Помоги проекту - поделись книгой:
ПРЕДИСЛОВИЕ
На государственном гербе Индонезии изображена мифическая птица Гаруда. Она частый персонаж народных сказаний, преданий, легенд, традиционных театрализованных представлений. Ее фигура встречается на фресках древних храмовых построек. Похожая на гигантского орла, мощная, бесстрашная, она известна каждому индонезийцу с детских лет как олицетворение силы, благородства, верности. В каждом из ее широко распростертых крыльев по 17 перьев, в хвосте — 8, на шее — 45. Три цифры, взятые вместе, означают дату провозглашения Индонезии независимой республикой — 17 августа 1945 года.
Индонезия расположена на крупнейшем в Азии Малайском архипелаге. Всего архипелаг состоит из 13,5 тысячи островов. В пятерку крупнейших входят принадлежащие Индонезии целиком Суматра, Ява и Сулавеси, а также Калимантан, который Индонезия делит с Малайзией, и индонезийская часть Новой Гвинеи. Многочисленные, покрытые тропической растительностью острова, если взглянуть на них сверху, похожи на рассыпанные чьей-то щедрой рукой вдоль экватора изумруды, вправленные в серебро прибойной волны и спаянные в восхитительную брошь морской синью. Моря сыграли в жизни народов архипелага двойственную роль. С одной стороны, они их разделяли. Поэтому население чуть ли не каждого более или менее значительного острова сохранило свои культурные и языковые особенности. Долгой изоляцией объясняется удивительная пестрота этнического и языкового состава населения Индонезии. Там живет около 400 народов и народностей, говорящих более чем на 200 языках и диалектах!
В то же время моря объединяли людей. Жители островов с давних времен плавали на лодках вдоль морских побережий. Потом отважились на плавания к соседним, сравнительно недалеко отстоящим островам. Благодаря морю они обменивались товарами, происходило взаимовлияние культур.
Поэтому каждый из островов можно рассматривать как отдельное перо, а взятые вместе — оперение одной птицы, легендарной Гаруды, сияющей, согласно преданиям, цветом зеленого изумруда.
На государственном гербе Гаруда, перекрашенная творцами регалий нации в цвет золота, держит в сильных когтистых лапах ленту, на которой начертано древнеяванское изречение: «Бхинека тунггал ика», что в переводе означает «единство — в многообразии». Для Индонезии эта фраза всеобъемлюща и всевременна. Ее автором считают писателя Тантулара, творившего в годы расцвета яванской империи Маджапахит в XV веке. Но и сейчас она — первейшая государственная заповедь. Единство большой и пестрой семьи народов и народностей Индонезии — главное условие обеспечения ее суверенитета, упрочения независимости, успеха в ликвидации последствий колониального гнета.
Сочетание трех слов, несмотря на предельную краткость, очень точно отражает индонезийскую действительность, например особенности географического расположения.
Лабиринт проливов и морей Индонезии соединяет два океана — Индийский и Тихий. А ее многочисленные острова и островки образуют как бы понтонный мост, связывающий два континента — Азию и Австралию.
Через Индонезию пролегли одни из самых любопытных в мире физико-географических границ между резко контрастными растительными и зоогеографическими зонами, которые поражают многообразием удивительных растений и животных. Страна лежит в поясе крупнейшего в мире геологического катаклизма, наградившего ее множеством действующих вулканов, которые обладают одновременно и разрушительной, и созидательной силой.
Эта страна лежит на перекрестке путей, по которым переселялись народы, сообщались великие восточные цивилизации, Восток и Запад, проникали и распространялись мировые религиозно-культурные концепции.
В Индонезии мозаичностью и в то же время цельностью поражает не только этническая, но и конфессиональная картина. Сначала острова подверглись мощному, длившемуся более десяти веков индийскому религиозно-культурному влиянию. Начиная с XIII столетия индуистско-буддийские учения стали постепенно уступать место исламу, который к настоящему времени исповедуют почти 90 процентов населения страны. Утвердившиеся на индонезийских берегах в начале XVII века голландцы-христиане к концу его безраздельно владели архипелагом. Но христианская религия здесь не привилась, хотя голландское господство продолжалось вплоть до второй мировой войны.
Крупные культурно-религиозные системы в определенные времена сосуществовали, и ни одна из них так и не стала настолько доминирующей, чтобы радикально поломать то, что называется индонезийским образом жизни. Все три были пропущены через сито самобытных представлений о мире, месте и роли человека в нем. Что-то было отсеяно, что-то привилось и хорошо вписалось в местную жизнь.
Индонезия вышла из мощных водоворотов чужеземных влияний, не утратив исконного лица. Она подвела под ними свой собственный, индонезийский, знаменатель. И в этом сказалась ее удивительная по гибкости и емкости способность объединять многообразное.
Изречение Тантулара приложимо и к попыткам правящих кругов Индонезии объединить в государственной идеологии Панчасила веру в бога и социальную справедливость, национализм и интернационализм, добиться сосуществования пережитков феодальных отношений в деревне, засилья западных и японских концернов в промышленности и усилий по развитию государственного сектора в экономике.
Философская глубина изречения Тантулара проявляется в способности индонезийцев, традиционно воспитываемых в духе терпимости и самодисциплины, когда этого требуют обстоятельства, восстать, вступить в борьбу.
Словом, Индонезия многогранна, разнолика, но ее не спутаешь ни с какой другой страной. Она ни на кого не похожа. Только на саму себя.
1. ОТПЕЧАТКИ ЦАРСТВЕННЫХ НОГ
Есть реки, о которых народы слагают легенды, поют песни, поскольку не могут отделить свою судьбу от судьбы реки. Разве можно представить Россию без Волги, Египет без Нила, Индию без Ганга! На Яве такая река — Бенггаван-Соло, самая длинная и самая полноводная на острове. Она стремительно начинает свой бег в районе Тысячи гор южнее Джокьякарты, на Центральной Яве и, пропетляв более 600 километров; широко и свободно впадает в Яванское море. Известная каждому индонезийцу с детства песня о ней начинается словами:
Это тесное, неразрывное переплетение биографий началось полмиллиона лет назад.
Близ деревни Тринил на Центральной Яве, примерно на полпути реки к морским просторам, недалеко от берега стоит небольшая, высотой не более метра, каменная тумба. На ней высечены стрелка и знаки: «Р.е. 175 м. 1891/93». Все это значит, что если пройти по направлению стрелки 175 метров, то окажешься в той самой точке, где в 1891 — 1893 годах голландец, врач по профессии, палеонтолог по призванию, Эжен Дюбуа обнаружил фрагменты скелета самого древнего ископаемого человека — питекантропа. Именно здесь Бенггаван-Соло 500 тысяч лет назад своими водами поила существо, которое делало первые шаги на долгом пути превращения из обезьяны в человека, из раба природы в ее хозяина.
Чтобы добраться до тумбы, пришлось свернуть с шоссе Джокьякарта — Сурабая и около часа петлять по проселочной дороге, красной от латеритовой пыли. Пытка тряской по колдобинам продолжалась бы дольше. При полном отсутствии указателей в лабиринте одинаково наезженных дорог можно было плутать бесконечно. Как нарочно, обычно людные яванские дороги в этот полуденный жаркий час были пустынны. Конец мытарствам положила счастливая встреча. Один человек все же попался на глаза. Им был старик, примостившийся с тремя связками полуметровых бананов под шаровидной кроной баньяна у обочины.
Мягкие черты, округлость сморщенного лица, чуть оттопыренные уши выдавали в нем яванца. Из-под широкой, конусообразной соломенной шляпы выглядывали как бы смотрящие сквозь тебя черные, непроницаемые глаза,широкая улыбка обнажала беззубый, красный от постоянного употребления бетелевой жвачки рот, в тоненьких, почти детских пальчиках дымилась пахнущая гвоздикой дешевенькая сигарета.
Моя попытка выяснить, где находится знаменательный памятник, сразу же увенчалась успехом. Старик вполне определенно махнул рукой влево от дороги. По его уверенному жесту можно было предположить, что яванец не случайно сидит, прислонившись к неохватному баньяновому стволу. Он ждет таких вот именно редких путешественников, желающих попасть к памятному месту, чтобы попытаться продать им свои бананы. Не купить эти дивные плоды было трудно. Под их светло-желтой атласной тонкой кожурой угадывалась сладкая и тающая на языке мякоть.
Хорошо протоптанная тропа повела меня к еще не видимой, но уже слышимой реке. Кончился сухой колючий кустарник, и она открылась мутно-желтой широкой полосой, быстро и ровно движущейся меж галечных берегов. Метрах в пятистах от воды, на утрамбованной площадке, и стояла воздвигнутая в память об одном из самых блистательных научных открытий тумба, невзрачный вид которой весьма не соответствовал его значению. Останки еще не человека, но уже и не обезьяны были найдены в обнаженном дне реки. За прошедшие годы она изменила русло, и сейчас определить точное место раскопок никто не берется.
Тридцатилетний врач Эжен Дюбуа был послан в Нидерландскую Индию, так в те времена называли Индонезию, для работы в одном из военных госпиталей на Восточной Яве. Выпускник Роттердамского университета, восторженный поклонник дарвиновской теории эволюции, он приехал с твердым намерением все свободное от службы время посвятить поискам ископаемых существ. В 1891 году его перевели для поправки пошатнувшегося от тропической лихорадки здоровья в район деревни Тринил. Едва встав на ноги, Эжен Дюбуа нанял рабочих и начал раскопки, благо был сухой сезон, вода спала и обнажила подножие горы Кенденг.
И звездный час самоотверженного рыцаря науки пробил. Однажды вечером один из землекопов отложил мотыгу, наклонился к земле, что-то поднял и спросил:
— Господин, что это?
Доктор осмотрел находку. Похоже на берцовую кость большой вымершей обезьяны типа современной шимпанзе. Но что-то на редкость прямая. Неужели?..
— Копайте, копайте еще. Здесь и вокруг этого места.
Через несколько дней на том же месте были найдены осколки черепа. Реконструировав по находкам скелет, Дюбуа уверенно объявляет всему миру: «Берцовая кость и крышка черепной коробки принадлежат человекообразной обезьяне — питекантропу. Теория Дарвина получила веский аргумент в пользу своей совершенности». В науку открытое голландским врачом существо — уже державшее
Возможно, он был предком тех, кто десять тысяч лет назад населял индонезийские джунгли, поддерживая свое существование примитивными охотой и рыболовством, сбором съедобных даров леса,— тех, кого считают первыми жителями островов архипелага, людей каменного века, потомки которых и по сей день живут в глубине лесов Суматры. В труднодоступные внутренние районы они были оттеснены четыре тысячелетия назад пришельцами с севера, давшими начало народам архипелага.
Новые его хозяева были родом из юго-западных районов современного Китая. На протяжении многих веков они спускались к югу по плодородным долинам рек, которые сейчас называют Красной, Меконгом, Салуином, Иравади, Менам-Чао-Прайя. Эти люди двигались шаг за шагом в поисках земель более тучных, чем склоны гор, мест с более благоприятным и ровным климатом, чем в северных районах.
С верховий постоянно спускались все новые волны мигрантов, теснившие тех, кто уже успел «разнежиться» в райских условиях речных долин и не мог оказать сопротивления суровым, жадным до пищи и тепла новым пришельцам. Старожилы были вынуждены двигаться дальше на юг. Наступил момент, когда они добрались до южной оконечности Малаккского полуострова и, не испугавшись морской преграды, стали перебираться с острова на остров, пока не заселили весь архипелаг.
В научном мире принято мнение, что эти люди монголоидной расы накатывались на Юго-Восточную Азию двумя большими волнами. Первую составляли так называемые протомалайцы. Их миграция относится к периоду между 3-м и 2-м тысячелетиями до нашей эры. Они были людьми неолита. Кочевали, умели лепить посуду из глины, знали каменный топор, костяную иглу, укрывались в пещерах, разводили огонь. Кроме собирательства и добычи рыбы и зверя занимались подсечно-огневым земледелием. В пещерах Гуа-Ча, на севере Малайзии, археологи нашли хорошо сохранившуюся стоянку протомалайцев. В числе находок были и палки с заостренными концами, которыми пользовались для посева семян. К потомкам первых монголоидных пришельцев относятся батаки Суматры, даяки Калимантана, тораджи Сулавеси.
Спустя две тысячи лет после их прихода индонезийские острова подверглись второму нашествию монголоидов. Пришли дейтеромалайцы, носители культуры железного века. На память о себе они оставили железные мотыги и крючья, бронзовые колокольца и литавры. Жили они оседло, владели ткацким ремеслом, строили деревни, приручили буйвола, вели меновую торговлю, выращивали рис на заливных полях. Их общинами руководили старейшины. Дейтеромалайцы поклонялись духам окружающих их рек, гор, озер, деревьев, камней. Ритуально-обрядовые церемонии и музыкально-танцевальные элементы культа помогали вести им тяжелую борьбу за выживание. Новые мигранты вытеснили протомалайцев из речных иприбрежных долин в глубь островов. Они дали начало нынешним яванцам, сунданцам, балийцам, мадурцам, малайцам и другим народам и народностям Зондских островов.
Есть еще одна знаменательная река на Яве — Чиарутен, протекающая близ знаменитого своим ботаническим садом Богора на Западной Яве. Внешне она ничем не выделяется. Звонкие, прозрачные струи поверх огромных округлых камней, мелькающие серыми тенями в небольших редких заводях рыбины, низко и плотно свисающие над водой густые заросли. Таких горных речушек не счесть на Яве. Но я не мог не побывать на каменистых берегах Чиарутена. В одном отношении эта похожая на сотни других протоков речонка — единственная.
В Богоре среди густой зелени расположены летние резиденции государственных деятелей страны и дачи состоятельных индонезийцев. Первый попавшийся мне на глаза полицейский подробно рассказал, как добраться до Прасасти Чиарутен — камня с самыми древними на яванской земле письменами. После получаса езды мимо пригородных бедняцких лачуг я выехал на высокий берег, миновал связанный из бамбуковых планок и жердей пешеходный мост и уперся в асфальтовую площадку, где пришлось оставить машину, чтобы продолжить путь пешком по выложенной крупным галечником дорожке.
Черный камень высотой с человека стоял на берегу за легкой сетчатой оградой. На его глянцевитом боку отчетливо были видны отпечатки босых человеческих ног и надпись на санскрите: «Это отпечатки ног раджи Пурнавармана как отпечатки ног Вишну». Чуть выше — другая надпись округлыми значками. Ученым еще предстоит расшифровать ее, выяснить, что это за язык. Каменный монолит, полагают историки,— знак, которым раджа обозначил южную границу своего царства. В Национальном музее в Джакарте хранится Прасасти Тугу — еще один своеобразный «пограничный столб», но северный. Он был найден близ нынешнего джакартского морского порта Танджунг-Приок. Надпись на нем гласит: «На этом месте был вырыт канал... На церемонию его открытия раджа Пурнаварман пригласил брахманов. Были принесены в жертву тысячи буйволов».
Чиарутенский памятник музейные работники тоже хотели перевезти под свою крышу. Но местные жители, почитающие камень с изображением царственных ступней как святыню, как свой талисман, воспротивились. Единственное, в чем специалистам из столицы удалось убедить крестьян, так это в необходимости вытащить глыбу из воды и оградить ее от любителей оставлять свои автографы.
Дат ни на одном из памятников нет. Но историки едины во мнении, что княжество Пурнавармана существовало в V — VI веках нашей эры. Называлось оно Таруманегара. Это было первое на Яве значительное государственное образование. Раджа был деятельным воином и строителем. Канал, согласно надписи на Прасасти Тугу, был построен за 21 день и тянулся на 11 километров. Из надписи также явствует, что Таруманегара находилась под влиянием индуизма.
Некоторые ученые полагают, что первые индийцы появились на яванском берегу еще в IV или в V веке до нашей эры. На рубеже первого столетия нашей эры, считает индийский историк Мукерджи, многочисленная группа людей из Калинги, царства, расположенного на берегах Ганга, высадилась на Яве. Пришельцы, пишет он, «основали колонию, построили укрепленные города, развернули торговлю со своей родиной, которая продолжалась на протяжении многих веков».
Носители более высокой культуры — индийцы — привезли с собой стройную систему государственной власти, развитую религию со множеством сложных обрядов, письменность. Под индийским влиянием правители яванских княжеств стали величаться «раджами», носить индуизированные имена, поклоняться Брахме, Вишну и Шиве. Санскрит утвердился как язык религии и государственных документов. Все последующее политическое и религиозно-духовное развитие яванского общества вплоть до проникновения ислама в XVII веке шло под воздействием индийской культуры.
И тем не менее утверждение о «цивилизаторской» роли посланцев Калинги кажется преувеличением. Индийцы встретили на яванской земле отнюдь не только что народившихся на белый свет наивных детей природы, из которых можно было лепить что угодно. Они обнаружили общность людей, развитую настолько, что она уже не поддается целиком и полностью чужому влиянию, а выборочно приспосабливает к своему образу жизни только те его элементы, потребность в которых продиктована пользой для их собственного дальнейшего развития. Экспедиция встретила народ с налаженным оседлым хозяйством, зачатками государственности, развитой системой анимистических верований, традициями культурной жизни.
Яванцы восприняли индийскую идею верховного божества. Переняли календарь, заимствовали письменность. Но в то же время они не отказались от общинной формы общежития, веры в одухотворенность природы, традиционных видов искусства. Как совершенно не совместимую со своим, опирающимся на коллективные усилия при выращивании риса укладом они отвергли индийскую систему деления общества на четко разграниченные касты.
Работа на заливном рисовом поле не под силу одному человеку. Он может вспахать свой участок, может оградить его земляным валом. Но скажем, собрать урожай или высадить рассаду — этого один крестьянин не потянет. Неизбежно он пойдет звать на помощь соседей. Сегодня они ему помогут, завтра — он им. Кроме того, система полива заливных полей, связывающая в единый комплекс единоличные крестьянские поля, обусловливала взаимозависимость яванцев, приучала их веками считать себя одной семьей, вне рамок которой жизнь просто невозможна.
Не было для яванца страшнее наказания, чем изгнание из родной деревни. К такой мере прибегали по отношению к ворам. Приговор делал человека отверженным. Он не принимался никакой деревней. В одной из сунданских сказок обреченный таким образом на одиночество юноша, не выдержав мук, покончил с собой и превратился в жабу. Она и сейчас, как заслышит шаги людей, плюхается в воду. Спаянные единой заботой об урожае рисоводы Явы не могли перенять индийскую кастовую систему.
Мирное проникновение индуизма, затем обращение правящей элиты к буддизму и наконец возвращение ее к индуизму не означали категорического отказа от предыдущих религиозных убеждений. В Индонезии индуизм и буддизм не исключали друг друга, а сосуществовали бок о бок и, кроме того, включили в круг своих святых множество божков и идолов местного происхождения.
Способность индонезийцев воспринимать чужеземное, не теряя своей индивидуальности, не отвергая своего духовного наследия, хорошо прослеживается на примере первых архитектурных сооружений периода индуистского влияния. Пришедшие из Индии архитектурные образцы явились для индонезийских зодчих лишь толчком для весьма своеобразного и богатого собственного творчества. На яванской земле пережила новое рождение одна из важнейших идей индуизма и буддизма — представление о центре Вселенной как высокой горе Махамеру, на которой обитают боги. Все ранние религиозные сооружения Явы отражают эту космогоническую мысль. Но не так, как в Индии.
На острове утвердился тип храмовой постройки — чанди. Названа она по имени индийской богини смерти Чанди (одна из ипостасей богини Дурги, супруги Шивы). Изначальный могильный памятник у индонезийских мастеров превратился в обиталище богов, что, по всей видимости, связано с местным культом духов предков. На Яве чанди строили в честь умерших людей, приравненных к богам, то есть царей. Первые значительные сооружения такого назначения были воздвигнуты на центрально-яванском плато Дьенг в 26 километрах от города Вонособо.
От Вонособо, чистого городка с широкой центральной улицей, небольшой и обсаженной могучими деревьями площадью, дорога поползла вверх. Было около пяти часов утра. По обочинам шоссе редкими «столбами» стояли мужчины, закутанные в саронг — традиционно повязываемый вокруг бедер кусок хлопчатобумажной ткани. Некоторые сидели на корточках. Они были неподвижны. Индонезийцам для перехода от сна к активному движению требуется время. Они считают, что в минуты неподвижного бодрствования в их тела возвращаются улетающие на ночь души.
О чем они думают в такие минуты? Когда я задавал этот вопрос знакомым индонезийцам, то чаще всего слышал такой ответ: ни о чем. Просто созерцают и вместе с восходом солнца, пробуждением гор и лесов постепенно освобождаются от ночных чар. Они не отрывают себя от окружающей природы, чувствуют себя ее неотделимой частью и поэтому живут, бессознательно подчиняясь естественному ритму, который, по их мнению, задают незримые силы. В честь этих сил воздвигнуты храмы высоко в горах, куда вела блестящая от влаги дорога.
Появилось солнце. Но затянутое плотной, моросящей пеленой небо съедало солнечные лучи. Все вокруг было окрашено в серый цвет. Серыми были густые кусты, кроны деревьев, еле-еле тащившаяся впереди перегруженная «тойота». Обогнать ее на узкой, скользкой и крутой дороге было немыслимо. Стало так холодно, что пришлось включить в автомобиле печку. Подумал: вот ведь скажешь дома, в Москве, что в тропиках, под экватором, ездил с обогревателем,— не поверят! Переживал, что при таком скудном освещении с моей слабой пленкой не сделаешь приличного кадра. А когда еще представится возможность побывать на плато? Подъем казался бесконечным.
И вдруг Дьенг открылся. Неожиданно, как огромная чаша с краями — горами. И хотя внизу, на дне чаши, ватными клочками плавал туман, небеса по-прежнему держали землю в сумерках, и было такое впечатление, будто ты вырвался из темного туннеля. Да так оно по сути дела и было. Я вывел машину с тесно зажатой мокрой зеленью узкой дороги на простор. Переход был настолько резким, что даже отсутствие солнечного света не препятствовало возникновению радостного чувства облегчения. Можно себе представить, что испытывали в такой момент паломники VII века, выходившие в изнеможении после долгих и трудных дней подъема на залитую солнцем гигантскую арену. Недаром это место назвали Дьенг, соединив два слова: ади — «прекрасный» и аенг — «удивительный».
На дне чаши сквозь туман были видны камни восьми шиваистских храмов. Они то скрывались в густых белесых клубах тумана, то проглядывали через неожиданно открывавшиеся просветы. Пока я стоял на краю чаши и пытался разобраться с картой, солнце прорвало небесный полог, туман стал таять на глазах. Плато преобразилось, оделось в парадный мундир, расцвеченный нежной зеленью травы, голубизной озер, синими тенями далеких гор.
Типичное индонезийское чанди в плане — четырехугольник со стороной основания четыре-пять метров. Различаются цоколь, средняя часть, пирамидальная ступенчатая верхушка. Ко входу — небольшому крытому порталу — примыкает лестница с балюстрадой. Целлы сделаны из местных вулканических пород. Они удивительно целостны, компактны.
Вход в чанди увенчан головой Кала, этим традиционным для индонезийского зодчества мотивом, символизирующим время. В гротескном лице сочетаются элементы натурального и фантастического, символического и чисто декоративного. У львинообразного чудища выпученные глаза, раздутые ноздри, обнаженные клыки. Но оно совсем не страшное. Постепенный переход гривы в гирлянды цветов и листьев придает стражу храма добродушный вид. Кала кажется существом, которому «по роду службы» надо делать устрашающую гримасу, но на самом деле оно дружески к тебе относится и нисколько не опасно.
Несколько в стороне стояло чанди, посвященное одному из героев эпоса — Биме. Храм был окружен сетчатым забором, его подножие заросло вьющейся мимозой. Если коснуться хоть одного листика этого растения, то моментально съеживаются в иголочки все листья от кончика стебля и до корней. В некоторых углублениях целлы были видны скульптурные головы бесстрашного Бимы. Лицо задумчиво, созерцательно. Но в то же время нет сомнений в том, что оно принадлежит земному человеку. Живость лицу придает едва уловимая улыбка, навеки застывшая на каменных губах. Состояние духовной концентрации здесь не доведено до полной отрешенности, как в индуистских скульптурах. В этом, как и в изображении Кала, чувствовалось проявление самобытности яванских резчиков по камню. Они не стали слепо следовать индийским канонам, придали своим творениям реалистическую убедительность.
На плато много озер. Одно из них в зависимости от высоты солнцестояния меняет цвет, другое всегда гладко как зеркало, третье — горячее. Немало здесь и сероводородных ключей, расщелин, дышащих ядовитыми газами. Из одной из них время от времени слышится как бы стон. Местные жители говорят, что в глубине заточен великан — раксаса. Озера, ключи, выходы газа — все это говорит о вулканическом происхождении плато. Оно — дно огромного вулкана, а горы, окружающие его,— края кратера.
Уходя от храмов по выложенной цементной плиткой дорожке, я догнал двух мальчишек, согнувшихся под мешками, набитыми свежесрезанной травой. За поясами у них торчали кривыми черными дугами серпы. Трава, видимо, предназначалась для козла, которого с натугой тащил мальчишка постарше. На мой вопрос-приветствие «Апа кабар?» (Как дела?) ребята, тут же остановившись и скинув мешки, заулыбались, механически! ответили «Банк» (Хорошо) и сразу же принялись энергичными жестами и уморительной мимикой показывать, что хотят сфотографироваться и получить за это или деньги, или сигареты. Сорванцам и в голову не могла прийти мысль, что белый может говорить на их языке. Они обращались со мной как с глухонемым.
Я сфотографировал мальчуганов, дал им несколько монет. Хитро пересматриваясь — вот, мол, обвели вокруг пальца еще одного глупого туриста,— они побежали ловить рогатого.
Звенящий счастьем бытия смех, веселые крики мальчишек, гонявшихся за козлом, дробились о каменные стены чанди и улетали ввысь, в сияющее бездонной голубизной небо. Таким мне хотелось сохранить в памяти это местечко около древних храмов. Современные жизнерадостные индонезийские дети — и невозмутимо взирающие на них древние, притворно грозные лики божеств — какой резкий контраст и какая яркая гармония.
2. ЛЕГЕНДАРНЫЙ «ЗОЛОТОЙ ВЕК»
На камне, найденном близ города Капур на острове Банка близ Суматры, высечено: «В год Сака, в месяц светлый, в месяц Весак сделана эта надпись; в это время армия Шривиджайи отправилась на Яву, потому что люди Явы отказались подчиниться Шривиджайе». Год Сака древнеяванского календаря соответствует 686 году нашей эры. Шривиджайя — крупнейшая в Юго-Восточной Азии VII столетия империя, столица которой находилась на юго-востоке Суматры, примерно там, где сейчас располагается порт Палембанг. Это буддийское государство простиралось от южных границ современного Таиланда до Западной Явы, процветало за счет контроля над морскими торговыми путями, связывающими Китай и Индию через Малаккский и Зондский проливы.
По мнению индонезийского историка Кунчаранинграта, «все способности и силы народа Шривиджайи были направлены на создание армады торговых судов и военных кораблей для охраны торговых путей». Шривиджайские купцы были частыми гостями в индийских и китайских гаванях, на рейде их портовых городов ждали своей очереди к причалам суда из стран от Персии до Китая. Рис, золото, камфара, шелк, жемчуг, пряности, благовония, фарфор — все, чем был богат Восток, можно было найти на рынках шривиджайских городов.
Империя была также первым значительным буддийским центром Юго-Восточной Азии. Китайский паломник И Чинь, прибывший в ее столицу в 671 году по пути в Индию, остался там на шесть месяцев, поскольку нашел чему поучиться в «городе тысячи пагод». Через четырнадцать лет, возвращаясь на родину, он остановился уже на семь лет. Переводил там священные тексты. В местной школе махаянизма с 1011 по 1023 год набирался вдохновения великий тибетский проповедник буддизма Атиша.
Авторитет Шривиджайи в делах религии был так высок, а казна так туго набита, что правитель империи мог позволить себе строительство буддийских университета и храма не где-нибудь, а на родине вероучения, в Индии. Школа была выстроена в Бенгалии, а пагода — в Нагапатаме, городе южноиндийского княжества Чола.
Приносящая богатство и славу власть над проливами не давала покоя яванским князьям. Вырвать из рук Шривиджайи хотя бы разделяющий Яву и Суматру Зондский пролив стало для них задачей номер один. Первым сделать это попыталось возникшее на Центральной Яве в VII веке буддийское государство Матарам, которое сколотила династия Шайлендра — «Царей гор». Один из государей шайлендраского гнезда в легендах явно преувеличенно восхваляется как «великий завоеватель» Бали, Суматры, Камбоджи и других стран. Все последующие правители яванских княжеств считали своим первейшим долгом заявить о принадлежности к «могущественному дому» Шайлендра.
Как только государство Матарам укрепилось, оно сразу бросило вызов Шривиджайе. С тех пор соперничество между двумя странами долго не прекращалось. Отзвуки его сохранились и по сей день. В связи с этим вспоминаются два уличных торговца, которые каждый вечер становились за свои кухни на колесах недалеко друг от друга на углу торгового комплекса Чикини. Один из них был суматранец, другой — яванец.
Около первого всегда стояла небольшая очередь. Джа-картцам по вкусу пришлась его стряпня. Любо-дорого было посмотреть, как этот вечно улыбающийся парень за минуту превращал кусок теста в тончайший, почти прозрачный лист, ловко кидал его на огромную, шипящую разогретым маслом сковородку,- выливал на тесто месиво из сырых яиц, мяса, зелени и... через минуту заворачивал дымящуюся муртабу очередному клиенту. Некоторые тут же, не отходя от передвижной кухни, поедали свои порции этого сытного блюда. Для таких предусмотрительный суматранец держал наготове три табурета.
Он был не только искусным поваром. Он был артистом. Рот его не закрывался ни на секунду, с губ вслед за шуткой слетала прибаутка, с каждым он находил о чем побалагурить, каждому улыбался широко и подкупающе просто. Я много раз вставал в очередь к его ярко освещенной керосиновой лампой тележке. Он всегда меня приветствовал одними и теми же словами:
— А, белый господин! Знать, наскучил вам ваш немецкий суп. Так отведайте нашей индонезийской муртабы.
При чем здесь суп, да еще немецкий, я не спрашивал. То ли он меня принимал за немца, то ли из всей европейской кухни знал только немецкий суп и считал его, разумеется, отвратительным.
Уже громко, так, чтобы слышали и остальные, он говорил:
— Вот белый господин каждый вечер приходит сюда. Видно, полюбилась ему моя муртаба. Белый господин каждый раз берет только одну порцию, боится объесться.
Хитрец врал. Я не ходил к нему каждый вечер. Он мое появление для рекламы своей стряпни, для подтрунивания надо мной, что приводило индонезийцев в веселое оживление. Им очень, видно, нравилась мысль о том, что белый человек местную еду предпочитает немецкому супу. Говорливого, лукавого суматранца любили за легкий, веселый нрав.
Не любил его только торгующий сосед-яванец. Он мне как-то пожаловался, что когда-то был на этом углу единственным продавцом муртабы и не страдал от недостатка клиентов. Но вот появился с полгода назад этот «болтун», и теперь он почти все время сидит перед еле светящейся слабым синим пламенем газовой горелкой.
— Нет покупателей. Все там,— махнул яванец в сторону.— Эти суматранцы такие проныры, везде пролезут. От них голова болит.
В обиде яванца нашли свои отголоски те далекие времена, когда Ява и Суматра, Матарам и Шривиджайя оспаривали контроль над Зондским проливом.
Для увековечения своего величия династия Царей гор построила Борободур — самую большую в мире буддийскую ступу. Название памятника-колосса означает «храм на горе». Боро — переиначенное на яванский лад санскритское слово «вихара» — монастырь; «бодур» в переводе с древнеяванского означает гора. Комплекс был построен между 778 и 850 годами в живописной долине Кеду на Центральной Яве. Согласно преданию, в сооружении этого непревзойденного творения яванских зодчих были заняты 15 тысяч чернорабочих, три тысячи каменотесов, столько же резчиков по камню. Храм создавался в специально избранном месте, освященном длившейся три недели церемонией приношения богатых даров божественным силам.
Духовным центром буддийской культуры он пробыл недолго, всего первые полтора столетия своего существования. К середине XI века, с падением Матарама, возвращением правящей элиты к индуистским культам, о Борободуре, как и о других символах буддизма, стали забывать. Позднее пробивший себе путь на Яву ислам закрепил это забвение. В XVIII столетии место, где когда-то красовался монастырь, описывалось как «гора, покрытая растительностью». Этой «горой» были покрытые мхом, опутанные лианами, перемешанные землетрясениями камни Борободура.
Первая попытка вернуть величайшую ступу человечеству была предпринята в 1814 году. Англичанин Стэмфорд Раффлз, тогдашний губернатор Явы и будущий основатель Сингапура, человек, обладавший редкой для колонизаторов страстью к изучению туземной культуры, отправился во главе экспедиции в долину Кеду, чтобы найти мистический «мертвый город», о котором местные жители, до шепота понизив голос, рассказывали страшные истории. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы определить подлинную историко-художественную ценность найденных развалин.
Серьезные реставрационные работы, однако, были начаты только столетие спустя. С 1907 по 1911 год под руководством голландского инженера Теодора ван Эрпа удалось восстановить прежний облик Борободура. Перемешанные каменные блоки были водворены на свои места, изваяния будд заново посажены на пьедесталы, вся громада монастыря очищена от корней и зелени.
В 1956 году командированные ЮНЕСКО специалисты вынесли суровый приговор: если не принять чрезвычайных мер, то самый большой буддийский храм мира будет утрачен навсегда, грунтовые воды размоют его земляное основание, и он рухнет. Через четыре года после постановки безжалостного диагноза правительство Индонезии обратилось к ООН за помощью. Был создан международный Фонд Борободура, 28 стран согласились принять участие в восстановительных работах, помочь вызвались специалисты с мировыми именами. Понадобилось 12 лет, 50 миллионов долларов, 600 реставраторов, тысячи рабочих, чтобы разобрать гигантский «дом» из полутора миллионов «кубиков», очистить каждый блок, восстановить, покрыть защитным составом и поставить на место. Одновременно создавалась новая дренажная система. В титанической работе широко использовалась вычислительная техника. Каждому камню был присвоен код, содержащий о нем все данные: вес, размер, форму, место. ЭВМ потом за считанные секунды подсказывала реставраторам, что делать с той или иной скульптурой, куда ставить тот или иной блок.
14 февраля 1983 года — второй день рождения Борободура. Величественный монумент, рожденный гением индонезийцев за две тысячи лет до создания собора Парижской богоматери, вновь занял полагающееся ему место среди архитектурных памятников человечества.
Я поднимался по черным ступеням храма, когда он еще был в строительных лесах, в окружении ажурных башен подъемных кранов, в сети из кабелей и проводов. Для обзора были доступны только центральная лестница и верхняя терраса. Туристов было так много, что узкая лестница казалась сплошной человеческой рекой. Наверху — такая же толчея. Люди спешили запечатлеть себя на фотопленке. Некоторые снимались в обнимку с каменными буддами. Нелепее пары трудно было придумать: непроницаемый, таинственный, всепонимающий лик — и рядом широко улыбающееся простоватое лицо какого-нибудь паренька или, что еще смешнее, ярко раскрашенная физиономия девушки. Неужели, подумалось, в памяти о встрече с чудом света останется толкотня, гам, назойливые приставания фотографов?!
К счастью, в расположенном рядом с каменной громадой деревянном офисе мне как журналисту сразу же пошли навстречу. Разрешили пройтись по закрытым для посетителей террасам и подняться на самый верх до того, как монастырь будет открыт и экскурсанты заполнят его шумом и суетой. Мне посоветовали подняться на верхнюю площадку в момент восхода солнца, как это делали паломники в VII — IX веках.
Чтобы последовать совету, пришлось на следующий день выехать из Джокьякарты в три часа утра. От города до Борободура было около 40 километров.
Фантастично восхитительной была гонка от Джокьякарты до Борободура. Надо было успеть приехать хотя бы за полчаса до рассвета. Поэтому пришлось мчаться с максимально возможной в ночных условиях скоростью. Тьма была поистине кромешной. Такой черной ночи мне видеть до тех пор не приходилось. Небо, видимо, было плотно затянуто тучами. Ни лунный, ни звездный свет не проникал к земле. В непроницаемом для глаза мраке единственным лучом был свет фар машины. Он далеко уходил ослепительно белым столбом, выхватывая из темноты только круглое пятно дороги. Казалось, что стремительно погружаешься в черную глубину океана или мчишься в космическом пространстве.
Впрочем, как ни увлекательно было путешествие, я не забывал об опасностях, подстерегающих автомобилистов на ночных индонезийских дорогах. Сущим бедствием являются велосипедисты. Они, как правило, едут на велосипедах без фонарей и с разбитыми или свернутыми набок задними отражателями света. Поэтому замечаешь их всегда в самый последний момент. А если учесть, что индонезийцы ездят, широко раскинув колени в стороны, убеждены, что их должны видеть, не приучены сворачивать и уступать дорогу, то часто получается, что этот последний момент оказывается трагическим.
Не менее опасны на ночных дорогах буйволиные повозки. Когда повозка вдруг вырастает перед тобой высокой задней стенкой, то для избежания столкновения требуются и реакция, и надежные тормоза.
Когда я подъезжал к Борободуру, горизонт на востоке уже начал бледнеть. В сумерках начинающегося дня храм казался задремавшим исполинским каменным лесом. Неясными силуэтами на фоне неба торчали верхушки многочисленных больших и маленьких дагоб и ступ. При приближении к огромной массе с отлогим, расплывчатым силуэтом создавалось впечатление, что входишь в затаившиеся дебри, в глубине которых живут фантастические существа. Как положено буддисту, я вошел с восточного входа и, попав на первый ярус, начал обход бесконечных галерей по кругу справа налево, с террасы на террасу.
Барельефы на первых четырех квадратных террасах отражали все перипетии жизненного пути Сиддхартхи Гаутамы — основателя буддизма. Каменная «книга» его жизни начиналась с земных глав: вещего сна матери, рождения из материнского бока, пребывания в родительском доме, встреч со злом, несправедливостью, бегства в лес, скитаний в поисках истины. Потом «страницы» стали повествовать о постах, подвижничестве, проповедях, постепенном приближении к просветлению. По мере подъема сюжеты отрывались от земной повседневности, все в большей степени иллюстрировали отвлеченные идеи, уводили все дальше в глубь абстрактных представлений.
Барельефы на первых этажах подробно рассказывали о реалиях тех далеких времен, когда создавался Борободур. Нигде, пожалуй, не найти такого подробного отражения одежды, транспорта, музыкальных инструментов, окружавших людей той эпохи. С этой точки зрения, историческая значимость храма не поддается оценке.
Эпизод из легенды о царственном юноше, влюбившемся в танцующую нимфу, изящная фигурка девушки Суджаты, которая протягивает Будде чашку риса, парусники с балансирами, сцены сельскохозяйственных работ, свадебных обрядов, царских аудиенций вырезаны на камне с такой достоверностью, так законченно и цельно, что невольно переносишься в события многовековой давности, становишься их участником.
Эстетическое воздействие резьбы потрясающе. Всматриваясь в проникнутые глубоким внутренним спокойствием, гармонией, равновесием барельефы, все больше окунаешься в мир, полный тепла и пластики. Мягкие, округлые формы умиротворяют, композиционная уравновешенность, неторопливость повествования настраивают на безмятежный лад. Только «очистившись» духовно при осмотре первых ярусов, паломник способен воспринять более одухотворенную, более абстрактную форму отражения истины — статую сидящего Будды под каменными шатрами-дагобами на трех верхних террасах. Непроницаемые лики, приподнятые плечи, сплетенные в символический знак пальцы гибких рук, распластанные в позе лотоса ноги можно рассмотреть сквозь окна в колоколообразных ступах.
Прикосновение к Будде считалось панацеей от всех невзгод. Его каменные плечи миллионами пальцев отполированы до зеркального блеска.
Недалеко от ступы-колосса находится еще один памятник буддийского периода — храм Мендут. Он построен примерно в то же время, что и Борободур, но выполнен в форме чанди. Храм замечателен высоким художественным уровнем барельефов, скупо покрывающих стены святилища и более щедро — боковые грани цокольной части. Наибольший интересны картины жанрового характера, иллюстрации к джатакам.
На одном из барельефов — обезьянка, сидящая на спине крокодила. Хищник хотел полакомиться сердцем малышки, но та обманула его, сказав, что оно находится в ветвях дерева на другом берегу, и переправилась невредимой через реку. Техника резьбы мягкая, композиции гармоничны и естественны. Большую роль играет декоративное оформление — резной орнамент, стилизованные деревья, сплетения цветов и листьев.
Внутри высокой темной целы — трехметровая статуя Будды. Познавший Истину здесь, хоть и отрешенно величественный, он все же очень человечный. Выражение лика, плавные линии тела, пальцы, сплетенные в жест поучения,— все выполнено по индийским канонам. Но Будда сидит не в традиционной аскетической позе, а восседает, подобно царю, на троне, среди львов и макар — фантастических морских чудовищ.
Поделиться книгой: