Незаметная вещь

А Федор в ответ только вздыхал – в том смысле, что жить ему очень трудно, но такова неминуемая расплата за отказ от алкоголя.

Самой Насте тоже было трудно.

Не могла же она пить одна.

И не могла поссориться с Федором. Он не давал к этому повода. Мирно гуляли, разговаривали про книжки, фильмы и музыку. Потом Федор провожал Настю домой, заходил попить чаю с Настиными родителями, потом раскланивался и уходил. Хуже всего было то, что странный Федькин дар находить все необходимое на дороге завораживал Настю. Да что тут темнить: она была влюблена. И все знакомые давно уже считали Федьку Настиным бойфрендом. И даже Настина мама говорила всякий раз, закрывая за Федором дверь: «Какой милый мальчик». И ежу уже было понятно, что давно пора им, что называется, надежный-презерватив-безопасный-секс. Но ничего не происходило. Ни-че-го. Хоть волком вой.

И вот однажды Настя решилась.

– Я хочу водки, – сказала она, выйдя в очередной раз на прогулку.

– Пожалуйста, – Федор немедленно разыскал под лавочкой нераспечатанный стакан водки «Топаз».

– Выпьешь со мной?

– Я же не пью.

И Настя выпила одна. Ей стало тепло и грустно.

– Теперь хочу текилы, – усложнила Настя задачу, не зная еще, что вот они как раз шли мимо бара, где в тот вечер происходила текиловая вечеринка, и кактусовый самогон наливали бесплатно всем желающим.

От текилы стало весело.

– Хорошо, теперь коньяку.

Надо ли удивляться, что Федор немедленно нашел в кустах бутылку дорогущего VSOP?

– И шоколадка вот еще, – стесняясь, заметил Федор. А Настя подумала, что теперь он даже читает ее мысли.

Это был Новый Арбат. Ночь, огни. Выхлестав полбутылки, Настя решительно остановила Федора и поцеловала прямо в рот.

Федор покладисто на поцелуй ответил.

Огни смешались. У Насти закружилась голова. Огромный экран в небе запел какую-то детскую песню, Настя уснула, и Федька взял ее на руки. Во сне над Настиной головой качались дома и деревья. Потом Настя открыла глаза, увидела папу и услышала Федькин голос:

– Илья Владимирович, я вам Настю принес. Надо уложить ее спать.

И Настя совсем уснула. А когда проснулась, то оказалась в своей комнате, в своей постели, в ночной рубашке и почему-то в носках. За окном было темно. Голова почти не болела, а только приятно звенела. Настя вышла на кухню. Там под лампой сидели абсолютно пьяная мама, абсолютно пьяный папа и совершенно трезвый Федька.

– Садись, – сказал папа, – я расскажу, в какой стране ты живешь.

Дальше папа понес что-то про президента Путина, НАТО и Чечню.

– Который час? – перебила Настя.

– Утро, – ответил Федька.

А мама сказала:

– Илюш, по-моему, у них любовь. Пойдем погуляем. В гриль-бар сходим, курицы поедим.

В шесть утра. Как два старых идиота.

Золотой

Золотому сейчас должно было бы быть лет тридцать, но вряд ли он дожил до столь почтенного возраста, учитывая обстоятельства его судьбы и склад характера. А если дожил, то, вероятно, превратился в чудовище и сидит в тюрьме. Во всяком случае, мне трудно представить иное.

Я видел его только однажды. Ему было лет двенадцать. Он был красивый мальчик. Его звали, кажется, Алеша, но никто его так не звал, а все звали Золотой, потому что у него действительно были совершенно золотые волосы.

Он жил на свалке. На вершине огромной горы городских отходов, в которую за годы превратился подмосковный мусорный полигон Саларьево.

Когда Золотому было лет семь или восемь, его мать потеряла работу и остро нуждалась в деньгах, в основном, конечно, чтобы покупать алкоголь. Чтобы заработать денег, она стала ходить на свалку, с магнитом в руках копалась там в отходах, собирала цветной металл и сдавала его. Там же на свалке и выпивала после работы. Иногда оставалась ночевать. Иногда брала мальчика с собой, но чаще оставляла его одного дома и довольно часто забывала покормить. И уж точно забывала, что ему надо ходить в школу.

Собственно, школьная учительница и направила инспектора из органов опеки в квартиру к Золотому, посмотреть, как там дела. Мальчика отвезли в приемник-распределитель, маму лишили родительских прав, и с тех пор Золотой стал считать школьных учительниц главными мерзавками на земле.

Я знаю детский дом, в который Золотого определили. Это хороший детский дом. Там честный персонал и неравнодушный директор. Там четырехразовое питание, учеба, кружки по интересам, чистая одежда – все лучше, чем с матерью-алкоголичкой. Но Золотой так не думал. Спустя немного времени он из детского дома сбежал, причем изобретательно и дерзко.

Не знаю уж, куда смотрели органы опеки, пока мальчик был в приемнике-распределителе и детском доме, но квартира за это время была продана и пропита, а мать переселилась жить на свалку, где Золотой ее и нашел без труда.

Они стали снова жить вместе. Мать работала, а Золотой собрал Дикую дивизию. Дикой дивизией в Саларьево называли банду, состоявшую из детей от десяти до четырнадцати лет. Они были вооружены металлическими прутами, отличались хорошей мобильностью, организованностью и жестокостью. Бомжи, подвизавшиеся на свалке, платили им дань, а за это Дикая дивизия не пускала на территорию свалки чужаков. И Золотой руководил бандой. Пару лет эта конфигурация всех в Саларьево устраивала. Все было хорошо. Только дядя Миша, сожитель матери Золотого, однажды зимой выпил лишнего и отморозил ноги, так что одну ногу пришлось ампутировать. Впрочем, Золотой, разговаривая со мной, не сомневался, что сможет обеспечить всем необходимым и себя, и мать, и дядю Мишу.

А неподалеку от свалки была милицейская школа. С милицейскими курсантами у обитателей свалки тоже были налаженные отношения, им тоже платили дань. Но однажды в милицейской школе случился выпускной вечер. После торжественного вручения дипломов и приличного банкета выпускники явились на свалку и принялись грабить. Там есть что грабить. На свалке можно найти практически всё. В вагончиках, где живут бомжи, как правило, есть телевизор, музыкальный центр, видеоплеер. На вешалке, как правило, висит приличная одежда, в которой обитатель свалки выбирается в город. В потайной коробочке лежат, как правило, найденные среди мусора золотые украшения. Обычно милицейские курсанты не отбирали всего этого, но тут в последний день своего обучения решили забрать у бомжей все подчистую. Они ходили из вагончика в вагончик, выволакивали людей наружу, перетряхивали имущество, забирали все ценное, а бомжи никак не могли сопротивляться, ибо и так-то они люди безответные, а тут по вечернему времени были еще и пьяны.

Грабеж, говорят, продолжался минут сорок, как вдруг в темноте послышался боевой клич и засвистели в воздухе железные пруты. Дети нападали на милиционеров, жестоко избивали нескольких, разбегались врассыпную и растворялись в темноте. Перегруппировывались, нападали снова и снова разбегались, оставив еще нескольких раненых валяться среди мусора. Милиционеры грозили даже, что будут стрелять. Завели бульдозер, включили прожектор. Но даже и с прожектором нельзя было уследить за быстрыми тенями детей. Дети знали на свалке все выходы и ходы, включая подземные.

Вскоре милицейские курсанты, побросав награбленное, убежали, а кто не мог бежать – уползли. А на следующий день на свалку к дяде Мише пришел некий милицейский начальник и сказал, что поскольку дядя Миша тут бригадир, то либо он сейчас выдаст Золотого, либо самого дядю Мишу арестуют за организацию избиения сотрудников милиции. Полупьяная женщина кинулась к дяде Мише, стала обнимать его и голосить, чтобы, дескать, не оставлял ее одну. Черт, эта сука плакала и просила дядю Мишу, чтобы он выдал ментам ее сына. А дядя Миша все медлил: то ли не пропиты были у него какие-то остатки совести, то ли просто не знал, как заставить Золотого сдаться.

Золотой сдался сам. Вышел откуда-то из укрытия и сказал милицейскому начальнику, что сдается при том условии, что мать и дядю Мишу не тронут, и вообще никому на свалке ничего не будет за вчерашнюю бойню. Начальник обещал. А водитель милицейского воронка на свалку въезжать отказался. Опасался ловушки, боялся, что опять, словно из-под земли выскочат дети со свистящими железными прутами в руках. Золотому пришлось самому спуститься с горы до самого низа.

Он шел один. Все обитатели свалки вышли посмотреть на него. Путь вокруг горы не близкий. Они долго смотрели, как все дальше и дальше сверкает на солнце золотая голова.

Как лето провело меня

Марине Константиновне двадцать три года. Она совсем молодая учительница. Она первый раз читает сочинения на тему «Как я провел лето». Сочинения очень скучные. На улице сентябрь. Солнце, погода. Марине Константиновне хочется выпить пива в кафе с молодым человеком по имени Григорий, а вовсе не читать эту тягомотину про дачу, Турцию или фестиваль триала в Яхроме.

– Да почему ж они такие зануды все идиотские? – Марина вздыхает, долго глядит в окно, перекладывает очередной листочек, написанный довольно грамотно девочкой, проскучавшей все лето на сумму, равную годовой зарплате учительницы.

Звонит телефон.

– Да, Гриша. Сочинения проверяю. Отвратительно. Ты не представляешь, какие они зануды. Нет, в банке не хочу. Хочу работать училкой. Как сестренка?

Следующий листок в стопке исписан коряво и неразборчиво. Строчки налезают друг на друга. Чего-чего? «Как лето…» Котлета. Марина улыбается. «Как лето провело меня». Кто писал? Станислав Петров? Тот самый двухметровый красавец с серьгой в ухе, который звал Марину после уроков играть в боулинг. Может быть, надо было пойти с ним играть в боулинг? А потом он бы стал приставать? Ну и кто из нас тогда вышел бы педофил? Марина маленькая.

Она смотрелась бы школьницей, а Стас – совратителем.

У нее на входе, наверное, проверили бы паспорт, чтобы узнать, есть ли ей уже восемнадцать лет. Ну и как же ты, Стас, провел лето?

«Лето устроено так, – пишет Стас, – что ждешь его целый год, а потом оно приходит и ничего не случается». (Что же должно было случиться, Стас? Что, по-твоему?)

«Целый год я объяснял родителям, что на дачу ехать не надо, что там будет скучно». (Стас, тебе ведь шестнадцать лет, ты большой дядя, ну и не ехал бы на дачу.) «Но родителей не убедишь, пришлось первый месяц просидеть, любуясь русскими березками.

Там у нас была веселая компания». (Ну!) «Как-то раз на озере я познакомился с очень хорошей девушкой Настей». (Мерзавец, а зачем тогда звал учительницу играть в боулинг?) «Настя не такая, как все. Мы заговорили о музыке, и она сказала, что любимая ее музыка Брамс. Я попросил диск, а Настя сказала, что диска у нее нет, есть только ноты и при случае она мне сыграет». (Бедная девочка, лучше бы она сказала, что любит группу «Руки вверх!».) «Мы с Настей стали встречаться. Она рассказывала мне про свою музыку, а я рассказывал ей про триал и учил нырять головой вниз. Нам было весело вместе. Настя прекрасный товарищ, именно товарищ, а в женщине должна ведь быть какая-то загадка». (Знаешь что, Стас, правильно я сделала, что не пошла с тобой играть в боулинг. Неужели обязательно каждый раз в сочинениях писать пошлости? Какая такая загадка должна быть в женщине? Что ты вообще понимаешь в женщинах, сопляк?) «У нас в компании была такая девушка Алена. Она даже на озеро приходила вся в «Дольче и Габбана», и даже купальник у нее был «Дольче и Габбана». И еще у нее был скутер BMW, и все просили ее на этом скутере покататься. Только Настя не просила, говорила, что боится и не умеет им управлять. И вот однажды Алена потеряла на озере свой мобильный «Моторола таймпорт», причем не прошлого года, а этого, то есть не зеленый такой, а перламутровый. И мы все долго этот телефон искали, и так и не нашли.

А на следующий день Настя вдруг сказала, что нашла телефон, и отдала его Алене. А Алена потом сказала всем нам, что телефон был заблокирован, и, наверное, Настя его украла, но потом не смогла им пользоваться и от этого вернула.

Настя обиделась и ушла. Я ее догнал.

– Когда же ты, – спросил я, – нашла телефон, если мы все до поздней ночи его искали?

– Я гуляла на рассвете.

– Рассвет в семь утра!

– В полшестого. На рассвете очень красиво. И тихо. И никого нет.

– Зачем же гулять, – сказал я, – когда никого нет?»

(Стас, ты мерзавец. Как же ты можешь вообще провести лето, если не знаешь, в котором часу рассвет и зачем надо на рассвете гулять?)

«Потом я уехал с родителями в Турцию. Там было очень хорошо жить по системе «все включено», потому что можно было есть сколько угодно и пить сколько угодно, и еще было множество разных конкурсов и праздников. Только там было очень скучно, и, когда я вернулся, мне нечего было рассказать друзьям про Турцию, кроме того, что там «все включено».

Настя сказала, что скучно было именно потому, что все включено. Она сказала, что интереснее всего, если ничего не включено. А Алена сказала, что если ничего не включено, то получается очень дорого, и к тому же трудно выбирать в чужой стране, потому что никто понятия не имеет, что такое мусака, а про «Ени раки» думаешь, что это раки, а оказывается, что это водка.

Настя рассказала, что мусака – это такое блюдо из овощей, а раки – это действительно водка, только виноградная и настоенная на анисе. Мне было интересно, но тут Алена сказала, что лучше бы Настя не воровала чужие телефоны. Настя обиделась и ушла. А я больше всего расстраивался оттого, что, пока я был в этой самой Турции, в которой все включено, и даже не попробовал ни мусаки, ни раков, прямо возле нашей дачи проходил фестиваль триала, на который я не попал».

Марина перечитывает: «Больше всего расстроился…»

Что, из-за триала? Эта накрашенная стерва второй раз в твоем присутствии обвиняет твою девушку в воровстве, а ты расстраиваешься из-за триала? Сволочь!

Звонит телефон:

– Это я, Гришенька. Да! Ну, как она? Пришла в себя? Что делает? Плачет? Послушай, я знаешь сейчас какую страшную мысль подумала? Как твою сестренку зовут, Настя? Как? Катя? Она зачем хотела покончить с собой? От несчастной любви? Хочешь, я привезу ей сочинение одного мерзавца, который провел лето так, что успел два раза оскорбить любимую девушку? Может, ей легче станет от того, что не только у нее одной несчастная любовь? Когда выписывают? Завтра? Давай завтра.

Марина не дочитывает сочинение до конца и ставит две двойки. Совершенно справедливую двойку за содержание и еще более справедливую двойку за грамотность, Потому что Стас вообще не знает, что в русском языке есть правила. Следующим двум сочинениям в стопке Марина ставит от злости на Стаса тройки. Их писали не такие мерзавцы, конечно, как Стас, но все равно мерзавцы.

Потом наступает завтра. Бульвар, кафе. Марина идет по дорожке. За спиной рюкзачок, юбка короткая, два мальчика, играющие в маленький набивной мячик, приглашают ее в кино.

– Ты в какой школе?

– В такой-то, – честно отвечает Марина, не уточняя, что не учится там, а работает.

Гриша сидит в кафе за столиком с сестренкой. Сестренка выглядит даже старше Марины. Только она бледная, и у нее под глазами круги. Но сначала Марина видит Гришу. Всякий раз, когда она его видит, у нее в груди все сжимается в комочек и зудят ладошки.

Марина чешет ладошки о край стола, Гриша потихоньку под столом трогает Марину за коленку, а Гришина сестра Катя читает сочинение Стаса Петрова.

– А зачем вы ему двойку поставили? – спрашивает Катя.

– Мы же договорились на ты.

– Зачем ты ему поставила двойку?

– Потому что тема не раскрыта. Потому что он ничего не рассказал про то, как провел лето.

– Неправда, рассказал. Ему просто не понравилось, как он провел лето, но зато он рассказал всю правду. Он мог бы, наверное, придумать другую историю, красивую, но неправду. Тогда бы тебе понравилось и ты поставила бы пятерку.

Звонит телефон. У Кати на поясе звонит мобильный телефон перламутрового цвета. Катя говорит:

– Алло! Нет, не надо Свету с Кириллом. Они потому что платят моей карточкой и говорят, что так и было. Куда пойти? Зачем? Какого черта туда ходить, если там никого нет? Я не люблю суши. Я тебе еще раз говорю, я ненавижу выбирать из ста незнакомых японских слов еду, про которую даже непонятно, из чего она сделана.

Потом Катя оборачивается к Марине и говорит:

– Знаешь, почему ты поставила двойку? Потому что ты похожа на эту Настю. Ты работаешь учительницей в школе, а это все равно что гулять одной на рассвете. Ты завидуешь всякому, у кого есть мобильный телефон и кофточка «Дольче и Габбана».

Ты ненавидишь мальчиков, которым нравятся красиво одетые девушки.

Говоря это, Катя плачет. Слезы не текут у нее по щекам, а коротко брызжут из глаз. Она переворачивает стакан с пивом, отпихивает стул, выбегает из кафе, заводит бордового цвета скутер BMW и уезжает.

Вокруг Марины тишина. В тишине слева только теплое и щекотное слово: «Брось, брось, брось, брось…» Требуется несколько минут, чтобы Марина поняла, что это Гриша шепчет ей на ухо.

Гриша говорит:

– Брось, она два раза в год пытается покончить с собой. Она живет с родителями. Квартира на двенадцатом этаже. Она два раза в год спускается на второй и выбрасывается из окна.

Осень, тепло, ночь, нашествие мотыльков. Марина говорит:

– Она же так когда-нибудь разобьется.

Серебряные нити

Любила ли Надя Веника? Да нет. Скорее, просто жалела, потому что у него были испуганные глаза. Любил ли Веник музыку? Да нет. Просто его мама-неудачница решила взять у судьбы реванш и превратить сына в великого пианиста.

У Нади рано умерли родители, и до 16 лет она жила с бабушкой в Смоленске. А потом Надю позвала к себе дальняя московская родственница, профессор консерватории. Ее звали Ирина Сергеевна. Она была тяжело больна, и Надя приглашалась в качестве домработницы. А платой за помощь по хозяйству должна была стать квартира в центре Москвы. Когда хозяйка умрет. Так что Надя стала жить как бедная родственница, которую за любой проступок могут лишить наследства.

Ирина Сергеевна была одинокой строгой женщиной высокого роста, с мучнистым лицом и собранными в пучок белыми волосами. Она носила длинные коричневые платья с кружевным воротничком, как у старинных школьниц. А Надя была красивая, взрослая и модно, в смоленском вкусе, одетая девочка.

«Вы что это, юная леди, на панели приехали работать?» – говорила Ирина Сергеевна, когда Надя надевала платье. Или: «Вы что это, коров приехали пасти?» – когда она надевала джинсы.

Однажды Надя поставила в магнитофон группу «Metallica». Через минуту в Надину комнату вступила Ирина Сергеевна:

– Прошу, чтоб этой примитивной мерзости в моем доме не было.

Надя возразила, что, дескать, «Metallica» на этом диске играет с симфоническим оркестром, и этот аргумент Ирину Сергеевну тронул:

– Ты слышала когда-нибудь симфоническую музыку?

– Видишь ли, – Ирина Сергеевна привела Надю в гостиную, где стоял стэйнвеевский кабинетный рояль, и куда Наде строго запрещено было заходить одной. – Эти несчастные оркестранты, играющие с твоей «Metallica», вынуждены пилить все вместе одну тему, глупую и ворованную. А вот смотри, симфония Малера. Скрипки играют так, – Ирина Сергеевна открыла рояль и проиграла тему скрипок, – а медные играют так…

Она перечисляла инструменты, внешний вид и звучание которых Надя с трудом себе представляла, и показывала, как переплетаются их партии в оркестре, как они спорят или соглашаются друг с другом.

– Получается, – сказала Надя, – будто бы много людей в комнате собрались вместе и говорят о разных вещах.

– Ах ты умница! – Ирина Сергеевна впервые за месяц жизни под одной крышей взглянула на девочку благосклонно. – Умница! Только это не люди говорят о разных вещах. Это ангелы на небесах говорят о том, как устроено время.

Веник приходил через день. Он играл хорошо, только Наде было совершенно неинтересно слушать его игру из-за двери. Куда интереснее было следить в щелку за Ириной Сергеевной. Сначала она слушала спокойно. Потом заглядывала под рояль, где стоял таз с водой (чтобы инструмент не рассыхался). Потом щупала воду в тазу, словно чтоб убедиться, что вода мокрая. Потом начинала тихо ходить по комнате. Потом говорила Венику:

– Подожди, детка. – И выходила за дверь. – Наденька, накапай мне валокордину. Это ж надо, такой талантливый мальчик, и так у него совершенно ничего не получается.

Почти каждый раз в день занятий у Ирины Сергеевны начинался ужасный приступ аллергии на Веника. Лицо у нее становилось красное и шершавое, она вся опухала и начинала задыхаться. Надя вызывала «Скорую», и, когда уколы начинали действовать, больная говорила:

– Господи, он не может сыграть даже Моцарта.