавший виды оперативник, боевой офицер, так перетрусил. Двигатель внедорожника завелся, выбросив из выхлопной трубы клуб черного дыма, машина развернулась на травянистом пятачке перед зданием магазина и, газанув, в два счета скрылась из вида за заполонившими деревенскую улицу кустами и молодыми деревьями.

– Твою ж мать, – глядя ей вслед, пробормотал майор Бурсаков.

Когда он зачехлял фотоаппарат, руки у него заметно дрожали. Это было скверно, и утешало майора только то, что этого никто не видит.

Глава 4

Запыленная «девятка» цвета «мокрый асфальт» – когда-то престижный автомобиль модного цвета, а нынче просто ржавое корыто, способное привлечь чье-либо внимание разве что своим почтенным возрастом да скверным, явно предынфарктным, техническим состоянием, – бренча отставшими железками, тряслась на ухабах и колдобинах разбитого, постепенно становящегося непроезжим шоссе. Несмотря на жаркую погоду, окна с тонированными стеклами были подняты: здешние места не располагали к езде с ветерком, поскольку вместе с прохладой в салон могло проникнуть кое-что еще, не столь безобидное.

Вдоль шоссе тянулись, неторопливо убегая назад, знакомые пейзажи, в которых было столько же очарования, сколько его можно разглядеть в валяющемся на обочине неприбранном, частично разложившемся трупе. Поросшие бурьяном пустыри сменялись чахлыми перелесками, мертвые выселенные деревни были целиком отданы во власть ветра, дождей и ползучих кустарников. Растительность тут выглядела какой-то больной, словно отравленной; впрочем, вполне возможно, это неприятное впечатление было навеяно воображением: зная, что увидеть радиацию невозможно, мозг повсюду искал и, как водится, находил зримые признаки ее присутствия. Так совершенно здоровый, но впечатлительный человек, углубившись в чтение медицинской энциклопедии, находит у себя симптомы всех перечисленных там заболеваний; так, уверив себя в существовании привидений и нечистой силы, мы со временем начинаем наяву видеть притаившуюся по углам нечисть.

В машине сидели трое молодых, крепких мужчин, одетых небогато и просто, без неуместного в здешних безлюдных краях лоска, но чисто, по-городскому – без камуфляжа, тяжелых сапог и прочих атрибутов местной брутальной моды. В закупоренном наглухо, чуть ли не загерметизированном салоне стоял густой запах обильно сдобренного чесноком и специями сала, проникавший сюда из багажника. Плохая – вернее сказать, никакая – изоляция салона любого хэтчбека от багажника в данном случае отсутствовала совершенно, и пахучее содержимое последнего, представлявшее собой целую гору каких-то сумок, пакетов и даже холщовых мешков, возвышалось над спинкой заднего сиденья, почти полностью закрывая обзор. Впрочем, следить за зеркалом заднего вида тут не было никакой необходимости ввиду полного отсутствия дорожного движения – как в попутном направлении, так и во встречном.

Впереди показался крутой поворот. Густые заросли, подступая вплотную к дороге, делали видимость нулевой, и водитель, который был настоящим лихачом где угодно, но только не на работе, убрал ногу с педали газа, хотя притормаживать, как сделал бы на его месте какой-нибудь чайник, все же не стал. Пассажир на переднем сидении уже открыл рот, чтобы отпустить по этому поводу какую-нибудь остроту, но тут «девятка» миновала поворот, и его рот захлопнулся с отчетливым стуком – не по желанию хозяина, а сам собой, под воздействием силовых векторов, возникших в результате экстренного торможения.

Лысые покрышки вцепились в бугристый, растрескавшийся асфальт, оставляя на нем черные полосы, машина в клубах пыли пошла юзом и, наконец, остановилась в метре от перегородившего дорогу джипа.

Джип стоял поперек проезжей части, полностью перекрыв своей облепленной грязью угловатой тушей правую половину дороги вместе с обочиной. Дверь багажника была открыта нараспашку, воруя еще полметра свободного пространства. На асфальте, затрудняя задачу тому, кто вздумал бы объехать препятствие слева, валялся разбросанный в полнейшем беспорядке хлам, который обычно сопутствует аварийной остановке: лежащее на боку запасное колесо, домкрат, крестообразный баллонный ключ и обрезок водопроводной трубы, используемый в качестве рычага при откручивании зажатых намертво, приржавевших гаек.

Еще левее все еще можно было кое-как проехать – вернее, можно было бы, если бы не человек, который, сидя на корточках спиной к подъехавшей машине, как ни в чем не бывало, что-то делал со своим ботинком – похоже, просто завязывал шнурок.

– Вот урод, – сказал пассажир с переднего сиденья. – Хоть бы знак аварийной остановки перед поворотом выставил!

– И ж… повернулся, как будто так и надо, – поддакнули сзади. – Грохнуть его, что ли?

– Угу, – саркастически промычал водитель, – грохнуть… Это ж Мосла корыто, ты что, не видишь? Тебе нужны проблемы с Бурым? Мне, лично, не нужны. И Хвосту не нужны…

Он трижды коротко посигналил, привлекая внимание сидящего на корточках человека. При этом он понимал, что совершает нелепое, смешное и бессмысленное действие: тот, кто ухитрился пропустить мимо ушей какофонию, которой сопровождалось экстренное торможение, не услышит и сигнал.

– Глухой, что ли? – вторя его мыслям, удивленно произнес один из пассажиров – тот, что сидел спереди.

Задний открыл дверцу.

– Прикройте, если что, – сказал он и выбрался из машины.

Водитель и его сосед, вынув пистолеты, почти синхронно оттянули затворы и завертели ручки стеклоподъемников, открывая окна на случай, если придется стрелять. Перегородивший дорогу джип принадлежал Мослу; Мосол работал на Бурого, который был надежным, проверенным деловым партнером Хвоста, на которого, в свою очередь, работали те, кто ехал в «девятке». Опасаться, по большому счету, было нечего, но… В бизнесе друзей не бывает, это аксиома, и Бурый вполне мог решить, что запросто обойдется без партнеров. К тому же машина Мосла и сам Мосол – это не одно и то же.

Человек в камуфляже по-прежнему сидел на корточках, почти касаясь правым коленом растрескавшегося асфальта, и продолжал, сгорбившись, возиться со шнурком на левом ботинке. Парламентер, по имени Саня, а по кличке Фома, приблизился к нему и осторожно похлопал ладонью по плечу.

Виновник непредвиденной задержки не вздрогнул, как можно было ожидать от глухого, застигнутого врасплох, не попытался схватить Фому за руку и бросить через плечо и вообще не стал делать каких-либо резких движений. Он спокойно обернулся и посмотрел на стоящего позади человека сквозь дымчато-коричневые стекла очков.

– День добрый, – довольно приветливо произнес он.

– Здорово, – проворчал Фома.

Он был слегка удивлен поведением незнакомца – как, собственно, и тем, что перед ним незнакомец, а не Мосол или кто-то другой из его коллег, кому тот мог доверить свой горячо любимый джип. Всех, с кем приходилось сотрудничать тут, в заповеднике, и за его пределами, он знал в лицо и по именам. Этого человека он видел впервые. Перед ним мог быть новенький – текучка существует везде, даже в самом прибыльном бизнесе. Вероятнее всего, именно так и было, но ухо все же следовало держать востро: когда едешь по безлюдным местам в машине, нагруженной ломовой синтетической наркотой, общий вес которой приближается к весу копченого сала, которым она замаскирована, расслабляться нельзя ни на секунду.

– А Мосол где? – спросил Фома.

– Помер, – лаконично ответил незнакомец, рывком затянул шнурок и встал, выпрямившись во весь рост. – Куда путь держите, ребята?

– А ты кто такой? – неприветливо поинтересовался Фома. Он уже начал жалеть, что вылез из машины. Этого любопытного гражданина на чужом джипе надо было просто столкнуть с дороги бампером, а не разводить дипломатию с козлом, чье поведение подозрительно похоже на поведение обыкновенного наводчика. Впрочем, если бы в придорожных кустах сидели молодцы с автоматами, они давно бы себя проявили.

Гражданин в солнцезащитных очках без необходимости отряхнул колени, а затем нарочито медленно и плавно потянулся правой рукой к нагрудному карману камуфляжной куртки. Отстегнув клапан, он просунул внутрь два пальца и, выудив оттуда, предъявил Фоме коленкоровую книжицу с тисненой золотом надписью: «ФСБ». Словно прочтя мысли собеседника, который первым делом подумал, что такую ксиву можно купить в любом подземном переходе, незнакомец развернул удостоверение и держал перед носом Фомы достаточно долго, чтобы его можно было обстоятельно, без спешки изучить.

Убедившись, что удостоверение настоящее, и что фотография в нем соответствует стоящему посреди дороги оригиналу, Фома скроил кислую мину. Бояться было нечего: на захват все это походило даже меньше, чем на разбойничью засаду. Но и приятного в этой встрече не было ничего. Вероятнее всего, владелец предъявленного удостоверения был очередным взяточником – новичком, переведенным в здешнее управление из какого-то другого места, введенным коллегами в курс дела и явившимся, чтобы заявить о своем праве получать процент с чужого бизнеса.

– Ясно, – вздохнул Фома и, заведя руку за спину, украдкой махнул ладонью своим компаньонам, чтобы спрятали стволы и притворились парочкой мирных, законопослушных лохов. – Домой мы направляемся. В гостях были – там, на той стороне. Сальца взяли, горилочки – ну, все, как полагается. А через зону двинули, потому что так километров на двести короче.

– Понятно, – улыбнулся лихоимец в темных очках. – Гостили у Бурого, а дома Хвост гостинцев заждался… Так?

– Какой еще бурый хвост? – включил пингвина Фома. – Проехать дай, мужик! Ты ж не при исполнении, да и юрисдикция тут не твоя. Это, на минуточку, не российская территория.

– Все верно, – кивнул очкастый, – на российской территории я бы с тобой иначе разговаривал. А тут места дикие, заграничные, потому и разговор у нас с тобой такой – мирный, как у двух обычных людей, которые случайно встретились на дороге. Один человек говорит: «А покажи-ка, земляк, что у тебя в багажнике!» А другой что?..

Фома посмотрел на джип. Все четыре колеса машины пребывали в полном порядке. Пятое, запасное, лежавшее на дороге, тоже выглядело неповрежденным. Прокол, в результате которого машину заносит и разворачивает поперек проезжей части, как правило, виден невооруженным глазом. Впрочем, и так было понятно, что налицо примитивная инсценировка, устроенная с единственной целью – остановить «девятку», экипаж которой в силу известных причин старался делать остановки как можно реже.

В принципе, такое с ними уже бывало; более того, бывало с ними еще и не такое. Странно было только, что московский эфэсбэшник не поленился притащиться в такую даль ради копеечной взятки, а притащившись, разъезжает на машине Мосла, который, по его словам, помер. Ну, помер и помер – все там будем, в конце-то концов. Но вот машина… Что, у покойника других наследников не нашлось?

– А другой, – отвечая на поставленный вопрос, сказал Фома, – ему так базарит: иди, базарит, земляк, драной козе под хвост загляни. Мой багажник – мое личное дело, и нечего тебе им интересоваться. Официальных полномочий у тебя никаких, ксива твоя тут ни хрена не стоит, а если ты такой грамотный, что даже Хвоста и Бурого знаешь, то должен, кажется, понимать, что они люди серьезные и таких фокусов не любят. Есть договоренности, есть порядок, и порядок этот лучше не нарушать.

– А я, стало быть, нарушаю? – с кривоватой улыбкой уточнил человек в темных очках, застегивая клапан кармана, в который убрал свое удостоверение.

– Типа того, – сказал Фома. – То есть, если бы мы с парнями действительно работали на Хвоста или, там, на Бурого, вот этот твой гоп-стоп наверняка засчитали бы как серьезный косяк. Но мы-то сами по себе! Так, слышали звон – есть, дескать, такие авторитетные дяди, один на Украине, другой в Москве, крутят тут какие-то серьезные дела…

– Ошибочка, значит, вышла, – с полувопросительной интонацией произнес эфэсбэшник.

– Типа того, – повторил Фома. – Нам бы проехать, – напомнил он. – Может, приберешь свою бутафорию?

– Конечно-конечно, – торопливо закивал головой москвич и, демонстрируя полную готовность как можно скорее освободить проезд, поднял с земли домкрат и баллонный ключ. – Без обид, договорились?

– Угу, – без излишней ласковости буркнул Фома.

Откровенно говоря, сейчас он понимал еще меньше, чем в самом начале. Разговор получился какой-то дурацкий, несерьезный: «Дай денег!» – «Не дам!» – «Ну, спасибо, извините…» И ведь это не потерявший берега пьяный гопник, а подполковник ФСБ, явно очень хорошо знающий, кто такие Бурый и Хвост и чем они занимаются. Он приехал на джипе Мосла, заранее точно зная, в какое время и по какой дороге будут двигаться курьеры, устроил тут настоящую засаду, и ради чего – чтобы обменяться парочкой бессмысленных фраз и сразу пойти на попятный?

Москвич с лязгом забросил домкрат и баллонник в багажник чужого джипа и наклонился за колесом. Фома не стал ни прощаться с ним, ни торопить: ситуация была странная, явно нештатная, и умнее всего сейчас было молча вернуться в машину и поскорее уехать.

Действуя в соответствии с этим не шибко оригинальным, но весьма разумным планом, Фома повернулся к москвичу спиной и направился к «девятке», в салоне которой его дожидались недоумевающие коллеги. Сделав два шага, он не утерпел и все-таки обернулся. Это проявление слабости осталось незамеченным: эфэсбэшник как раз укладывал в багажник запаску, так что наружу торчала только его обтянутая камуфляжными штанами корма. Фома отвернулся, на ходу пожав плечами, и в это время москвич, прекратив возиться с запаской, выглянул из-за открытой дверцы багажного отсека и выстрелил ему в спину из пистолета.

Фома еще падал, когда москвич, сменив прицел, несколько раз подряд выстрелил по машине. Ветровое стекло «девятки» украсилось созвездием пулевых пробоин, от которых неровными лучиками разбегались мелкие трещины, и оставшиеся в машине курьеры умерли почти одновременно, даже не успев вынуть спрятанное по сигналу Фомы оружие.

Человек в темных очках взял из багажника джипа небольшую сумку и, повесив ее на плечо, подошел к «девятке». Когда он открыл дверцу, оттуда вывалился и головой вперед упал на дорогу труп водителя. Одна пуля попала ему в переносицу, другая пробила гортань. Ухватив за штанину, стрелок убрал мешающую ему ногу мертвеца и, потянув рычажок под сиденьем, отпер замок багажника. Он обошел машину сзади и открыл багажник. В ноздри ударил запах копченого сала и чеснока, такой сильный и аппетитный, что киллеру немедленно захотелось есть. Он открыл свою сумку и приступил к нехитрым приготовлениям: вдавил в приличных размеров брусок пластиковой взрывчатки детонатор, вставил бикфордов шнур и, раздвинув мешки и сумки, поместил взрывчатку на самое дно багажника, затолкав ее настолько далеко, насколько мог. Держа конец шнура в руке, он перешагнул через распростертое на дороге тело Фомы и забрался на водительское сиденье джипа. На приборной панели лежала открытая пачка «кэмел». Стрелок вытряхнул оттуда сигарету, сунул в зубы и чиркнул колесиком бензиновой зажигалки. Голубоватый дымок рассеялся в пахнущем лесными травами воздухе; киллер, в кармане которого лежало удостоверение подполковника ФСБ, поднес тлеющий кончик сигареты к бикфордову шнуру и, когда тот зашипел, плюясь злыми искрами и дымясь, бросил его на дорогу.

Двигатель джипа завелся со второй попытки. Стрелок включил передачу, захлопнул дверцу и аккуратно развернул машину в сторону российской границы. В боковое зеркало ему было видно, как сердитый огонек, искрясь и волоча за собой тающий султан синеватого дыма, бежит по разбитому асфальту к открытому багажнику «девятки». Машина тронулась и успела проехать около двадцати метров, когда позади коротко, оглушительно громыхнуло. Дымящаяся дверца багажника, кувыркаясь и дымясь на лету, промелькнула в небе и с лязгом грохнулась на дорогу перед джипом. Внедорожник слегка подбросило, когда правое переднее колесо наехало на нее, с хрустом и скрежетом сминая горячий металл обшивки; в боковом зеркале виднелся дымный, чадный костер, от которого все еще отваливались какие-то пылающие куски. Лужицы и капли коптящего пламени были разбросаны по дороге, спортивная куртка распростертого на проезжей части Фомы тлела в районе правой лопатки.

Потом машина миновала очередной поворот дороги, картинка в боковом зеркале сменилась, и, чтобы бросить прощальный взгляд на маячащий в небе над верхушками кустов косой столб черного дыма, человеку в темных очках пришлось повернуть голову. Его губы тронула тень улыбки: работа, как обычно, была проделана без сучка и задоринки.

* * *

Старенькая «Таврия», выкрашенная в отвратительный бледно-зеленый цвет (выкрашенная, судя по некоторым верным признакам, от руки, обыкновенной малярной кистью, и притом не слишком аккуратно), дребезжа, как ведро с болтами – каковым, в сущности, и являлась, – мужественно барабанила колесами по многочисленным неровностям заброшенного, пришедшего в полнейший упадок шоссе. Струп вел ее по прямой, объезжая только самые глубокие ямы, в которых можно было запросто оставить колесо. От сильной тряски в тесном, провонявшем грязным тряпьем и бензином салоне бюджетного автомобильчика, который увидел свет еще до развала Советского Союза, мутно-желтым облаком стояла поднявшаяся с пола пыль. Струп открыл оба окна, но это почти не помогало, и он уже начал подумывать о том, чтобы для сквозняка открыть еще и багажник.

Небо над лесом в той стороне, куда он направлялся, снова пошло наливаться предгрозовой синевой, темнея прямо на глазах. Начало лета выдалось аномально дождливым, и в заросших кустами и высокой травой придорожных канавах тускло поблескивала стоячая вода. О ветровое стекло то и дело с отчетливым стуком разбивались крупные, ядреные комары; мухи ударялись в него со щелчком, оставляя неприятные на вид желтоватые кляксы, а большие жуки в хитиновых панцирях били в стекло, как пули или вылетевшие из-под колеса камни, заставляя Струпа рефлекторно втягивать голову в плечи.

Слева послышалось низкое, басовитое гудение. Повернув голову, Струп увидел крупного желто-коричневого шершня, который неподвижно завис в воздухе напротив открытого окна в каком-нибудь десятке сантиметров от его лица. Струп покосился на спидометр. Стрелка покачивалась в промежутке между сорока и пятьюдесятью километрами в час. Ничего себе – неподвижно! Он немного увеличил скорость. Шершень не отставал. Струп притормозил, но и это не помогло: кусачая тварь реагировала мгновенно и осталась на прежнем месте, как будто и впрямь была жестко прикреплена к машине посредством торчащего из окна невидимого проволочного штыря. Не имея ни малейшего желания проверять, насколько болезненным может оказаться укус, Струп торопливо завертел ручку стеклоподъемника. Окно закрылось, и шершень, словно что-то такое поняв, резко отвернул в сторону и желто-коричневой пулей по длинной дуге улетел в придорожные кусты.

Тогда Струп снова открыл окно и потянулся за сигаретами, которые лежали на соседнем сидении. Там же, справа, упираясь обшарпанным деревянным прикладом в грязный резиновый коврик, стоял его верный помповый дробовик. Двумя пальцами выудив из пачки сигарету, Струп сунул ее в зубы, взял из проволочной загородки на передней панели зажигалку, и тут где-то далеко, прямо там, куда он держал путь, послышался плотный громовой раскат. При этом молнии Струп не видел. Молния могла блеснуть, пока он отвлекся на шершня, состязаясь с ним в скорости и маневренности, но тогда гром, так долго катившийся из далекого далека, прозвучал бы намного слабее.

Прямо по курсу над лесом вдруг поднялся, густея на глазах, косой, увенчанный клубящейся грибовидной шапкой столб жирного черного дыма с заметными даже издалека прожилками рыжего пламени. Не раздумывая ни секунды, Струп съехал на обочину и затормозил. Облако поднятой колесами пыли настигло машину, накрыло густой, почти непрозрачной пеленой, заставив водителя несколько раз чихнуть, и уползло вперед, рассеиваясь и оседая. Все так же, не раздумывая и не медля, майор Бурсаков схватил ружье, толчком распахнул дверцу и, пригибаясь, как под обстрелом, обежал машину.

В кусты он нырнул, как дикий кот – беззвучно, не сломав ни единой ветки и почти не примяв высокую траву. За время своего пребывания в здешних краях, местами напоминавшего настоящую робинзонаду, он приобрел навыки опытного лесовика, разведчика и зверолова, и теперь, пожалуй, мог бы потягаться с любимым литературным героем своего полузабытого детства – Натаниэлем Бампо по прозвищу Соколиный Глаз.

В данный момент упомянутые навыки пришлись как нельзя кстати: в последнее время в заповеднике стало неспокойно, стреляли все гуще и откровеннее, а теперь вот, глядите-ка, и до взрывов дело дошло. Со стороны могло показаться, что тут, в радиоактивных лесах, назревает масштабная война двух криминальных группировок. Кое-кто именно так и думал. В украинском приграничье люди Бурого, злобно ворча, доставали из тайников и приводили в боевую готовность оружие. И точно такая же картина наблюдалась в некоторых населенных пунктах Брянской области, где местные жители, работающие на таинственного и могущественного Хвоста, уже прикидывали, как бы поквитаться за полегших в зоне отчуждения земляков. Майор Бурсаков был, наверное, единственным, кто догадывался, что на самом деле все это – чудовищное недоразумение, старательно и умело кем-то организованная провокация.

Выбрав местечко в зарослях, откуда, оставаясь незамеченным, мог видеть все, что происходит на дороге, Струп дослал в ствол дробовика заряженный разрывной пулей патрон и стал ждать развития событий. Стрелял он неплохо и был готов при необходимости продемонстрировать это свое умение, проделав в неприятеле дыру размером с кулак Николая Валуева. Если там, впереди, опять шалит тот, о ком ему только что подумалось, и если стрелять действительно придется, в Москве будут очень недовольны поведением майора Бурсакова: ему приказали детально разобраться в происходящем, а он взял и превратил главного подозреваемого в корм для червей и лесных муравьев! Но если они там, на Лубянке, такие умные, пусть приезжают сюда сами и делают все, что сочтут необходимым: задерживают, арестовывают, снимают показания и отпечатки пальцев… Только как бы им не отправиться вслед за теми, чьи трупы чуть ли не ежедневно начали пачками находить тут, в заповеднике! Майор Бурсаков такого желания не испытывает и, если придется, будет стрелять первым. И, уж конечно, не в воздух…

Предчувствие его не обмануло. Вскоре в той стороне, где над лесом, медленно редея, все еще стоял дымный столб, послышался приближающийся рокот дизельного мотора и гулкие шлепки тугих резиновых покрышек о многочисленные неровности изрытой выбоинами и трещинами дороги. Из-за поворота показался знакомый джип, принадлежавший покойному Мослу.

Струп закусил губу и положил указательный палец на спусковой крючок: ему стало по-настоящему страшно. Он привык иметь дело с преступниками, среди которых хватало профессиональных убийц. Но их действия всегда подчинялись какой-никакой логике, имели цель и мотив, да и сами упомянутые персонажи были люди как люди – скверные, но вполне обыкновенные, склонные, кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, к осторожности и простой человеческой боязливости. Но тот, кто уехал вчера от здания заброшенного деревенского магазина на чужом джипе, вел себя, как опьяневший от крови тигр-людоед. Страха он не ведал, а логики в его поведении было столько же, сколько в поведении персонажа какого-нибудь компьютерного шутера, который может добиться победы лишь одним способом: расстреляв и уничтожив всех, кто встретится на пути. Вот и задерживай такого, вот и снимай с него показания! Застрелить, как бешеного пса – так, и только так его можно остановить. А поскольку команды остановить его не было, умнее всего просто не попадаться ему на глаза…

Поравнявшись с известной всему заповеднику «Таврией» Струпа, джип немного замедлил ход. Окно со стороны водителя было открыто, и затаившийся в кустах майор Бурсаков получил отличную возможность еще разок полюбоваться блеском темных солнцезащитных очков из-под низко надвинутого козырька армейского кепи. Ему показалось, что водитель джипа улыбается, глядя поверх стоящей на обочине малолитражки на его укрытие. Он похолодел, преисполнившись чертовски неприятной уверенности, что убийца сейчас остановит внедорожник и затеет с ним игру в прятки на выбывание, но в следующее мгновение обладатель темных очков снова прибавил газу, и джип, рыча немолодым мотором, укатил в направлении российской границы.

Выждав еще немного и убедившись, что внушающий ему иррациональный, прямо-таки мистический страх душегуб в темных очках не намерен возвращаться, Струп вернулся в машину и запустил не успевший остыть слабосильный двигатель. «Таврия» тронулась с места и бодро покатилась вперед, тарахтя и дребезжа на всю округу.