Унижение

— А теперь покажи мне свой, — сказала она.

Он снял трусы и бросил их на постель, а она ухватила рукой зеленый член и, смазав его детским маслом, притворилась, что мастурбирует, как мужчина.

— Очень натурально! — заметил он.

— Хочешь, отымею тебя им?

— Нет уж, спасибо.

— Я не сделаю тебе больно, — игриво и вкрадчиво уговаривала она. — Обещаю быть очень нежной. Это не так страшно, как кажется. О, позволь мне! Тебе понравится, обещаю. Это будет у нас новый рубеж.

— Это тебе понравится. Нет уж, лучше бы ты у меня отсосала, — сказал он.

— И чтобы на мне был этот член?

— Да.

— С моим большим толстым зеленым членом?

— Да, именно этого мне хочется.

— С моим большим зеленым членом и чтобы ты трогал мои сиськи?

— Да, правильно.

— А когда я отсосу у тебя, ты отсосешь у меня? Ты будешь сосать мой большой зеленый член?

— Буду, — пообещал он.

— Значит, это ты можешь. Ты ставишь такие странные ограничения. В любом случае, да будет тебе известно, ты очень испорченный мужчина, если тебя может завести лесбиянка.

— Пусть я буду испорченный, но ты теперь вряд ли можешь считаться лесбиянкой.

— Уже нет?

— Только не с этой стрижкой за двести долларов. Не в такой одежде. И не когда твоя мать подражает тебе в выборе обуви.

Ее рука продолжала медленно сжимать и разжимать дилдо.

— Ты действительно думаешь, что за какие-то десять месяцев совсем затрахал во мне лесбиянку?

— А ты хочешь сказать, что все еще спишь с женщинами? — спросил он.

Она молчала, теребя свой искусственный член.

— Спала? — повторил он.

Она загнула два пальца на свободной руке.

— Что это значит?

— Два раза.

— С Луизой?

— Да нет, ты что, с ума сошел?

— Тогда с кем?

Она покраснела.

— Девушки играли в софтбол на поле, мимо которого я ехала в колледж. Я просто остановила машину, вышла и постояла около скамейки. — Она помолчала немного и продолжила: — Когда игра закончилась, ко мне подошла девушка, с хвостом такая, питчер, и мы поехали ко мне домой.

— А второй раз?

— Еще одна подающая, блондинка, тоже с хвостом.

— Остальные члены команды, видимо, ждут своей очереди, — заметил он.

— Я не собиралась этого делать, — сказала она, все еще продолжая поглаживать зеленый член.

— Пиджин Майк, — выговорил Саймон с ирландским акцентом, который ему не случалось имитировать с тех пор, как он сыграл в «Удалом молодце», — возможно, тебе стоит предупредить меня, если ты собираешься и дальше этим заниматься. Я бы не хотел, чтобы ты этим занималась, — сказал он, зная, что бессилен удержать ее, сделать так, чтобы она принадлежала ему одному, и ощущая, какого большого труда ему стоит притворяться забавным и скрывать свои чувства за ирландским акцентом.

— Говорю же, я вовсе не собиралась этого делать, — ответила Пиджин.

И то ли желание пересилило, то ли ей просто хотелось заставить его замолчать, но она взяла в рот его член и скользнула губами вниз, а взгляд его так и остался гипнотически прикован к ее глазам. И ощущение полной беспомощности, того, что чувство реальности его оставило, что эта связь — бесполезная глупость, что прошлое Пиджин неодолимо, а сама она недосягаема, что он только навлекает новое несчастье на свою голову, понемногу отступило. Странность всего происходящего отвратила бы многих. Но именно странность так сильно возбуждала его. Однако страх остался, ужас возвращения к незаконченности, к невозможности завершения. Ужас от перспективы вслед за Луизой стать «бывшим» — упрекающим, свихнувшимся и мстительным.

Отец Пиджин приехал в Нью-Йорк через неделю после визита матери, и его приезд не улучшил положения. Живописуя дочери опасности ее связи, переходя от гибельного возраста героя-любовника к его весьма шаткому душевному равновесию, Эйса восполнил то, что упустила Кэрол. Экслер, однако, придерживался прежней стратегии: стоически переносить все, что можешь о себе услышать; не принимать вызов родителей Пиджин, пока она сама держит удар и не сдается.

— Мама правду сказала: у тебя чудесная стрижка, — похвалил отец. — И насчет одежды она тоже была права.

— Да? Ты считаешь, я хорошо выгляжу?

— Ты выглядишь потрясающе.

— Лучше, чем раньше?

— По-другому. Совсем по-другому.

— Больше похоже на то, какой ты хотел бы видеть свою дочь?

— В тебе, безусловно, появилось нечто, чего раньше не было. А теперь расскажи мне о Саймоне.

— После неудачи в Кеннеди-центре, — сказала она, — у него был нервный срыв, и он попал в психиатрическую больницу. Ты об этом хотел поговорить, папа?

— Да, именно об этом, — подтвердил он.

— У нас у всех есть проблемы, папа.

— Проблемы есть у всех, но не все попадают в психиатрические больницы.

— Ну что ж, раз такое дело, — сказала она, — не хочешь ли поговорить и о разнице в возрасте?

— Я хотел бы поговорить кое о чем другом, Пиджин. Может, все дело в том, что он звезда? Ты же знаешь, есть люди, создающие вокруг себя мощное силовое поле. В его случае это происходит потому, что он знаменитость. На тебя это так подействовало?

Она рассмеялась:

— Вначале, возможно, именно это. Но сейчас, уверяю тебя, для меня он — это просто он.

— А могу я спросить, сильно ли вы привязаны друг к другу? — спросил отец.

— Мы об этом не говорили.

— Тогда, возможно, тебе стоит поговорить об этом со мной, Пиджин? Ты собираешься за него замуж?

— Не думаю, что в его планы входит женитьба.

— А в твои планы входит замужество?

— Зачем ты говоришь со мной так, будто мне двенадцать лет? — спросила она.

— Потому что в части отношений с мужчинами тебе скорее двенадцать, чем сорок. Послушай, Саймон Экслер — очень интересный актер и, возможно, очень привлекательный мужчина. Но у него за плечами один груз лет, а у тебя — совсем иной. Он прожил одну жизнь, с триумфальными взлетами и катастрофическими падениями, а ты — другую. И поскольку эти его падения сильно меня заботят, я не стану говорить о них с твоей небрежной легкостью. Я также не скажу, что не намерен на тебя давить. Именно это я и намерен делать.

Так он и поступил. В отличие от матери, которая в конце концов отправилась с дочерью по магазинам, отец взял за правило звонить ей каждый вечер во время ужина и продолжать разговор, начатый за ланчем в Нью-Йорке, в том же ключе. И редко эта беседа отца с дочерью длилась меньше часа.

В тот вечер, когда она виделась с отцом в Нью-Йорке, Экслер сказал ей уже в постели:

— Хочу, чтобы ты знала, Пиджин: я просто ошарашен поведением твоих родителей. Интересно, на какое место в нашей с тобой жизни они претендуют? Мне кажется, на слишком большое, что, учитывая все обстоятельства, просто абсурдно. С другой стороны, я признаю, что, какого бы возраста ни достиг человек, в его отношениях с родителями всегда много таинственного, и тут возможны любые сюрпризы. Поэтому позволь предложить: если ты хочешь, чтобы я полетел в Мичиган и поговорил с твоим отцом, я полечу в Мичиган и выслушаю все, что он скажет, и когда он объяснит мне, почему выступает против наших отношений, я даже не стану с ним спорить, я приму его сторону. Скажу, что его беспокойство мне вполне понятно, что я готов согласиться: на первый взгляд ситуация ничего хорошего не обещает, и есть, разумеется, некоторый риск. Но факт остается фактом: мы с его дочерью неравнодушны друг к другу. А то обстоятельство, что мы с ним и с Кэрол дружили, когда были молоды и подвизались в Нью-Йорке, не имеет сейчас никакого значения. Это единственное, что я скажу в свою защиту, Пиджин. Если ты действительно хочешь, чтобы я поехал и встретился с ним. Тебе решать. Если хочешь, я сделаю это на следующей неделе. А хочешь — завтра.

— Вполне достаточно того, что с ним встретилась я, — ответила она. — Не стоит тебе ввязываться. И вообще, не надо на этом застревать. Ты и без того дал понять, что дело зашло слишком далеко.

— Не уверен, что ты права, — возразил он. — Разъяренному отцу лучше встретиться со мной, чем злиться, не имея объекта, на который он мог бы выплеснуть свою ярость.

— Но мой отец вовсе не разъярен, ярость вообще не в его характере, и я не думаю, что надо провоцировать сцену, когда она даже и не назревает.

«Назревает, еще как назревает! — подумал он. — Эти мещане, твои родители, так просто не уймутся». Но сказал лишь:

— Ладно, я только предложил. В конце концов, это твое дело.

Но так ли это было? Разве не следовало ему пресечь вмешательство ее родителей, приняв их вызов, вместо того чтобы пассивно предоставить всему идти своим чередом? Он должен был вместе с ней поехать в Нью-Йорк на встречу с отцом — настоять на своем присутствии и приструнить Эйсу. Несмотря на все заверения Пиджин, он не мог отделаться от мысли, что Эйса разъярен и лучше встретиться с ним, а не прятаться от него. Все дело в том, что он звезда? Разумеется, именно так должен рассуждать Эйса, никогда не получавший больших ролей. «Да, он будет считать, — думал Экслер, — что моя слава лишила его единственной дочери, актерская слава, которой сам Эйса никогда бы не снискал».

Только в середине следующей недели у него дошли руки до пятничного номера окружной газеты, и на первой странице он обнаружил статью про убийство, случившееся в благополучном пригороде в двадцати пяти милях отсюда. Мужчину за сорок, преуспевающего пластического хирурга, застрелила из охотничьего ружья его жена, с которой он проживал раздельно. Эта самая жена была не кто иная, как Сибил ван Бюрен.

К тому времени Сибил разошлась с мужем. Она приехала на машине к его дому с другого конца города и, как только он открыл дверь, дважды выстрелила ему в грудь. Он умер мгновенно. Бросив орудие убийства на пороге, женщина вернулась в машину и сидела там, пока не приехала полиция и не отвезла ее в участок для составления протокола. Утром перед уходом из дома она договорилась с няней, что та пробудет с двумя ее детьми весь день.

Экслер немедленно позвонил Пиджин и все ей рассказал.

— А ты тогда поверил, что она на это способна? — спросила Пиджин.

— Она-то? Такая слабая и беспомощная? Нет, ни за что. Мотив был серьезный — растление ее ребенка. Но чтобы она решилась на убийство! Она спрашивала, не соглашусь ли я его убить, говорила: «Мне нужен кто-то, кто убьет этого порочного человека».

— Жуткая история, — отозвалась Пиджин.

— Такая хрупкая женщина, словно скроенная по непрочным детским лекалам. Никому и в голову не придет, что от нее может исходить какая-то угроза.

— Ее не признают виновной, — рассудила Пиджин.

— Может, не признают, а может, и признают. Если решат, что имело место временное помешательство, это избавит ее от наказания. Но что с ней будет дальше? И что станет с ее дочерью? Даже если жизнь девочки не искалечил навсегда отчим, то теперь уж точно искалечила мать. А у них ведь еще и сын.

— Хочешь, я приеду сегодня вечером? Что-то мне не нравится твой голос.

— Нет-нет, — ответил он, — я в полном порядке. Просто никогда раньше не был знаком с человеком, совершившим убийство не на сцене.

— Я приеду, — решительно заявила Пиджин.

И она приехала, и после ужина, в гостиной, Экслер повторил ей подробно все, что говорила ему Сибил ван Бюрен в больнице. Он нашел ее письмо, то самое, которое она прислала ему на адрес офиса Джерри, и дал его прочесть Пиджин.

— Муж утверждал, что невиновен, — заметил Экслер, — что она психически больна, невменяема.

— Она действительно невменяема?

— Мне так не показалось. Видно было, что она страдает. Но я склонен был верить тому, что она рассказывала.

Целый день он перечитывал заметку, снова и снова смотрел на фотографию Сибил в газете — студийный портрет, на котором она была молодая и хорошенькая и походила не на замужнюю женщину за тридцать и уж точно не на Клитемнестру, а скорее на старшеклассницу из школьной группы поддержки, которая еще ничего в жизни не видела.

На следующий день Экслер позвонил в справочную и легко получил номер телефона ван Бюренов. Позвонил. Ответила женщина, оказавшаяся сестрой Сибил. Он прочитал ей по телефону письмо. Договорились, что он снимет с письма копию, а оригинал вышлет ей для передачи адвокату Сибил.

— Вам разрешают с ней видеться? — спросил он.

— Да, в присутствии адвоката. Она скучает по детям и жалуется, что нельзя их повидать, но в остальном держится пугающе спокойно.

— Она говорила что-нибудь про убийство?

— Она говорит: «Это нужно было сделать». Можно подумать, это ее пятидесятое убийство, а не первое. Она в очень странном состоянии. По-моему, до нее не доходит весь ужас происшедшего. Похоже, ей кажется, что весь ужас остался позади.

— Это пока, — сказал он.

— Да, я тоже так подумала. И однажды все рухнет. Долго она не сможет прятаться за этой невозмутимой маской. Мне кажется, за ней надо бы присматривать, чтобы она не покончила с собой в камере. Что-то будет дальше… Страшно подумать.

— Могу себе представить. То, что она совершила, никак не вяжется с моим представлением о ней. Почему она все-таки сделала это? И ведь прошли месяцы с того дня, когда обнаружилось…

— Потому что, после того как они разъехались, Джон продолжал все отрицать и утверждал, будто она бредит, и это приводило ее в дикую ярость. В то утро, собираясь увидеться с ним, она сказала мне, что вырвет у него признание, чего бы это ни стоило. Я отговаривала ее: «Не стоит тебе с ним встречаться. Ты разозлишься и потеряешь над собой контроль». Так и вышло! А ведь говорила я ей, что надо обратиться к прокурору округа, предъявить иск. И упрятать Джона за решетку. Но она отказалась: он достаточно известный человек, история попадет в газеты, Элисон придется пройти через кошмар суда, через испытания, которых ей не перенести, а девочка и без того столько пережила. Да, она так говорила, и поэтому я даже представить себе не могла, что «выбить из него признание, чего бы это ни стоило» — значит пустить в ход оружие. Она же должна была понимать, что это тоже попадет в газеты! И ведь она даже не дала Джону времени впустить ее в дом. Он не успел сказать ни единого слова. А не то, что они ссорились, она вышла из себя и застрелила его в состоянии аффекта. Ей потребовалось всего-навсего увидеть его лицо, чтобы нажать спусковой крючок, нажать дважды, и вот он мертв.

— А девочка знает?