Помоги проекту - поделись книгой:
У Бориса Павловича была жена Мария Францевна. Нам Мария Францевна запомнилась тем, что на нашей свадьбе она, экзальтированная, утонченная женщина, обсуждала со своей подругой Александра Анатольевича, которого они увидели впервые. Обсуждали они на французском, не отрывая взгляда от жениха, сидевшего напротив. Закончила Мария Францевна по-русски: «И только». Это «и только» Александр Анатольевич, не зная, что она имела в виду, долго не мог ей простить.
А.Ш.: Вот в такую семью зодчих, ярых революционеров и купцов внедрился я и до сих пор не понимаю, зачем они меня взяли.
А.Ш.: Мы учились в раздельных школах: мальчики отдельно, девочки отдельно. К тому же – учились в консервативные времена, нельзя было просто так подойти и познакомиться с девочкой или девушкой – тебя бы не поняли, стали прорабатывать на пионерском сборе или комсомольском собрании. На праздниках, когда школьники собирались вместе, девочки стояли вдоль одной стенки зала, мальчики – вдоль другой. Девочки танцевали с девочками, а мальчики – с мальчиками, даже вальс. Если кто-то типа меня, нахала, решался пригласить девочку, потом столько было насмешек и издевательств.
С Татой мы стали встречаться, будучи старшеклассниками. Накануне того дня, когда объявили о смерти Сталина, мы с ней долго гуляли, и наутро она опоздала в школу. Пришла радостная, а все плакали. Все подумали, что она радуется смерти Сталина, а она про это даже не знала.
Н.Б.: Но эта история случилась почти через два года после знакомства. Мы, как я уже сказала, познакомились в поселке НИЛ. Там у нас была большая компания, всем – лет по 14–16. Жили дружным пионерско-комсомольским коллективом.
Почти всех девочек звали Наташами: Наташа Журавлева, Наташа Захава, Наташа Абрамова-Горчакова, Наташа Попова (ее отец – драматург Иван Попов прославился пьесой «Семья» о молодых годах Ленина), Наташа Семенова (это я – меня называли по фамилии дедушки, который вместе с архитекторами братьями Весниными стоял у истоков нашего дачного поселка), еще пара Наташ, что забылись за эти полвека, и две Маши: Маша Журавлева и Маша (она же Мирка) Шпиллер-Кнушевицкая. Имена мальчиков были несколько разнообразнее: Шурик, Миша, Леша, Сережа, Иоанн…
Миша Державин появился в НИЛе в то же лето. Он был хорош собой, а главное – умел кричать, как киногерой Тарзан.
Часов в 12–13 все собирались на берегу реки Малая Истра. Купались, загорали, после чего расползались по домам, чтобы часов в семь встретиться на волейбольной площадке. Вечером или играли у себя в НИЛе, или шли играть в другие места: в располагавшийся по соседству дом отдыха (бывшее имение Саввы Морозова), а также в лагерь хореографического училища при Большом театре.
После волейбола были танцы у кого-нибудь на даче. Причем бальные. И коронным номером считался танец Шурика Ширвиндта и Миши Рапопорта, изображавших влюбленную пару.
Еще на даче ставили шарады: разбивались на две команды и отгадывали задуманное другой командой слово. Например, загадывалось слово «сортир». Сначала с совочком и веником изображали «сор», потом стреляли – «тир», а вместе все это было «сортир», который представляли как очередь в санузел – люди стоят и нетерпеливо переминаются с ноги на ногу.
После шли по домам ужинать и как бы спать. Когда родители засыпали, наши мальчики приходили с лестницами и помогали девочкам выбраться из дома. Мы все встречались на берегу реки «под березой». С собой приносили патефон и под «Брызги шампанского», «Тайну» и другие песни в исполнении Утесова, Виноградова, Лещенко (не Льва) танцевали у костра и ели испеченную на углях картошку, выкопанную на колхозном поле за рекой. Расходились только под утро.
И так каждый день все лето. Нам было очень хорошо вместе. Все были немножечко влюблены, но на пары не разбивались, это случилось несколько позже. Некоторые поженились. Друзьями мы остались на всю жизнь.
За лето мы настолько привыкали друг к другу, что и в Москве, хотя учились в разных школах, продолжали встречаться. 8 сентября, в Натальин день, Шура подарил восемь чашечек: всем – керамические, а мне – фарфоровую.
С этого началась наша дружба. Зимой мы ходили в театры, в кино, иногда встречались на катке в парке Горького. Причем, как Шура позже признался, кататься на коньках он терпеть не мог, но тогда виду не подавал.
Мама ничего мне не запрещала и всегда входила в мое положение. Однажды я не могла пойти на свидание из-за больного горла. Мама, видя, как я страдаю, сказала: «Закутайся, дыши в шарф и иди».
Если я уходила на свидание, не успев сделать уроки, просила бабушку прочитать заданный параграф. Бабушка его читала, искала в домашней библиотеке дополнительный материал и утром за завтраком пересказывала мне прочитанное.
Я училась в женской школе № 43. Наш класс был очень дружным. Мы до сих пор собираемся. И хотя судьбы у всех сложились по-разному, мы и сейчас одинаково смотрим на мир. О нашем классе четырежды писал журнал «Огонек»: два раза в 1953 году, затем – в 1965-м и четвертый раз – в 2006-м.
В 1953 году «Огонек» опубликовал наши сочинения на тему «О чем я мечтаю». Мы были десятиклассницами, и нашими мечтами попросила поделиться Маргарита Алигер. На ее статью отклики шли со всего Союза и из множества соцстран. Письма читателей легли в основу второй публикации Алигер. Третья и четвертая были о том, как сложились наши судьбы.
У меня до сих пор хранится альбом с фотографиями авторов писем, пришедших на первую публикацию в «Огоньке». Обо мне в статье было сказано немного: «Героини сочинения Наташи Белоусовой, две школьницы, гуляющие по Москве на заре после выпускного вечера, ведут между собой жаркий спор о том, какая профессия лучше: педагога или архитектора». Но зато была напечатана моя фотография. А те десятиклассницы, чьи снимки поместили в журнале, получали больше всего писем. Лишь одной девушке никто не писал. И тогда я попросила Шуру послать этой школьнице письмо. Что он и сделал, подписавшись вымышленным именем студента пединститута. Маргарита Алигер об этом, естественно, ничего не знала, поэтому письмо студента пединститута, который «горячо откликнулся на решение девушки стать учительницей», обильно цитировалось в «Огоньке».
А некий парень Слава из Ростова-на-Дону прислал очень трогательное письмо мне. У меня уже был роман с Шурой, поэтому я попросила свою бабушку ответить Славе. Бабушка написала письмо от моего имени, Слава ответил, завязалась переписка, которая продолжалась полгода. Парень влюбился и вдруг сообщает, что приезжает в Москву. Я была в ужасе. Говорю бабушке: «Встречайся с ним сама, он в первые же минуты поймет, что писала не я». Но все-таки пришлось идти. Я отправилась на встречу вместе с Шурой. Слава был в Москве проездом. Мы показали ему город, а вечером пошли провожать. Когда поезд тронулся, Шура помахал рукой и крикнул: «Ну, Славик, пиши!» Больше Славик не писал.
В 1953 году я оканчиваю школу, и после выпускного бала мы с Шурой едем на дачу. Когда мы идем от станции по ржаному полю, он достает из кармана завернутые в какую-то тряпочку маленькие часики, выпрошенные у бабушки, и дарит мне за окончание школы. Ремешка у часов не было, поэтому Шура завязал их мне на запястье зеленой ленточкой. Потом он дарил мне и машины, и шубы, и бриллианты, но с теми часиками не сравнится ничто. Я их храню до сих пор. Правда, они не ходят.
Однажды я спросила у мамы, как распознать, настоящая любовь или нет? И мама ответила: «Если ты увидишь его в кальсонах и не разлюбишь после этого, значит, любовь настоящая». До сих пор не знаю, люблю ли я своего мужа, – кальсон у него не оказалось.
А.Ш.: Моя жена уже слышать не может историю, что я женился на ней из-за коровы. Если раньше это было как бы полушуткой, то теперь все воспринимают историю всерьез.
Такое ощущение, что я сидел на пастбище, наблюдая за коровами, а потом стал потихоньку выяснять, кто хозяйка приглянувшейся скотины, и только тогда женился. На самом деле все было не совсем так. Корова у будущей жены действительно была, и я вправду люблю молоко, но, увы, через полмесяца после того как я на Наталии Николаевне женился, корову продали.
Н.Б.: А появились коровы в нашей семье так. Когда мы вернулись из эвакуации, то на даче в Новом Иерусалиме не нашли даже моих кукол – все было разграблено. В эвакуации в Узбекистане я переболела всеми возможными болезнями: скарлатиной, корью, суставным ревматизмом, брюшным тифом. За пять дней до отъезда в Москву, спрыгнув с крыши двухэтажного гаража, сломала обе ноги. А по возвращении у меня еще обнаружилось и затемнение в легких. На семейном совете решили купить корову. Но коров тогда не продавали, еще шла война. Бабушка написала письмо Михаилу Ивановичу Калинину с просьбой дать разрешение на приобретение коровы (конечно, можно было написать и кому-нибудь пониже, например председателю местного колхоза, но бабушка считала, что все надо делать по полной, ее любимая поговорка: «хоть раз да вскачь»). Разрешение было получено.
Поскольку мама и бабушка в коровах разбирались плохо, выбрали самую красивую, с необыкновенными глазами. За красоту корову назвали Афина Паллада (ласково – Лада). Бабушка купила сепаратор, чтобы было свое масло. Построили сарай для Лады и домик для Маруси, которая за ней ухаживала. Но молока хватало только на кофе. Причем кофе с молоком мы пили лишь летом, когда жили на даче, а 9 месяцев в году его пила Маруся.
Были еще попытки наладить молочное хозяйство, приобретались другие коровы – тоже красивые, но немолочные. Последнюю из них застал Александр Анатольевич. Правда, он на нее не очень обращал внимание – нас больше интересовал сеновал над коровником, где мы собирались ночью большой компанией. Утром Маруся удивлялась, почему корова не дает молока.
Спустя годы, когда Александр Анатольевич достиг уровня интервьюируемого, стал рассказывать, что женился на мне из-за коровы. Ну, действительно, не отвечать же на вопрос журналистов, почему выбрал в жены именно эту девушку, что влюбился, понял – она на всю жизнь и без нее не могу…
Предложение Александр Анатольевич сделал очень лаконично: «Пошли в загс». Но при этом поставил передо мной огромный бумажный сверток. Развернув его, я обомлела – цветущий куст бледно-розовой сирени. Зимой!
Накануне свадьбы я сказала маме, что пойду к Шуре и останусь у него ночевать. Родители и бабушка с дедушкой долго совещались, но все-таки меня отпустили. Я захватила полотенце и ночную сорочку. Ширвиндты жили в большой коммунальной квартире, где у них было восемнадцать соседей. Демонстрируя на кухне перед соседями сорочку и полотенце, Шура объяснил: «Взял себе жену, а вот и все ее приданое».
Фаты на свадьбе у меня не было – она считалась буржуазным пережитком, а платье сшила мама из кусочка белой парчи в 70 сантиметров, купленного в комиссионке. На рукава материала не хватило, и бретельки сделали из двух ниток жемчужных бус.
Свадеб было три. Первая – для родственников и друзей родителей Александра Анатольевича. Вторая – для моих родственников. И третья – для наших друзей, на которой был почти целиком Театр имени Ленинского комсомола: Рита Лифанова с мужем Евгением Симоновым, Вока Ларионов с женой Ганной, Юра Колычев, Вадик Жуков, Миша Державин, однокурсники Шуры Володя Земляникин, Лев Борисов (то, что у него есть старший брат Олег, мы тогда и не знали). Были наши дачные друзья – Миша Козаков с женой Гретой, все семейство Журавлевых. Пришли мои двоюродные сестры Кудрявцевы: Аня, только что вышедшая замуж за известного певца Виктора Беседина, и Таня, которая чуть позже выйдет за актера Юрия Назарова.
Миша Державин подарил белые настенные часы. Прошло больше полувека. Они висят на даче, заводятся ключиком и ходят!
Витя Беседин пел эпиталаму Рубинштейна. Танцевальную часть вечера открыла пара – Михаил Козаков и мама Шуры Раиса Самойловна – мазуркой.
До сих пор все помнят, как Козаков, жестикулируя, задел актрису Нину Палладину, и рассыпалась ее длиннющая нитка бус. Все гости долго собирали бусинки, ползая под столом.
А.Ш.: У нас было две комнаты в восьмикомнатной квартире в Скатертном переулке, в которой жило еще шесть семей. В одной комнате существовали родители, в другой – сначала мы вдвоем, а потом еще и с Мишкой. Территориально было совершенно не
понятно, куда этот кулек положить. И все время приходилось его перекладывать. У нас было старое вольтеровское кресло (я до сих пор в нем сижу), и, так как кроватка никуда не вставала, кресло оказалось просто спасением. Но, если в кресло нужно было комуто садиться, Мишу перекладывали на кровать. Мы были молодые, хотели встречаться, общаться с друзьями, а он все время мешал, и поэтому клали его туда, где подушки, потому что на подушки гости все-таки стеснялись садиться.
В антракте я обычно звонил домой и говорил: «Будь в напряжении!» или «Сервируй!». Первое означало, мы куда-то отправимся, второе – «Жди гостей».
Заводилой послеспектаклевых посиделок был Андрей Миронов. Это у нас называлось «на слабую долю». Когда мы уже изрядно поддавали, включалась музыка Нино Рота из «8 1/2» Феллини (наш гимн), и мы, напевая, брались за руки и шли по кругу, как дети в детском саду. Потом, по моему приказу, издавали звериный рык и шли в другую сторону.
Н.Б.: Была у нас любимая игра в «пугануть» – неожиданно нагрянуть к человеку. Когда Андрей женился на Ларисе Голубкиной, то молодожены прямо со свадьбы поехали на дачу в Красную Пахру. Поздно ночью всей компанией (мы с Шурой, Марк Захаров и Григорий Горин с женами) нагрянули туда и стали стучать в темные окна и кричать. Андрюша сначала испугался, потом догадался, и посреди первой брачной ночи мы устроили пикник. Все были счастливы, если я не ошибаюсь, кроме невесты. А может, и вместе с ней.
А.Ш.: Помню, как сдачу спектакля «Проснись и пой!» отпраздновать решили в ближайшем ресторане «София». И вдруг Плучек говорит: «Ну что вы за молодежь? Вот в наше время начинали праздновать в Москве, а утром оказывались в Ленинграде». Этого было достаточно, тем более в Ленинграде снимался Андрей и мы решили его пугануть. Поехали к Татьяне Ивановне Пельтцер за деньгами на билеты (потому что деньги бывали только у нее) и оттуда – в Шереметьево. Ближайшего самолета надо было ждать довольно долго. Кураж постепенно проходил, и некоторые, в том числе Плучеки и Менглет с Архиповой, вернулись в Москву. А самые стойкие: Татьяна Ивановна, Марк Захаров с Ниной и мы с Татой – полетели.
Из аэропорта вся компания поехала в гостиницу «Астория», где жил Андрей. Но пока мы летели, кто-то настучал Марии Владимировне Мироновой, что эти сумасшедшие отправились к Андрею. Она позвонила в Ленинград и сказала: «Жди!»
Когда мы подъехали к «Астории», при входе стоял Андрей в красной ливрее с салфеткой на согнутой руке. Не моргнув глазом, он сухо сказал: «Ваш столик – № 2».
Потом мы всю ночь гуляли по Ленинграду, танцуя и напевая мелодию из «8 1/2». А у Марка была навязчивая идея взять Зимний. Мы остановили почтовый грузовик, Марк крикнул: «К Зимнему!» В кузове грузовика мы тоже танцевали. Почему так и не взяли Зимний, уже не помню.
На рассвете голодные и замерзшие на Московском вокзале мы пили кофе. Он тогда продавался в огромных двухведерных баках с краниками, к каждому из которых была прикована кружка.
Выглядели мы к утру жутко, и кто-то из прохожих на улице, узнав Андрюшу, пропел: «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь».
Потом мы с Андрюшей и его сводным братом Кириллом Ласкари поехали к их деду Семену, который до революции был богат и имел драгоценности. И Андрюша нашептал ему, что надо быть готовым, что почту и телеграф мы уже взяли, теперь будем возвращать незаконно отнятое. Дед осторожно спрашивал: «Правда? Ты не шутишь?» Андрей уверял, что правда. И дед верил и ждал.
Как-то в другой приезд в Ленинград Кирилл пригласил нас в плавучий ресторан недалеко от Петропавловской крепости, чтобы раскрыть семейную тайну. Когда началась экспроприация, дед Семен припрятал все в своем доме в Гатчине. «Настало время внукам получить законное наследство, – сказал Кира. – Я разработал операцию. Шурка, ты задействован и получишь небольшой процент».
В доме проживало довольно много народу. Поэтому план был такой: меня якобы сбивает машина, Кирилл с Андреем зовут на помощь, жильцы дома выбегают, окружают пострадавшего, то есть меня, и в этот момент один из братьев незаметно проникает на чердак (Кирилл уверял, что клад именно там) и находит дедушкины бриллианты. После чего мы делим их не в равных частях. Все продумали до мелочей, осечек не должно было произойти. Мне забинтовали голову, воткнули для успокоения через бинты дымящуюся трубку и стали звать на помощь жильцов. Почему никого не смутило, что я после аварии оказался сразу забинтованным, тайна. Видимо, слишком натурально мы играли. В общем, все жильцы мне сострадали, Кирка клад не нашел, и он, очевидно, до сих пор лежит на чердаке в деревянном доме в Гатчине. Если, конечно, на эти деньги, как в «Двенадцати стульях», не построили клуб.
Н.Б.: Мы встречались три-четыре раза в неделю, устраивали «музыкальный четверг», во время которого Шура играл на скрипке, а Марк и Андрей на рояле, хотя оба знали только по одному аккорду. Марк пел, как мы шутили, «дурным голосом» (так он читал свои фельетоны на радио в передаче «С добрым утром!»). Коронный номер был: «Долго ль мне бродить по свету…» Все принимали участие в меру своих способностей.
Нам было так хорошо и весело всем вместе, что нередко мы не расставались до утра, и я даже несколько раз опоздала на работу.
Утром звонил будильник, и всегда, на протяжении многих лет, Шура спрашивал спросонья: «Это что?» – «Будильник». – «Ты куда?» – «На работу». – «Сегодня не ходи. Возьми день за мой счет». Конечно, утром было трудно идти на работу, но в нашей дружной мастерской все входили в мое положение. Руководитель мастерской принес раскладное кресло, и в обеденный перерыв (он длился почему-то ровно 23 минуты) меня закрывали подрамниками, я мгновенно засыпала, и все оберегали мой сон. Этот короткий отдых восстанавливал силы.
Я любила свою мастерскую: и люди были замечательные, и заказы интересные. Тридцать один год я проработала в ЦНИИЭП (Институте имени Мезенцева), проектировала дома отдыха и санатории в Гаграх и Сочи. Сделала проект типового трехзального кинотеатра – такие кинотеатры строили по всей России. В Омске по моему проекту воздвигли музыкальный театр. Я проектировала его как жена артиста: думала не только о зрителях, но и об актерах. Не понаслышке зная об их тяжелом труде, предусмотрела максимум удобств, начиная от душевых в каждой гримуборной и кончая комнатами отдыха и буфетом.
Когда там гастролировал Театр сатиры, Александру Анатольевичу очень понравилось. И ему говорили, что он работает «в театре своей жены».
А.Ш.: Мы уходили к друзьям или после домашнего застолья – в ночь, уложив Мишу спать и накормив бабушку. Недавно в какомто интервью Миша рассказывал, что, как только за родителями закрывалась дверь, он кричал «ура!» и они с бабушкой шли пировать на кухню.
Н.Б.: Помню, мы пошли на Масленицу в Дом архитектора. А Миша, которому было лет десять, по поваренной книге напек блинов.
А.Ш.: Миша был шебутной ребенок. Как-то в одной передаче он говорил, что в детстве прошел огонь, воду и медные трубы. Это правда. Однажды он тонул в ледяной реке – я с трудом его спас, бросившись одетый, и вынул его в одном ботинке (второй куда-то уплыл). Потом Миша падал в канализационный люк, потом – в костер на даче. Вот и получается «огонь, вода и медные трубы».
Я все время слышал: «Ты будешь заниматься ребенком или ты не будешь заниматься ребенком?!» И тогда я занимался ребенком. Сколько надо заниматься ребенком? Ну, пять минут, десять. Если воспитывать целые сутки, то можно это делать спокойно, а если на все воспитание – пять минут, нужно орать сильнее и палку искать, которой якобы собираешься проломить череп. Если все это размазывать на целые сутки и десятилетия, то не будет никакого результата. Так тоже никакого результата, но хоть меньше времени уходит.
Н.Б.: Мы лет десять ездили летом в Ялту, в Дом творчества «Актер». Детей туда не пускали, но у нас была единственная возможность общения с ребенком – это взять его с собой в отпуск. И вот в виде исключения с личного разрешения самого Михаила Ивановича Жарова Мишу туда пустили. Было ему лет пять. Там он влюбился в хорошенькую девушку, только что окончившую школу, – Нину Маслову (потом ставшую актрисой). Весь Дом творчества очень переживал за Мишу. Он подходил ко всем, заглядывал в глаза и спрашивал: «Вам нравится Нина?» Ему отвечали: «Да». Он тихо, глядя в сторону, говорил: «А мне очень». Приносил Нине цветы, сорванные с клумбы. Утром папа шел на пляж, а Миша, дожевывая завтрак, кричал: «Папа, займи нам с Ниной лежак». Нина была благосклонна, но предпочтение отдавала Саше Збруеву.
А.Ш.: Как-то из «Актера» мы поехали с визитом в «Артек». Там был международный отсек, нас водили, сын бегал туда-сюда. Вдруг несется с выпученными глазами: «Смотри, смотри, кто это?» А мимо шли два негритенка (негров он никогда не видел). Я ему: «Тихо, тихо». Он снова помчался, а слева в футбол играют наши и негритята, две команды. И вот он бежит и орет на весь международный отсек: «Папа, папа, смотри, тут их целое стадо!» На этом наш визит в «Артек» закончился.
Н.Б.: Я записывала за Мишей и внуками, что они в детстве говорили. Вот некоторые Мишины высказывания.
Миша, 3 года
–
У Александра Анатольевича была нянька Наташа, у Миши – Дуся и дачная нянька Маруся. Дачная собралась приехать в Москву. Миша, ему 3,5 года, говорит:
–
В 4 года Миша первый раз увидел черного лебедя и закричал:
–
–
–
–
Пришел с улицы, где набрался новых знаний, и охотно делится ими:
–
–
–
–
Мише 4,5 года. Мы идем 22 апреля по улице, везде висят флаги.
Поделиться книгой: