Помоги проекту - поделись книгой:
В этом его земной характер. Яванские художники ориентировались не на каноническую традицию, требовавшую придать Будде сверхчеловеческие качества, а на реалистическое изображение рожденного от земных родителей основателя учения. Он непроницаем в своей строгости, но не как бог, а как мудрец, постигший тщету сует и благость спокойствия духа. Потом, когда я сталкивался с потрясающей невозмутимостью индонезийцев, каждый раз вспоминал бога-человека из храма Мендут.
Создатели Борободура и Мендут — владыки Матарама — так и не сумели добиться того, чтобы капитаны торговых судов платили пошлину им, а не суматранцам. В IX столетии двор Шайлендра распадается на несколько отдельных княжеств. Одно за другим они подпадают под власть другой династии, которая поклонялась индуистским богам. Новые властелины Явы с еще большей настойчивостью стали рваться к водам Зондского пролива. Наступил период, который в историю Индонезии вошел как героический, легендарный «золотой век». В воспоминаниях о нем реальные события тесно переплелись с мифическими, в его земных делах участвуют боги, а его люди совершают подвиги, доступные богам.
В 16 километрах от Джокьякарты стоит созданный индуистами примерно в 900 году грандиозный храмовый комплекс, известный по названию близлежащей деревушки Прамбанан. Он — апогей развития на Яве храмовой архитектуры типа чанди. В нем нашло свое высшее выражение зрелое и цветущее мастерство яванцев X столетия. Через сотню лет после того, как в храм был вмонтирован последний камень, ого забросили по пока еще не совсем выясненным причинам. Потом его разрушило землетрясение. Восстановительные работы были начаты в 1918 году, продолжались два десятилетия, но и теперь не доведены до конца. До сих пор большинство его сооружений представляют собой бесформенную кучу камней. Но основные элементы храмового комплекса реконструированы.
Я видел их за час до заката, когда мягкие солнечные лучи выпукло окрасили их в темно-золотые, теплые тона. На фоне заметно темнеющего неба 47-метровая целла посвященного Шиве центрального храма с многочисленными башенками на цокольной и верхней частях высилась волшебным дворцом из еще незнакомой тебе сказки. Главную чанди чаще называют храмом Лоро Джонггранг.
Это имя дочери раджи Прамбанана. В переводе с древнеяванского означает «изящная девственница». В красавицу влюбился отважный принц Бандунг Бондовосо и попросил ее руки. Отец был согласен. Но браку воспротивилась дочь. Правда, виду не подала. На словах согласилась, но в качестве свадебного подарка потребовала тысячу чанди, которые юноша должен был выстроить за ночь. Бандунг Бондовосо принял вызов. Он владел магическими силами и был уверен в успехе. И действительно, ему оставалось соорудить еще всего один храм, а до восхода солнца еще оставалось время.
Но не принял принц в свои расчеты женского коварства. Красавица подняла под утро служанок и приказала им веять рис с таким шумом, чтобы проснулись петухи. Услышав петушиный крик, царевич бросил работу. А тут и ночь кончилась. Только теперь Бандунг Бондовосо понял, что его провели. В гневе он обратил Лоро Джонггранг в каменное изваяние богини смерти Дурги, которое и по сей день стоит в нише храма с северной стороны. В каждой из ее шести рук — какое-нибудь оружие.
Иногда Прамбанан называют святилищем из Тысячи храмов, хотя на самом деле их 240. По сторонам чанди Шивы возвышаются целлы, посвященные Брахме и Вишну. Напротив трех сооружений размещены более низкие храмы. Они построены в честь носителей богов: быка Нанди, птицы Гаруды и гуся Хамсы.
Замечательны рельефы на внутренних сторонах баллюстрады, обрамляющей лестницу храма Лоро Джонггранг. Среди искусствоведов они известны как «прамбананский мотив». 42 каменные картины — мастерски выполненные из местных вулканических пород иллюстрации к «Рамаяне». После элегантной гармонии и умиротворенного спокойствия барельефов Борободура каменные страницы Прамбанана поражают острым драматизмом. Напряженная сценичность происходящего здесь проявляется в решительной передаче чувств весьма индивидуализированных персонажей. Живые позы певцов и танцоров, свесившаяся с ветвей обезьяна, треплющиерисовый колосок птицы. Буддийскую отрешенность,созерцательность пластичных фигур здесь сменили жизнеспособные, деятельные люди в окружении реальной действительности.
«Золотой век» Индонезии венчает империя Маджапахит. История ее началась с китайского посольства на Яву. В 1289 году император Поднебесной империи Хубилай-хан отправил на остров дипломатическую миссию с требованием дани. Возмущенные высокомерием послов, яванцы отправили их обратно с обезображенными лицами — у кого отрезали нос, у кого — ухо. Император для наказания индонезийцев послал против них армаду из тысячи судов с 20 тысячами солдат. В ответ на это принц Виджайя Кертараджаса развернул против китайцев такую активную партизанскую войну, что те предпочли убраться восвояси. Штаб Виджайи находился в деревне Маджапахит, ее название он и взял для наименования своего государства, которому суждено было затмить славой и Шривиджайю и Матарам.
Создателем государства Маджапахит был Гаджа Мада. Его организаторский талант особенно проявился в годы правления Хайям Вурука (1350 — 1389). Владыка, будучи поклонником муз, любителем ученых, отвлеченных бесед, страстным охотником, все дела целиком оставил на попечение мудрого министра Гаджа Мада. Тот оправдал доверие. Силой, шантажом, интригами подчинил своему хозяину всю Яву и другие острова. При этом действовал порой весьма коварно.
Молодой государь, гласит предание, влюбился в дочь сунданского раджи. От нее нельзя было глаз отвести. «Как полная луна или восходящее солнце щедро озаряют своим светом мир, так и юная принцесса излучала сияние своей красотой. От одного взгляда на нее радовалось сердце, сладко кружилась голова». Правитель сунданцев, второй после яванцев крупнейшей народности Явы, был не прочь прекрасное дитя отдать в чужой дворец, но при условии, что она станет первой женой Хайям Вурука, то есть официально разделит с ним престижный трон Маджапахита.
Однако Гаджа Мада, давно замысливший покорить Сунду, грубо ответил: девчонка будет принята лишь как «дар» в царский гарем. Все это произошло без ведома влюбленного принца. Его любовь политик принес в жертву своим честолюбивым замыслам.
Оскорбленный сунданский правитель мог смыть обиду только кровью. Началась война, которая закончилась, увы, разгромом Сунды и убийством раджи.
Вскоре разными путями Гаджа Мада прибрал к рукам острова Бали, Калимантан, Тимор, Молукки и, наконец, Суматру. Сбылась многовековая мечта яванцев. Исходя из прежней вражды, могущественный министр не позволил бывшей Шривиджайе существовать хоть и вассальным, но отдельным государством. В Палембанге он посадил своего наместника, присвоив некогда великой империи статус яванской провинции.
Величие Маджапахита всегда служило лидерам национально-освободительного движения в довоенные и послевоенные годы историческим оправданием неделимости Индонезии. Созданный в годы войны комитет по выработке конституций будущего независимого индонезийского государства и подготовке других мер, необходимых для перехода в новое государственное качество, рассматривал три возможных территориальных варианта: строить независимую Индонезию в пределах границ Маджапахита, Нидерландской Индии или Явы, Суматры, Бали и Мадуры.
Гаджа Мада прославился не только территориальной экспансией. Он составил обширный свод законов, упорядочил и унифицировал строго централизованную власть, ввел регулярную регистрацию полей, перепись населения, заботился об ирригации, дорогах и мостах. Вот что предписывал архитектор Маджапахита деревенским старостам: «Служите верно своему богу и радже! Не упускайте ничего, что может увеличить благосостояние ваших деревень, смотрите за мостами и дорогами, священными деревьями варинггин и памятниками, чтобы рисовые поля и все, что посажено, цвело, было под защитой и хорошо ухожено. Смотрите внимательно, чтобы вода не ушла и народ не был вынужден искать лучшего места».
Главному министру двор был обязан возведенными в канон многочисленными торжественными религиозно-обрядовыми церемониями. Столица Маджапахита славилась гостеприимством, богатством, изысканностью. Гостей из Китая, Индии, Персии, Чампы, Аннама, Сиама здесь развлекали изощренными обедами, театральными и танцевальными представлениями, умными разговорами. При дворе Маджапахита были собраны известные на всю Юго-Восточную Азию толкователи священных текстов, прославленные маги и звездочеты, поэты и философы. К услугам гостей был знаменитый зоопарк, где можно было полюбоваться на множество экзотических животных архипелага.
Недолго, однако, светила звезда Маджапахита. Менее
Из дневника спутника Магеллана — Пигаффеты известно, что в 1522 году под Маджапахитом подразумевалась лишь небольшая деревня. С деревни началось, деревней и кончилось. Но то, что было между ними, вошло в историю Индонезии как ее самая славная страница доколониальных времен.
3. МАУЛУДАН В ДЖОКЬЯКАРТЕ
Знаменателен тот исторический факт, что Маджапахит пал под натиском молодого султаната. Выполнившие свою историческую роль политико-религиозные представления индийского происхождения уступили дорогу динамичному исламу с его доступностью для широких масс, идеей «равенства» всех перед богом, доведенным до предела принципом единобожия, а значит, и единовластия.
Проводниками новой веры на индонезийской земле были обитатели арабских поселений, появившихся на берегах Зондских островов в VII-VIII столетиях. Они стали первыми очагами исламизации, которая растянулась на века, а в некоторых местах, например на Калимантане, продолжается и сейчас. Колонии арабов вырастали вдоль оживленных морских путей, связывавших Ближний и Дальний Восток. Ислам и торговля шли рука об руку, помогали друг другу пробивать дорогу в новые места.
Эта взаимосвязь, кстати, заложила основу для превращения в будущем малайского языка в государственный язык Индонезии. В период распространения и утверждения ислама в Юго-Восточной Азии малайский язык был языком главного торгового центра региона — Малакки. Поэтому он стал средством общения сначала купцов, а потом и народов островов Южных морей. Впоследствии, когда перед лидерами национально-освободительного движения Индонезии встала проблема выбора государственного языка, то малайский оказался самым подходящим на эту роль. Его издревле знали в той или иной мере на всех островах, а выбор его государственным не ущемлял национальных чувств ни яванцев, ни сунданцев, ни какой-либо другой крупной этнической общины, поскольку родным он был только для немногочисленной и не претендующей на политическое или какое-то иное лидерство одной из народностей острова Суматра. Благодаря этому мудрому решению республика лишена доставляющей хлопоты многим развивающимся странам языковой проблемы.
И все же веру в Коран индонезийцы переняли не от арабов, а от индийских торговцев из Гуджерата. Их миссионерская роль особенно возросла после утверждения в XIII веке на делийском престоле мусульманской династии, Гуджератцы не только торговали на индонезийских берегах, но и стремились получить доступ к дворам местных правителей, женились ради этого на их дочерях, распространяли сведения о могущественном и противостоящем «белолицым кафирам» мусульманском мире.
Это их имел в виду Марко Поло, первым из европейцев посетивший Индонезию в 1292 году. Знаменитый венецианец в своей «Книге» отметил, что «у сарацинов есть здесь оседлость», а горожан они «обратили в Магометову веру». Примерно там, где побывал Марко Поло, в наши дни была найдена могила одного из правителей, датированная 1297 годом. Надпись на могильной плите выполнена арабской вязью.
Как и в случае с индуизмом или буддизмом, новое вероисповедание восприняла вначале только правящая верхушка. И тоже не сразу, а постепенно, шаг за шагом. Показателен в этом отношении пример Малаккского султаната — первого значительного исламского государства в Юго-Восточной Азии.
Основатель Малакки, принц-индуист Парамесвара в 1414 году женился на дочери султана северосуматранского княжества Пасай, с тем чтобы укрепить свои позиции в борьбе за сферы влияния против Сиама. Одним из условий брачной сделки был переход Парамесвары в мусульманскую религию. Церемония не заняла много времени: принц совершил омовение, смыл все прегрешения прежней жизни и произнес краткую, каноническую фразу: «Нет бога, кроме аллаха, а Магомет — пророк его!» В соответствии с новой верой принял он и новое имя — Мегат Искандар Шах. В дальнейшем правители Малакки стали титуловаться султанами.
Похожие истории имели место при дворах яванских князей. В исламе, подстегивающем торговлю, проповедующем веру в одного бога, объявляющем «священной» войну против иноверцев, они видели средство обогащения, укрепления своей абсолютной власти, знамя борьбы против европейцев, оправдание территориальной экспансии.
Первыми обратились к исламу торгующие морские города северных княжеств Явы — Демак, Тубан, Гресик, Джепара. Они имели давние торговые связи с Малаккой. Поставляли туда главным образом рис. Ради успеха дела яванским купцам было важно подкрепить деловые отношения единой с малаккским двором верой. Кроме того, многие яванцы служили в наемном войске султана Малакки. Солдаты удачи тоже приобщались к исламу и потом, возвратясь домой, были готовы с помощью оружия сбросить индуистское ярмо Маджапахита.
Народ принимал новую веру, надо полагать, охотно. В отличие от мудреных индуизма или буддизма с их множеством богов, сложными, полумистическими ритуалами, многочисленной братией мздоимствующих священнослужителей она была предельно проста: веруй в одного аллаха, общайся с ним в любое время, где угодно, без посредничества третьих лиц. Самый нищий крестьянин получил равную с самим государем возможность пять раз в день обращаться к богу. Для простых смертных ислам стал откровением. В этом одна из причин безболезненного утверждения религии скудных и суровых аравийских пустынь в пышных и благодатных тропиках.
Обращение в ислам не означало категорического отказа от предшествующих верований. Признав Коран священным, индонезийцы остались приверженными и своему анимистическому обычаю населять мир духами, и унаследованной от индуистско-буддийских времен привычке к торжественно-праздничным религиозным обрядам. В маулуд — третий месяц по исламскому календарю — в Индонезии, как и во всех мусульманских странах, отмечается день рождения пророка Магомета. Первым церемонию «маулудан» ввел на Яве правитель Демака Сунан Калиджага в 1479 году.
За долгие века господства индийских вероучений яванцы привыкли к пышным и многодневным фестивалям с музыкой, танцами, представлениями, красочными жертвоприношениями, полными глубокой символики ритуалами. Чтобы новая религия, отдающая предпочтение аскетизму, строгой молитве, отрешению от мирских удовольствий, не показалась артистичным и любящим праздник индонезийцам слишком уж пресной, султан, говорит предание, распорядился усадить перед мечетью традиционный оркестр гамелан и сопроводить молебен подношениями
Завороженные волшебными звуками, люди сбежались к минарету «со всех концов и уголков Демака и стали целыми деревнями обращаться в ислам». Нестройным поначалу хором они произносили клятву верности — сахадат-тайн: «Нет бога, кроме...» Но поскольку гортанное арабское название этой присяги оказалось для них труднопроизносимым, то они тут же переделали его на свой лад и стали называть Секатеном. Так церемония маулудан и вошла в религиозную жизнь исламской Индонезии. В наши дни он наиболее пышно отмечается в Джокьякарте на Центральной Яве.
Миновать этот город в путешествии по острову — значит не получить верного представления об Индонезии. Нет в стране другого города, который был бы так богат культурными традициями. Он лежит в плодородной долине Кеду. В IX веке он был колыбелью буддийской династии Шайлендра, восемь столетий спустя — центром исламского государства, принявшего древнее название Матарам.
В 1812 году восставшую против чужеземного ига Джокь-якарту разграбили англичане. Описывая это событие в своем дневнике, уже известный нам Стэмфорд Раффлз отметил: «...штурмовали непрерывными атаками, одной за другой, пока не захватили артиллерийские батареи противника, повернули его же оружие против него и в 9 часов взяли дворец, а султана пленили». Через 136 лет султанская цитадель, называемая здесь «кратон», вновь оказалась во вражеской осаде. В 1946 году Джокьякарта стала временной столицей независимой Индонезии, поскольку в Джакарте еще хозяйничали голландцы. Когда голландские танки в декабре 1948 года окружили кратон, то находившийся в нем султан Хаменгку Бувоно IX, горячий сторонник независимости, отказался вести с ними переговоры, кроме как по вопросу о «выводе интервентов из города».
Велика роль Джокьякарты и в культурной жизни республики. В большинстве искусствоведческих работ по Индонезии в центре внимания неизбежно оказывается Ява, а на Яве — Джокьякарта. Выше говорилось о величественном Бо-рободуре, блистательном Прамбанане, величавом Мендуте. Хотя эти монументальные памятники расположены не в самом городе, их нельзя рассматривать в отрыве от него, поскольку они связаны прочными нитями истории и традиций. Грандиозные, высокохудожественные сооружения воспринимаются с Джокьякартой единым целым, как Кремль с Москвой, Колизей с Римом или Акрополь с Афинами.
Издревле славится Джокьякарта как лучшая школа традиционных форм сценического искусства. Классический яванский танец, танец-драма, оркестр гамелан джокьякартской сцены считаются эталонами высокого творчества. Батик — ткань традиционной ручной выделки,— вышедшая из-под терпеливых рук мастериц Джокьякарты, расходится как подарок далеко за пределами архипелага. Не меньшей славой пользуются местные серебряных дел мастера.
По городу можно часами бродить и не уставать соприкасаться с артистичностью яванцев. Будь то в превращенном на пару часов в «школу классического танца» гараже, на рынке, выделившем место для музыкантов гамелана, на превращенной в «выставочный зал» самодеятельных художников обочине дороги, под навесом пропахшего расплавленным воском батикового цеха. Город, который местные жители любовно называют Джокья, пропитан творческим духом. Причем таким, который счастливо сочетает всеобщность и изящество, народность и утонченность. Чтобы почувствовать эту удивительную связь, надо свернуть с главной улицы Малиоборо и пройтись по лабиринту боковых улочек. Там и скрыто главное богатство Джокьякарты.
Малиоборо — длинная, прямая, плотно забитая пешеходами, велорикшами-бечаками, машинами магистраль. Ее проезжая часть окаймлена широкими тротуарами, которые то и дело ныряют под арки нависающих над ними вторых этажей жилых домов. Прохладные даже в полуденные часы тротуары находятся во власти уличных торговцев, разложивших свои товары у ног прохожих. Улицу называют «копеечной», ибо торгуют на ней всяческой дешевкой. Тут и одежда, и обувь, и косметика, и галантерея, и книги, и еда, и напитки — всего не перечислишь.
Здесь же примостились предсказатели судьбы, которые гадают по руке, на картах, а то и с помощью камешков, костей или просто закрыв глаза. У них можно приобрести амулет из черного древесного корня, высохшей, сморщенной лапки какой-то птицы, зуба тигра. Вещуны зазывают к себе проникновенным взглядом глаз, мягкими и повелевающими жестами рук, вкрадчивыми голосами. Редко увидишь предсказателя судьбы без притихшего возле него на корточках клиента, внимательно прислушивающегося к каждому слову. Торговцы лекарственными средствами предлагают мази, настойки и прочие снадобья, приготовленные из трав на «святой» воде. Чтобы убедить людей в действенности своих препаратов, раскладывают на плитах невесть откуда взятые цветастые анатомические карты. Один такой «аптекарь» для пущей убедительности вооружился даже разборным анатомическим муляжем и с ловкостью фокусника показывал прохожим пластмассовые сердце и желудок. Вокруг горластых алхимиков всегда стоит плотный полукруг любопытных, которые, однако, только глазеют да слушают и редко покупают.
Южным концом Малиоборо упирается в алун-алун — широкое травяное поле, которое ровным зеленым ковром раскинулось перед кратоном. Строительство дворца началось в 1755 году и продолжалось около сорока лет. После этого внутри дворцового комплекса сооружались новые здания, перестраивались старые, но крепостная стена осталась такой, какой ее воздвигли в XVIII столетии. К сожалению, на этот раз мне не удалось попасть внутрь. Дворец в определенные дни открыт для посетителей, но в этот день за его стенами шла подготовка к завтрашнему секатену, и ворота были закрыты.
На следующий день, в 8 часов утра, я уже был у дворцовых ворот с вензелем султанского герба. Алун-алун было плотно забито народом. В центре площади возвышались широкие кроны двух священных деревьев варинггин. В прежние времена под их сенью терпеливо ждали приглашения на аудиенцию подданные султана, посольства вассальных княжеств, заморских стран.
Из всех прилегающих улочек на площадь вливались все новые группы празднично одетых мужчин и женщин. Прозрачным желтоватым столбом стояла в воздухе пыль, приглушенный гул многолюдья усиливался. Но вот он, как будто по какому-то неведомому знаку, стих, все повернулись лицами к воротам. Через минуту они открылись. Двумя колоннами вышла дворцовая стража в длинных клетчатых саронгах с широкими кожаными поясами, украшенными огромными блестящими пряжками, в маленьких малиновых фесках. Воины были обнажены по пояс, вооружены копьями, крисами, саблями.
Потом из ворот выплыла сложенная из снопов риса, связок фруктов и овощей, венков живых цветов двухметровая пирамида — гунунган. Это был символ Махамеру, горы, где обитают боги и духи. Она покачивалась в ритм шагов несущей ее на плечах челяди в отутюженной униформе. Замыкал процессию оркестр, в плавной музыке которого чистые звоны традиционных инструментов перемежались с торжественным звучанием европейских медных труб.
Гунунган плыла в толпе по большому кругу к белевшему справа куполу мечети. Верующие пытались коснуться рукой платформы с дарами, некоторые умудрялись привязать к ней цветную ленточку. Большинство же довольствовалось лишь чтением суры из Корана, когда пирамида .медленно проплывала мимо них. При ее приближении люди без толчеи и давки расступались и так же спокойно смыкались, когда процессия, замыкаемая оркестром, удалялась.
Около мечети пирамиду внесли в огороженный невысоким забором двор и опустили на землю. В нарядной от цветных оконных витражей мечети состоялся молебен, в котором непосредственное участие приняла городская элита. Те, кто запрудил площадь, внимали проповеди, изливавшейся на них из мощных динамиков. После короткого богослужения главный распорядитель церемонии, священник в белой шапочке и белом до пят балахоне, трижды обошел платформу с дарами, шепча подобающие случаю цитаты из священной книги, и потом направился к мечети. Это было знаком для верующих. В мгновение они обступили пирамиду, и через минуту от нее ничего не осталось.
Меня удивило, что все это произошло без свалки. Взять что-нибудь из подношений удалось, разумеется, только близко стоящим. Те, для кого они были недосягаемы, не делали даже попытки пробиться к гунунгану.
— Как вы можете брать то, что предназначено богу?— спросил я пожилого мужчину, укладывавшего рисовый снопик в пластиковый пакет.
Тот несколько покровительственно улыбнулся и, как школьнику, четко разделяя слова, вежливо пояснил:
— Бог — существо духовное. Ему не надо материальной пищи. Важно то, что ему ее предлагают. Он может насытиться только запахом и видом еды. Саму же еду можно съесть людям. Даже хорошо, что они делают так. Делят еду с богом. Значит, общаются с ним.
В индонезийской общине, таким образом, в причудливом сплетении объединились исламская традиция, элементы индуистской обрядности, отголоски анимистических представлений, и, наконец, как свидетельствовали медные трубы, не обошло его стороной и европейское влияние. Это еще одно подтверждение способности индонезийцев синтезировать элементы различных культур, воспринимать новое, не отказываясь от старого. Такая гибкость в значительной степени обусловила мирный характер проникновения в Индонезию чужеродных религиозных учений. Отчасти это связано с тем, что индонезийцы приняли ислам как бы из вторых рук. Он уже был смягчен и приглажен в Индии, поэтому заметно утратил свою непримиримость к другим вероучениям. В Индонезии ислам претерпел новые изменения под влиянием местного образа жизни и поэтому стал весьма отличаться от своего ближневосточного «оригинала». В Индонезии женщины никогда не знали чадры в отличие от женщин Ближнего Востока. Индонезийские артисты в нарушение мусульманских норм остались верными основе своего сценического искусства — танцу. Им и в голову не приходило отказать себе в удовольствии выразить отношение к жизни изображением людей или животных в театре ли, на полотне ли, в маске ли. Окончательно утвердился ислам на Яве в первой половине XVII столетия, в годы второго расцвета династии Матарам, когда султан Агунг, что значит «великий», подчинил себе почти весь остров.
В жизни современной Индонезии рожденная в аравийских песках религия имеет немаловажное значение. Девять индонезийцев из десяти пять раз в день произносят: «Аллах акбар!» — «Велик аллах!», при встречах приветствуют друг друга арабскими словами «ассалям алейкум». Однако официально государственной религией ислам не провозглашен.
Еще до завоевания независимости в августе 1945 года комитет, разрабатывавший конституцию будущей республики, принял так называемую Джакартскую хартию. На первое место в этом историческом документе был поставлен принцип веры в бога и обязанность каждого мусульманина строго соблюдать предписания шариата. Но вместе с тем религиозные убеждения и практику комитет рекомендовал сочетать с «принципом гуманности, справедливой и цивилизованной», со стремлением к созданию «единой и демократической» Индонезии на основе «социальной справедливости».
Таким образом, хартию можно толковать двояко: в духе и религиозности, и секуляризма. Мусульманские ортодоксы ссылками на первую часть хартии добивались и добиваются и сейчас превращения страны в теократическое исламское государство. Светские же круги подчеркиванием второй части настаивали и продолжают настаивать на подчинении ислама государственной идеологии Панчасила, в которой постулат веры в бога — один из пяти принципов. Нечеткое формальное определение места и роли ислама в социально-политической жизни дает власть имущим возможность маневрировать и использовать это в своих целях. Поэтому в Индонезии практика правительства в религиозном вопросе имеет особое значение.
В октябре 1981 года в Мекку из Индонезии несколькими партиями на самолетах государственной авиакомпании «Гаруда» отправились 75 тысяч паломников. Самой старой из них была 90-летняя Салиа Сусанта с Восточной Явы. Всю жизнь она копила деньги для хаджа — одного из пяти обязательных для правоверного мусульманина обрядов. Поездка к священному черному камню Каабы стала для Салии Сусаниты последней в ее жизни. Не выдержав дальней дороги, она навеки упокоилась в священной земле пророка. Ее участь в разное время разделили около 700 других индонезийцев, имена которых добросовестно напечатали газеты.
Так «повезло» не всем страждущим в горячей молитве прикоснуться лбом к серым, отполированным миллионами ног плитам главной мусульманской мечети. Многие сотни из них оказались жертвами мошенников. В сентябре, накануне паломнического сезона, в глухие деревни разъехались респектабельно одетые молодые люди с черными, сверкающими замочками «дипломатами». Вежливо, убедительно они предложили не выезжавшим ни разу за пределы родной деревни крестьянам услуги в чрезвычайно сложной организации хаджа, оформлении многочисленных, непонятных деревенским жителям
Потом собрали пожизненные накопления стариков, документы и, назначив день «отлета», исчезли. Напрасно приехавшие в назначенное время в джакартский аэропорт Перданакусума в специально сшитых белых, строго праздничных одеждах крестьяне, обвешанные узлами, сумками и чайниками, высматривали в чужой многоликой толпе «организаторов» путешествия в Саудовскую Аравию. Без денег, билетов, документов они несколько дней ждали чуда, которое перенесло бы их на священную землю за тридевять морей, пока полиция не запретила им жить в зале ожидания аэропорта.
В сентябре 1982 года военный трибунал лишил воинского звания и приговорил к 20 годам тюрьмы капитана Самади за то, что тот спрятал на ночь в мечети кусок свинины. В том же году в марте суд Центральной Джакарты признал виновным в «подрывной деятельности» и приговорил к высшей мере наказания Имрон Мухаммед Зайна, руководителя мусульманской экстремистской организации Исламский революционный совет Индонезии.
Праздник Идул Адха, который сопровождается принесением в жертву животных и раздачей их мяса верующим, я решил встретить у стен самой старой мечети Явы. Из подготовленного американскими авторами справочника явствовало, что она построена проповедником Сунан Гунунг Джати в деревне Чилинчинг, чуть к востоку от джакартского морского порта Танджунг-Приок. С трудом удалось отыскать мечеть почти у самой воды. Называлась она Масджид ал-Алам. Ее серые, в темных подтеках стены, тусклая, покосившаяся луковица купола, холодные внутренние залы действовали угнетающе. Не верилось, что это первая мечеть на яванской земле. Она не радовала, не приманивала. Наоборот — отталкивала.
За несколько дней до Идул Адха на базарах и на импровизированных торжищах верующие могут купить козла или буйвола. За день до заклания животных свозят к мечетям. Около каждой образуется маленькое стойбище. А здесь было пусто: ни людей, ни животных. Мечеть явно была заброшенной.
Оказалось, что составители справочника ошиблись. Им надо было проехать еще миль пять на восток, до деревни Мирунга, и там бы они увидели то, о чем хотели написать. В заблуждение их, видимо, ввело название святилища. Мирунгская мечеть тоже называется Масджид ал-Алам. Вот ее-то и построил, согласно преданию, Сунан Гунунг Джати — один из девяти первых проповедников ислама. По яванскому обычаю, его как выдающуюся личность похоронили у подножия горы Джати и стали именовать впредь по названию места захоронения.
Чтобы добраться до мечети, пришлось нанять лодочника. Молодой парень за 150 рупий вызвался отвезти меня туда и обратно. Уже по невероятно низкой плате за перевозку можно было догадаться, что иностранцы появляются в Мирунге далеко не каждый день. Лодочник долго лавировал меж затопленных разлившейся рекой кустов, сплетенных из бамбука ловушек для рыбы — келонгов, наконец высадил на берег.
Место оказалось весьма живописным. Между тем, пока я ехал на машине вдоль берега, все время отмечал его нагоняющий тоску неприглядный вид. Серые, длинные складские помещения, закаменевшие от придорожной пыли чахлые деревца, замусоренный голый берег. А здесь — зеленая трава, древние, с могучими кронами деревья, опрятное старинное кладбище и, наконец, сама мечеть — маленькая, ладная, светлая, с резными деревянными решетками на окнах. Вокруг был народ. Но не много.
Мужчины разместились внутри мечети и, опустив глаза к полу, сосредоточенно выслушали маленькую проповедь. Сзади них истуканами в белых балахонах сидели женщины. Детишки во дворе вились около приговоренных к закланию животных. Дергали козлов за хвосты, совали им в морды пучки травы, с визгом рассыпались в стороны, когда какой-нибудь рогатый, потеряв терпение, пытался их боднуть.
Животных резала нанятая группа из пяти профессиональных забойщиков. Двое хватали скотину за лапы, валили на землю, третий острым длинным ножом чиркал по шее, остальные подносили очередную жертву. Через несколько минут в центре небольшой площадки лежала груда истекающих алой кровью тел.
Окружившие «арену» с живым интересом наблюдали за побоищем. Дети не переставали жевать орешки, доставая их из свернутых кулечком лоскутов старой газеты, и уже без опаски трогали рога на отсеченных головах. Взрослые беззлобно их одергивали, когда они путались под ногами свежевавших туши забойщиков.
Тонкими ножами парни ловко отделили шкуры, завернули в них внутренности. Порубленное на куски мясо перетащили к священнику, который тут же принялся раздавать свежатину. Печенку, сердце — жертвователю, остальное — всем желающим.
В этот день кровь текла широкой горячей рекой почти у каждой мечети Индонезии. В ее дымящихся потоках захлебнулись тысячи животных. Среди них — два белоснежных буйвола, поводья которых передали председателю правительственной комиссии по жертвоприношениям президент и вице-президент. Красавцев забили у стен главной мечети страны — Истикляль. В репортаже об этой церемонии диктор телевидения подчеркнул, что ислам — «один из важнейших элементов национального строительства», поэтому в республике нет места тем, «кто вынашивает планы отделения религии от государства», равно как и тем, кто «использует ислам для раскола индонезийской нации».
4. МЕЧОМ И КРЕСТОМ
Когда я спросил своего проводника по Бандунгу Али Шарифа, где можно полакомиться традиционными сунданскими яствами, он, не раздумывая, сказал:
— Почти в центре города есть ресторанчик с названием «Понье». В переводе с сунданского это означает «аппетит». Там можно отведать кухню сунданцев в ее не испорченном вкусовыми привычками европейцев виде. Это на улочке рядом с главной улицей Брага.
Небольшое деревянное здание с высокой, треугольником крышей встретило нас прохладой. Было около полудня, и, хотя Бандунг находится в горах на высоте 600 метров над уровнем моря и считается курортным местом, жара становилась нестерпимой. Достаточно было провести 10-15 минут под безжалостными лучами стоящего над головой ослепительным белым шаром солнца, среди нагретых каменных зданий, на обжигающем асфальте, как тело покрывалось испариной, рубашка противно прилипала к спине, появлялось жгучее желание вернуться в охлажденную кондиционером машину.
Али Шариф, работник бандунгского отделения министерства информации, пояснил, что сносная температура в ресторане поддерживается без кондиционеров и даже без огромных потолочных вентиляторов благодаря отработанной веками системе проветривания. Дом расположен и устроен так, что свежий ветер с гор продувает его постоянно. Плетенные из расщепленного бамбука, побеленные стены отделялись от пола и потолка полуметровыми проемами. Кроме того, в самую знойную часть дня переходящая в открытую веранду большая часть дома пребывала в тени.
За длинными столами в полутемном зале и столиками на четырех человек на веранде сидели посетители, в основном молодежь. По их европейской одежде можно было предположить, что это мелкий служивый люд, облюбовавший «Понье» на время обеденного перерыва за его верность традициям и относительную дешевизну.
Судя по любопытным взорам, обращенным на меня, не трудно было догадаться, что европейцы здесь появляются не часто. Но ни на одном из лиц не было откровенного удивления, недоумения, тем паче недовольства. Сдержанные, приученные не проявлять открыто своих эмоций, индонезийцы отметили про себя факт появления странного посетителя и вернулись к своим тарелкам, тихим разговорам, неторопливым мыслям.
За одним из длинных столов для нас нашлось свободное место. Не успели мы усесться, как из неровно освещаемого огнем открытого очага сумрака кухни выбежал мальчишка с огромнейшим подносом в руках. Пострел лет 12-14 проворно расставил перед нами полдюжины тарелок с едой и исчез, не сказав ни слова. Горкой лежал отваренный рис, ярким желтым пятном выделялись обвалянные в едкой от перца пасте печеные яйца, острым ореховым соусом щекотал ноздри жареный цыпленок, пучки пряной зелени обжигали нёбо.
Это был своеобразный комплексный обед. Меню здесь каноническое. Не менялось, по словам Али Шарифа, с момента открытия ресторана около сорока лет назад. Неизменный набор подают каждому посетителю. Ешь, что нравится и столько, сколько душа принимает. Мой провожатый сказал:
— Здесь готовят то, что мы едим испокон веков. Каждый кусок пищи, кроме пресного риса, приправлен нашими пряностями. Они придают индонезийской кухне то своеобразие, которое так восторгает иностранцев.
Али Шариф улыбнулся той непостижимой восточной улыбкой, при которой не знаешь, что и подумать: то ли отнестись к его замечанию как к обычному для гида рекламному комплименту кухне, то ли рассматривать его как похвалу любознательности зарубежных гостей, то ли искать в ней потаенный смысл.
Уже не раз сталкиваясь с отшлифованной до филигранности способностью индонезийцев обыденными словами и образами иносказательно передавать глубокую обобщающую мысль, зная об обостренном в Индонезии, как и в других освободившихся от колониального ига странах, чувстве национальной гордости, я не мог исключить того, что в реплику об «охочих» до специй Востока европейцах Али Шариф вложил нечто большее. Уж не хотел ли он сказать, что погоня за пряностями была тем главным движущим мотивом, который привел Запад к открытию архипелага, а потом и закабалению его на долгие годы? Если он имел в виду это, то с ним нельзя не согласиться.
За самыми знаменательными географическими открытиями стояло, как правило, ни с чем не считавшееся стремление овладеть наиболее ценными товарами. Уже в античные времена с восточной стороны Ойкумены — этой населенной, по представлениям греков, поверхности Земли — доставлялись невиданные диковины. Автор первого подробного описания Ойкумены и ее рубежей Геродот из Галикарнаса (около 484-428 гг. до н. э.) писал: «Окраины по воле судьбы щедро наделены редчайшими и драгоценнейшими дарами природы». Среди них были китайские шелковые ткани, благовония, камни-самоцветы, слоновая кость, жемчуг, перламутр и конечно же специи.
С появлением последних произошла подлинная революция западного стола. В богатых домах пресная, однообразная пища стала изысканной, приобрела богатую гамму вкусовых оттенков. Мясо, обжаренное на вертеле с добавлением перца, приятно обжигало язык, вино, сдобренное имбирем, действовало более возбуждающе, хлеб из теста с корицей дразнил тонким ароматом. Достаточно было перечного зернышка, кусочка мускатного ореха, щепотки гвоздичного цветка — и тупое обжорство превращалось в изощренную, возведенную в ритуал, чувственную трапезу. Добряк-чревоугодник Ламме Гудзак из «Легенды о Тиле Уленшпигеле» в своих голодных скитаниях мечтал о дымящихся пулярках, флягах с прохладным вином, караваях свежего хлеба, приготовленных с использованием восточных штучек. Вчера еще варварские, сегодня вкусы Запада требовали все больше и больше пряностей.
Как только становилось известно, откуда поступают эти редкие, а потому и высоко ценимые товары, как предприимчивые купцы принимали решение обойти дорого берущих посредников и самим добраться до источника баснословной наживы. В начале 2-го тысячелетия нашей эры перец продавался на вес серебра, некоторые государства расплачивались им как благородным металлом. В средние века мальчишки на улицах в спину богачам кричали: «Мешок перца!» На одном из балов высокородная дама перещеголяла всех модниц, надев ожерелье из черных перечных зерен.
Бесстрашие первооткрывателей поистине поразительно. В Джакарту я летел около 12 часов на Ил-62. В полете, откинувшись в удобном кресле после вкусного обеда, думал о предстоящей встрече с Индонезией. Но в голове не было и тени тревоги. Чтобы пуститься в такое короткое по времени комфортабельное путешествие, не надо было обладать особой смелостью. Ежедневно его совершают тысячи людей. Совершенно иное дело — странствия в былые эпохи. Люди склонны населять не познанные ими миры враждебными силами. Страшными представлялись неизведанные районы путешественникам тех далеких времен, когда человек был цепко опутан паутиной суеверий, только начинал приобретать веру в свои силы.
Они отправлялись на маленьких, не приспособленных для океанских плаваний парусниках в «море мрака», «царство сатаны». Не зная ни верного пути, ни срока путешествия, покидая, может быть, навсегда родные края и близких, они отдавали себя на волю непредвиденных, тягчайших опасностей. А всеиз-за презренной жажды золота, желания нажиться на торговле дарами Востока.
Еще один побудительный мотив дальних странствий — миссионерский зуд. Вместе с купцами и солдатами в непознанные края отправлялись монахи с целью приобщить к «истинной Христовой вере» вновь открываемые народы. Рядом с торговыми факториями и крепостями вырастали церкви. Самая старая христианская церковь в Индонезии — храм Сион в старой части Джакарты. Построена голландцами в 1693 году. Приземистое, в виде куба, здание с черепичной крышей можно было бы принять за конторское, складское, жилое — какое угодно помещение, если бы не крест над главным входом да собранная из толстых бревен небольшая звонница.
Внутри церковь просторна и так же проста, как и снаружи. Нет затейливого великолепия католического храма или православного собора. Массивные деревянные балки высокого потолка, голые стены, ряды грубых скамеек перед небольшой кафедрой из темного дерева, давно не действующий орган на хорах. На его огромном колесе, некогда приводившем в движение мехи,— толстая ржавая цепь с замком. Но рядом с умолкнувшим, видимо, насовсем органом стоит сверкающий никелем и черной пластмассой миниатюрный электроорган японского производства. Самая старая в Индонезии церковь оборудована самой современной техникой пропагандирования слова божьего.
В пасхальную ночь я наблюдал во дворе Сиона за самодеятельным представлением. Дети в костюмах изображали шествие Христа на Голгофу, распятие, снятие с креста и воскресение. Спектакль сопровождался музыкой, пением псалмов и даже шумовыми эффектами: громом, ветром. «Святые отцы» не случайно избрали такую форму пропаганды. У индонезийцев, традиционно познающих, что есть Зло, а что — Добро, через различные театрализованные представления, именно спектакль оставляет наиболее глубокие впечатления.
Священник, читавший после «воскресения» Христа проповедь о «смирении как единственном пути спасения», потом в беседе со мной уверял, что влияние христианства в Индонезии растет. Особенно на восточных островах архипелага, где к приходу европейцев еще не успел бросить корни ислам и население в подавляющей массе пребывало в идолопоклонстве. Он сослался даже на свою биографию: вырос в мусульманской семье, а белой чалме паломника
Португальский миссионер с этим именем
Период колониальных завоеваний «во имя короля и во славу креста» открылся морскими экспедициями, организованными португальским принцем Генрихом Мореплавателем в начале XV века. «Великий принц Энрике, сын Жуана I, короля португальского, решил предпринять исследование дотоле неизведанных областей... проложить путь к отдаленным странам Востока» — так записано на мемориальной доске в честь инфанта на портале Сагриша (мыс Сан-Висенте), где Генрих основал «школу космографии, астрономическую обсерваторию и морской арсенал». Немецкий хронист того времени сообщает: инфант, который вопреки своему прозвищу ни разу не выходил в море, решил «исследовать дальние земли потому, что узнал — туда мавры отправляются за золотом».
Превратить бедную Португалию в мировую державу, сделать ее хозяйкой океанских просторов, обширных колоний, монополизировать торговлю восточными товарами, приобщить прозябающие в идолопоклонническом невежестве народы к учению Христа — это переплетение политических амбиций, экономического расчета, религиозных надежд было двигателем эпохи Великих географических открытий и колониальных войн. Мечта Генриха Мореплавателя обогнуть Африку и проникнуть в страны Южных морей сбылась после его смерти. В 1509 году из Гоа в Малакку прибыли пять португальских кораблей под командованием Лопеза де Секвейры. Жители с возгласами «Смотрите, белые бенгальцы!» радушно встретили гостей, наивно щупали их кожаные одежды, дергали за бороды.
Султан Махмуд Шах принял пришельцев со всеми полагающимися иностранному посольству почестями. Но потом, под влиянием уговоров индийских купцов, решил напасть на иноземцев. Купцы уже знали о вероломстве этих не признающих обрезания бородачей: куда бы они ни приплывали, после лживых заверений в мирной торговле предательски переходили к грабежу и насилиям.
Предупрежденный де Секвейра вовремя выбрал якоря и развернул паруса под спасительный ветер. Среди тех, кто предупредил капитана о готовящемся нападении,— еще неизвестный 24-летний матрос Магеллан. Через десять лет он, уже в чине адмирала, возглавит первое кругосветное путешествие. Но в 1509 году он спасался бегством из Малаккской бухты. Два десятка матросов, что беспечно сошли на берег, остались в руках малайцев.
Вызволить их, а заодно и взять Малакку было поручено губернатору Гоа Алфонсо д'Альбукерку. В июле 1511 года он ввел в бухту порта 18 кораблей с более чем тысячью солдат. Из записки, тайно переправленной узниками, узнал, что ключом к овладению столицей мусульманской империи, сверкающей на солнце развешанными по стенам дворцов зеркалами, является мост, перекинутый в полумиле от устья реки. Мост стоит и сейчас. С него хорошо просматриваются принимающие теперь только маленькие плоскодонные баржи причалы и уходящая в глубь городских кварталов обмелевшая река, облепленная по берегам роем деревянных хижин. Понадобилось шесть недель, чтобы сломить сопротивление малайцев. Из «Малайских анналов» известно, что корабельный огонь был настолько интенсивен, что «ядра сыпались как дождь»,
В результате этой победы Португалия стала королевой морей от Гибралтара до Малакки. Папа закатил в Риме такой пышный благодарственный молебен, что хронисты не преминули отметить его как «вызвавший ликование несметной толпы». Инфант Энрике еще накануне первых морских экспедиций выхлопотал у главы церкви буллу, по которой все земли, острова и моря, будучи открытыми, становились вечным владением «наихристианнейшего португальского короля». Одной бумажкой судьба миллионов жителей свободных стран вручалась чужеземному монарху.
Окрыленные успехом под Малаккой, португальцы ринулись дальше на восток. Их цель — отыскать вожделенные «Острова пряностей». Покоренный и сожженный дотла город был только ключом к замку на сокровищнице тропиков.
Триумфатор малаккской битвы в 1513 году отправил эскадру из трех кораблей под командованием Антонио д'Абре с приказом «сделать все возможное» для розыска легендарных островов. Без приключений экспедиция доплыла до, как показалось ее участникам, земного рая. Спокойная, бирюзовая гладь моря, утопающие в пышной зелени живописные берега, гостеприимные бесхитростные туземцы, блаженно ленивый ритм жизни. Так и подмывало оставить путь постоянных опасностей и невзгод, ненасытной погони за наживой и чинами и перейти в мир идиллического, безмятежного существования. Этому поддался конкистадор Франсиско Серрано. Солдат пренебрег военной присягой и королевским скудным жалованьем и решил остаться на острове Тернате.
Он был, пожалуй, первым европейцем, добровольно поселявшимся здесь навсегда. В Индии, Малайзии, Индонезии я встречал американцев и западноевропейцев, которые последовали примеру Стивенсона, Ван Гога и, оставив погрязшую бездуховном делячестве лицемерную западную цивилизацию, пытались обрести новый смысл жизни среди восточных народов. Но никто из них и не подозревал, что отвращение к «ценностям» Запада, пробуждающее в человеке решимость навсегда покончить с привязанностью к ним, уходит корнями те далекие времена, когда Европа только просыпалась к утвердившему эти «ценности» капитализму.
Антонио д'Абре за кучку сверкающих безделушек и груду поношенного тряпья выменял у наивных аборигенов горы бесценной гвоздики, набил ею трюмы и возвратился в Малакку, уже под защиту мощной крепости А-Фамоза, которая в последующие 130 лет выдержала все приступы и осады. Входящих в гавань теперь встречает вырастающая прямо из воды, утыканная пушками шестиметровая стена, толщина которой в отдельных местах превышает три метра. От неприступного порта остались лишь ворота Порта-де-Сантяго да фрагменты фундамента крепостной стены. Но и по ним легко допустить, что А-Фамоза стояла бы и по сей день, не уничтожь ее пороховыми взрывами англичане, пришедшие в Малакку в 1795 году. По свидетельству автора «Малайских анналов», когда разрушали твердыню, стены разламывались на «куски величиной со слона и даже больше».
Поделиться книгой: