Помоги проекту - поделись книгой:
— Ей пока не сказали. Это будет непросто. Тут вообще ничего простого не будет. Покойный доктор ван Бюрен позаботился об этом. Мне трудно даже вообразить себе страдания, которые ожидают Элисон.
Экслер потом повторял про себя много дней подряд: «Страдания, которые ожидают Элисон». Возможно, именно эта мысль довела Сибил до того, что она убила мужа, тем самым продлив страдания Элисон. И через несколько недель после отправки письма Сибил ван Бюрен ее сестре он был так же поглощен мыслями о страданиях Элисон, как раньше — о своих собственных. Мыслями о страданиях растерянного ребенка и о смертоносной ярости его матери.
Однажды ночью в постели Пиджин сказала ему:
— Я нашла для тебя девочку. Она из команды пловчих. Я плаваю с ней вместе в бассейне. Лара. Хочешь, я приведу тебе Лару?
Она медленно поднималась и опускалась над ним, свет был погашен, и полная луна смутно освещала комнату сквозь ветви высоких деревьев.
— Расскажи мне о Ларе, — попросил он.
— О, она тебе точно понравится! — шаловливо улыбнулась Пиджин.
— А тебе явно уже нравится.
— Я наблюдаю за ней в бассейне. И в раздевалке. Девочка из богатой, привилегированной семьи. Никогда не знала никаких трудностей. Она само совершенство. Блондинка. Прозрачные голубые глаза. Длинные сильные ноги. Безупречные груди.
— Насколько безупречные?
— У тебя твердеет, когда я говорю о Ларе! — заметила она.
— Так что груди? — напомнил он.
— Ей девятнадцать. Они налитые и упругие. Лобок у нее побрит, но по бокам такой светлый пушок.
— И с кем она трахается? С мальчиками или с девочками?
— Пока не знаю. Но кто-то с ней точно забавляется.
С той ночи Лара всегда была с ними, когда они ее хотели.
— Ты сейчас в ней, — бывало, говорила Пиджин, — в ее чудной маленькой киске.
— А ты ее тоже…
— Нет, только ты. Закрой глаза. Хочешь, она сделает, чтобы ты кончил? Хочешь, Лара заставит тебя кончить? Ну-ка, белокурая сучка, сделай, чтобы он кончил! — говорила Пиджин и пускалась вскачь. Теперь ее не надо было учить ездить верхом. — Ну-ка, обрызгай ее! Давай, давай! Брызни ей прямо в лицо!
Как-то вечером они пошли поужинать в ресторанчик местной гостиницы. Из гостиной в деревенском стиле была видна дорога, а дальше — озеро, расцвеченное закатными красками. Пиджин оделась во все самое новое. Они купили эти вещи в Нью-Йорке на прошлой неделе: короткую обтягивающую юбку джерси, тонкие черные чулки, красный кашемировый топ, поверх которого она накинула кардиган из того же красного кашемира; мягкую кожаную сумку на длинном ремне, отделанную кожаной бахромой; остроносые низковырезанные босоножки, оставлявшие открытыми начало ложбинки между пальцами. Она выглядела мягкой, аппетитной, соблазнительной — красный верх, черный низ — и держалась с таким небрежным спокойствием, как будто одевалась подобным образом всю жизнь. Сумку на длинном ремне она носила так, как посоветовала ей продавщица в магазине: наподобие патронташа, наискосок через грудь, так что она лежала у нее на бедре.
Чтобы не заболела спина и нога не немела, Экслер обыкновенно во время ужина два-три раза вставал и прохаживался. Между основным блюдом и десертом он встал во второй раз и прогулялся по ресторанчику. Забрел в общую комнату, заглянул в бар. Там сидела в одиночестве привлекательная молодая женщина. Ей не было и тридцати, и, судя по репликам, которыми незнакомка перебрасывалась с барменом, она была слегка навеселе. Экслер улыбнулся, поймав на себе ее взгляд. И чтобы задержаться подольше, спросил у бармена счет бейсбольного матча, который показывали по телевизору. Потом поинтересовался у барышни, местная ли она или остановилась в этой гостинице. Она сказала, что отработала первый день в антикварном магазинчике через дорогу и зашла выпить после закрытия. Он спросил, понимает ли она что-нибудь в антиквариате, и она ответила, что ее родители держали антикварную лавку на севере штата. Она три года проработала в Гринвич-Виллидж, а сейчас решила попытать счастья за городом. Он поинтересовался, давно ли она здесь, и узнал, что всего-навсего месяц. Тогда он осведомился, что она пьет, и, когда она ответила, сказал: «За следующую порцию плачу я» — и дал понять бармену, чтобы тот включил выпивку в его счет.
За десертом Экслер сказал Пиджин:
— Там в баре девушка напивается.
— Как она выглядит?
— Как особа, которая в состоянии о себе позаботиться.
— Хочешь?
— Если хочешь ты.
— Сколько ей? — спросила Пиджин.
— По-моему, лет двадцать восемь. Ты главная. Ты — и зеленый член.
— Нет, ты. Ты и твой настоящий член.
— Ладно, вместе ответим, — кивнул он.
— Покажи мне ее.
Он оплатил счет, они вышли из зала, двинулись в бар и остановились в дверях. Экслер стоял за спиной Пиджин, обнимая ее сзади. Он чувствовал, как она дрожит от волнения, глядя на девушку у стойки, и ее дрожь передалась ему. Как будто они стали одним существом, охваченным безумным желанием.
— Она тебе нравится? — прошептал он.
— Похоже, ее можно завести с пол-оборота. Видно, что готова вступить на скользкий путь и способна на любое бесстыдство.
— Видно, что тебе хочется отвезти ее домой.
— Она, конечно, не Лара, но сойдет.
— А что, если ее стошнит в машине?
— Думаешь, к тому идет?
— Она тут давно уже сидит. Если вырубится у нас дома, как будем от нее избавляться?
— Убьем, и дело с концом, — отрезала она.
Все еще крепко прижимая к себе Пиджин, он громко предложил девушке у стойки:
— Вас подвезти, юная леди?
— Трейси.
— Вас подвезти, Трейси?
— Я на машине.
— Но в состоянии ли вы вести ее? Я могу подбросить вас домой.
Пиджин просто трепетала у него в руках. Она похожа на кошку, подумал он, на кошку перед прыжком, а еще на сокола, за секунду до того, как он взлетит с запястья сокольничего. Зверь, которого ты можешь контролировать — пока не отпустишь. И еще он подумал, что снимает для нее Трейси так же, как прежде покупал новую одежду. С Ларой они были такими храбрыми потому, что никакой Лары не предвиделось, а значит, не приходилось опасаться последствий. Тут совсем другой случай. Его вдруг осенило, что он все полномочия передал Пиджин.
— Меня муж может довезти, — сказала Трейси.
Он еще раньше заметил, что у нее на пальце нет обручального кольца.
— Нет, позвольте мы довезем вас. Вам куда?
Трейси назвала городок в двадцати милях к западу.
Бармен, который прекрасно знал, что Экслер живет в противоположной стороне, притворившись глухонемым, занялся своей работой с удвоенным рвением. Благодаря фильмам с участием Экслера почти каждый из девятисот жителей этого захолустного городка знал, кто он такой, хотя лишь немногие имели представление, что свою репутацию он заработал главным образом театральными ролями. Пьяная молодая женщина оплатила счет, сползла с табурета и взялась за свою куртку, готовясь уйти. Она оказалась выше, чем он предполагал, и крупнее — заблудшая, возможно, но не беспризорная. Пышущая здоровьем блондинка, образец телесного изобилия и стандартной нордической привлекательности. В общем и целом, более заурядная, грубоватая версия величественной Луизы.
Он усадил Трейси рядом с Пиджин на заднее сиденье и повез их темными пустыми проселками к своему дому. Получалось, они ее похитили. Его не удивило, что Пиджин так быстро решилась. На нее теперь не действовали запреты, она больше не боялась, как тогда, перед стрижкой, и он уже был захвачен одним тем, что доносилось с заднего сиденья. В спальне Пиджин высыпала на постель свои игрушки, в том числе плетку-девятихвостку из мягких узких полосок черной кожи.
Экслер гадал, чт
Когда мужчина занимается любовью с двумя женщинами сразу, нередко случается, что одна из них, ошибочно или справедливо решив, что ею пренебрегают, садится в уголке и тихонько плачет, сжавшись в комочек. На этот раз, судя по тому, как все началось, плакать в уголке придется ему. Однако, глядя на происходящее с дальнего края постели, Экслер не чувствовал боли и обиды оттого, что о нем забыли. Он предоставил Пиджин командовать и решил не соваться, пока не позовут. Смотреть и не вмешиваться. Первым делом Пиджин надела свою сбрую, закрепила ремни и присоединила дилдо так, чтобы он воинственно торчал. Потом она некоторое время стояла на четвереньках, нависая над Трейси, легко прикасаясь губами к ее губам и соскам, а руками лаская ее груди. Затем она опустилась ниже и мягко вошла в Трейси — проникла в нее пристегнутым ремнями членом. Пиджин не пришлось принуждать Трейси раскрыться. Ни одна не сказала ни слова — ему казалось, что если бы кто-то из них вдруг заговорил, то это был бы какой-то совершенно непонятный ему язык. Зеленый член погружался в распростертую на постели обильную плоть, выныривал и снова погружался — сначала медленно, потом все быстрее и мощнее, и еще, и еще сильнее, — и все выпуклости и впадины тела Трейси двигались в одном ритме с ним. Это не было мягкое порно. Взгляд его вбирал в себя не двух нагих женщин, ласкающих и целующих друг друга в постели. Теперь в этом было нечто опасное — насилие одной женщины над другой. Нечто первобытное происходило в комнате, полной теней, как будто Пиджин магическим образом соединяла в себе шамана, акробатку и животное. Как будто она надела маску на гениталии, фантастическую тотемную маску, сделавшую ее тем, чем она не была в обычной жизни и быть не могла. А сейчас ей дано было сочетать в себе ворону или койота — и одновременно Пиджин Майк. Сердце его часто билось от волнения — это было волнение бога Пана, из чащи следящего за совокуплением зорким похотливым взглядом.
Но это был уже английский, когда Пиджин, которая лежала на спине и проводила маленькой плеточкой по длинным волосам Трейси, взглянула на него и с этой своей детской улыбкой, обнажившей резцы, сказала ему: «Твоя очередь. Развращай ее». Она тронула Трейси за плечо и, прошептав: «Пора менять хозяина», тихонько перекатила большое теплое тело к нему. «Собрались трое детишек, — проговорил он, — и решили поставить пьеску». Теперь был его выход.
Около полуночи они отвезли Трейси обратно на стоянку рядом с гостиницей.
— И часто вы этим занимаетесь? — спросила она, уютно устроившись на заднем сиденье в объятиях Пиджин.
— Нет, — ответила Пиджин. — А ты?
— Раньше никогда.
— Ну и что ты об этом думаешь? — спросила Пиджин.
— Я не в состоянии думать. Моя голова слишком переполнена всем этим, чтобы думать. Я в полной отключке. Как будто накачалась наркотиками.
— Как это ты решилась? — спросила Пиджин. — По пьянке?
— Все дело в твоей одежде. В том, как ты выглядела. Я решила, что мне нечего бояться. Скажи, он актер? — спросила Трейси у Пиджин, как будто Экслера и не было в машине.
— Да.
— Мне бармен сказал. А ты тоже актриса?
— Временами, — улыбнулась Пиджин.
— Это было чистое безумие.
— Да, — согласилась Пиджин, владелица девятихвостой плетки, специалист по дилдо да и вообще далеко не дилетант. Она действительно выжала из ситуации все, что было возможно.
На прощанье Трейси страстно поцеловала Пиджин. Та ответила ей не менее страстным поцелуем, погладила по волосам и стиснула груди, и на стоянке у гостиницы, где встретились, эти двое на секунду прильнули друг к другу. Потом Трейси села в свою машину, и он услышал слова Пиджин: «До скорого!»
Они поехали домой, и всю дорогу рука Пиджин была у него в брюках.
— Запах, — сказала она, — на нас остался ее запах.
«Я просчитался, — подумал Экслер. — Не продумал хорошенько, чт
Пока Пиджин принимала душ, он пил на кухне чай, как будто ничего не произошло, как будто они провели обычный вечер дома. Чай, чашка, блюдце, сахар, сливки — проза жизни.
«Я хочу ребенка». Он представил себе, как Пиджин произносит эти слова. Представил себе, как, приняв душ, она входит на кухню и произносит: «Я хочу ребенка». Он представил себе самое невероятное, что могло случиться, — только потому и представил, что это было невероятно. Просто пытался загнать их отчаянность обратно в домашние рамки.
И вообразил себе, как спрашивает ее: «От кого?»
«От тебя. Я выбрала тебя», — отвечает она.
«Родители тебя предупреждали: мне далеко за шестьдесят. Когда ребенку исполнится десять, мне будет семьдесят пять — семьдесят шесть. Таким бы ты меня уже не выбрала. С моим позвоночником я буду в инвалидном кресле, если вообще не в могиле».
«Забудь ты о моей семье, — представил он себе ее ответ. —
«Ты собираешься держать это в секрете от Эйсы и Кэрол?»
«Нет. С этим покончено. Ты был прав. Луиза оказала мне услугу своим звонком. Больше никаких секретов. Им придется принять все как есть».
«И откуда вдруг это желание родить ребенка?»
«Оттуда, что с тобой я изменилась».
«Кто бы мог подумать, что этот вечер примет подобный оборот», — вообразил он свой ответ.
«И ничего тут нет неожиданного, — возразил он себе вместо Пиджин. — Мне это кажется вполне логичным следующим шагом. Если мы и дальше будем вместе, я хочу трех вещей. Чтобы ты сделал операцию на позвоночнике. Чтобы возобновил свою карьеру. И наконец, я хочу забеременеть от тебя».
«Ты многого хочешь».
«А кто научил меня хотеть многого? — прозвучало у него в мозгу. — Я предлагаю тебе настоящую жизнь. Что еще я могу предложить?»
«Операция на позвоночнике — это сложно. И врачи, с которыми я консультировался, говорят, что мне она не поможет».
«Нельзя все время жить, скрючившись от боли. Нельзя все время хромать».
«С карьерой еще сложнее».
«Надо просто выработать план и покончить с неопределенностью, — послышалось ему. — Смелый долгосрочный план».
«И всего-то!»
«Да. Ты сильный человек. Пора быть смелым с самим собой».
«Если уж на то пошло, это звучит как „пора быть осторожным“».
Но с ней он опять почувствовал желание жить, начал молодеть; и ему ужасно хотелось думать, что это рядом с ним она — начав с того, что принесла ему стакан воды, — совершила подвиг из подвигов, по сути дела переменила пол. И это заставляло его верить в возможность всяческого благополучия и питать самые смелые надежды. В этих кухонных мечтаниях о выправляющейся жизни он уже видел, как ортопед направляет его на МРТ, потом на миелограмму, а потом и на операцию. А он тем временем свяжется с Джерри Оппенгеймом и скажет ему, что снова готов работать, если кто предложит роль. Потом, сидя все за тем же кухонным столом и будоража себя фантазиями, пока Пиджин домывалась в душе, он шел в генетическую консультацию узнать, насколько велик риск того, что они с Пиджин из-за его преклонного возраста произведут на свет больного ребенка. И его убеждали, что не так уж он стар, чтобы она не могла решиться на беременность, и Пиджин рожала здорового ребенка в тот самый месяц, когда он дебютировал в Гатри в роли Джеймса Тайрона. Он разыщет визитную карточку Винсента Дэниелса — помнится, он заложил ею экземпляр «Долгого путешествия в ночь», — прочитает сценарий, отправится к Дэниелсу, они будут работать и работать, пока не найдут способ избавить его от неуверенности в себе, и когда он выйдет на сцену Гатри в ночь премьеры, утраченное волшебство вернется; и по той легкости и естественности, с которой слова будут слетать с губ, он поймет, что этот спектакль не хуже других, которые он сыграл; и ему придет в голову, что, пожалуй, этот длительный простой, при всей своей болезненности, был не худшим из всего, что с ним случилось в жизни. Теперь публика снова поверит ему и с каждым разом будет верить все сильнее и сильнее. И там, где раньше, сталкиваясь с самой ужасной для него частью актерской игры — необходимостью подать реплику, что-то сказать, в идеале сказать легко и непринужденно, — он с ужасом чувствовал себя голым и беззащитным, теперь все снова получалось само собой, по подсказке инстинкта, и никакой подготовки ему не требовалось. Черная полоса кончилась. Мучения, которые он сам на себя навлек, тоже. Он вновь обрел уверенность, тоска прошла, отвратительный страх исчез, все, что на время пропало, вернулось. С чего-то надо начинать восстанавливать свою жизнь, и для него восстановление началось с обретения Пиджин, оказавшейся, как ни странно, идеально подходящей для этого женщиной.
Поделиться книгой: