Помоги проекту - поделись книгой:
Многосложопик коротко кивнул, показывая, что закончил.
— Мне очень понравилось ваше сочинение, — сказала Майка.
Она была вежливым десятилетним ребенком.
— Но хочу заметить, что тема нераскрыта. Про Родинку ни слова, — добавила Майка, будучи ребенком справедливым.
— Тише, — одернул ее грибок. — Разве можно просто так его поминать? Он ведь может испортиться! До основанья, а затем…
— Мне кажется, нет никакой разницы, как портиться, — сказала Майка.
Она беседовала с Многосложопиком недолго, но уже как-то помертвела: жеманный гриб ей немного наскучил.
— Честно говоря, Родинка — это я… — строго конфиденциально, то есть по-секретному, сообщил Многосложопик. Он напыжился, словно собираясь стать большим белым и…
…треснул пополам.
Мелькнув рыжим, шляпка исчезла в придорожной зелени.
Майка вынула ее из кудрявой травы и тщательно осмотрела. Темных земляных крошек она отыскала целую кучу, но ни одна из них не была самозванному Родинке родной.
Ярко-желтый обрубок, сиротливо торчавший на пеньке, тоже оказался совершенно голым — ни единого пятнышка. И черви его будто не точили…
«Какой он был хорошенький. Незапятнанный», — уходя, продолжая свою историю, сожалела девочка.
Лунатики
А далее перед ней возникла лужайка, на которой грех было не поваляться.
— Да, чтобы оглядеться, надо обязательно сесть, — сказала себе Майка, вытягивая в траве уставшие ноги. Тут она засмотрелась на божью коровку, бежавшую по травинке, как по мостику. — Когда ты идешь, то видишь только все большое, а маленькое не замечаешь, — на другом конце травинки божью коровку поджидала подружка. У них было свидание. — А маленькое бывает очень миленькое.
Божья коровки встретились и собрались общаться, но тут трава дрогнула, и веселые насекомые упорхнули прочь.
— Раз-два-три-четыре-пять. Я тебя иду искать… — из травы прямо на Майку вышла белая упитанная мышь. Шла она на задних лапках, передние ее лапки были вытянуты, а глаза закрыты. — Потерялась ты опять, как бы мне тебя поймать… — она прошла вдоль майкиной ноги и, приблизившись к ее ладони, уткнулась прямо в указательный палец. — Как бы мне тебя догнать. Раз-два-три-четыре-пять, — допев, мышь взялась за палец.
Она будто задумалась. О чем могут думать уютные, толстенькие, как бочоночек, мыши с лоснящейся белой шкуркой, розовыми ушками и крохотными коготками на маленьких розовых пальчиках?
— Мы побежали, мы поскакали! — завизжав, снова разошлась трава. Теперь на Майку шла крыса. Она была больше, чем мышь, шубку имела серо-пепельную, а мордочку любопытствующе-удлиненную.
Как и ее дальняя родственница, крыса шла, вытянув передние лапки и не раскрывая глаз. Звери явно играли в кошки-мышки.
— Но не догнали, нет, не догнали! — про визжала серая крыса и уткнулась Майке в туфлю.
И задергались любопытствующие носики, и затряслись длинные усы.
— Слышу-слышу! — ощупывая, закричала крыса.
«Разве можно слышать наощупь?» — удивилась Майка.
— Вижу-вижу! — закричала мышь, дергая девочкин палец.
«А видеть наощупь можно?» — спросила себя Майка.
— Шершавая, — сказала крыса, лизнув кожу Майкиной туфли.
— Гладенькая, — сказала мышь, потеревшись мордочкой о Майкин палец.
— Необъятная! — сказала крыса, пытаясь обхватить лапками туфлю.
«Какая смешная игра», — подумала Майка, одновременно чувствуя прилив гордости: она и не думала никогда, что из себя вся такая разнообразная.
— Мяконькая, — сказала мышь и вонзила в Майкин палец острые зубки.
— Ну, уж нет, кусать я себя не дам, — Майка решительно стряхнула мышь и поднялась.
— Ушла, — растерянно произнесла мышь, поводя перед собой лапками.
— Удалилась, — сказала крыса, утратив Майкину туфлю.
— Туда ушла.
— Оттуда удалилась.
Крыса и мышь указывали друг на друга, а сами о том не подозревали. Глаза-то они так и не открыли.
— Никуда я не ушла, — сказала Майка.
— Не догнала, — сказала крыса, ощупывая опустелое пространство вокруг себя.
— Не поймала, — сказала мышь, вертясь вокруг своей оси. — Вся такая беленькая.
— Вся такая серенькая, — сказала крыса.
И та, и другая, были совершенно правы. Палец у Майки был не темнее белоснежной мышиной шкурки, а обувь ее, пропылившаяся в жемчужной пустыне, посерела до крысиной пепельности. Они говорили по-разному об одном и том же.
— Я здесь, — сказала им девочка. — Да, раскройте же вы глаза! — в она притопнула.
Но те лишь закачались из стороны в сторону, словно опьяненные. Глаза их были все также крепко зажмурены, а лапки они воздели к небу.
вразнобой запищали они, —
— Большой привет! — буркнула Майка.
Странно: эти существа утверждали, что видели, хотя глаза их были закрыты; они говорили, что слышали, хотя и на сей счет у девочки были серьезные сомнения.
Дело было ясное: и белая мышь, и серая крыса были лунатиками. Они спали, а во сне искали луну, не подозревая, что на небе уже давным-давно висит солнце и пора бы открыть глаза. «Ну, ничего, вот скоро они проснутся и все поймут», — уходя подумала Майка.
— О! Манна-мана! — догоняли наивного ребенка чужие восторги. — О! Манна-мана!..
Выделения
Но вот наступил черед симпатичного болотца. Небольшое, нежно-зеленое, будто новорожденное, оно легко скакнуло Майке под ноги. Вот, казалось, только что была тропинка меж кустов, а вот — ноги уж ступают по мшистым кочкам.
Хоть и юное на вид, болотце имело все приметы взрослой топи: здесь были и юркие стрекозы, и водомерки в тинистых лужицах, и хор невидимых лягушек, и большая бабочка. Она мельтешила ярко-желтыми крыльями с синими пятнышками — словно подмигивала. Майка, не раздумывая, приняла приглашение.
— Прыг-скок, прыг-скок, чтоб никто не уволок, — запела она, следуя за махаоном меж лужиц, улыбавшихся то там, то сям.
Одна из кочек оказалась такой большой, что была будто и не кочка вовсе, а будущий холм.
— Ах!
На кочке-выскочке лежало белое фарфоровое блюдце с синим ободком, а на блюдце сидела жаба — пухлая, салатовая, в тон болотцу, с большими ртом, выпученными глазами и перепончатыми лапами — все как полагается. На плоской голове ее зубцами кверху торчал старый волан для игры в бадминтон. В одной лапке жаба держала вилку, а в другой ложку.
— Прямо королевна, — Майка не могла отвести от жабы глаз.
Махаон был того же мнения. Он замер на одном из уцелевших зубцов самодельной короны, синие глазки на его желто-черных крыльях теперь сияли самоцветами.
— Уйди, не для тебя цвету, — жаба повела пупырчатой головой. Махаон отлетел в сторону деревьев.
— Чем вы цветете? — спросила Майка, ступив на кочку-холм. Она прежде не встречала цветущих жаб и страшно заинтересовалась.
— У тебя глаз нет? — выпучилась на нее болотная королевна. — Зеленью цвету. Богато. Вся насквозь — с головы до последней перепоночки, — она требовательно постучала вилкой по тарелке. — Цвету, потому что мечту имею.
В какой мечтательный мир угодила Майка: все только и знают, что мечтать. Когда жить успевают?
— Выделиться хочу, — квакнула жаба. — Стать особой. Вот придет за мной мой суженый, а я тут его поджидаю, готовая по всей форме.
— Наверное, это очень трудно — выделяться, — предположила Майка. Украшения болотной королевы выглядели не очень удобными. Корона, вон, едва держалась на плоской жабьей головенке.
— Красота жертв требует, — сказала та, а дальше протяжно пропела, —
Майка вздохнула. А что тут скажешь, кроме вздоха? Красиво ж.
— Ты дуться могешь? — спросила ее жаба.
— Бывает иногда, — без охоты призналась Майка.
— Неправда. Не могешь. Нет у тебя способности. Где твои щеки, чтоб их дуть? Нету. А моя пятиюродивая кузина дуться умела больше вола. Выше всех бычилась.
— И не лопнула?
— Только надорвалась малость. Зато обрела свое счастье с циркачом. На юга улетела. Ее в последний раз с пеликаном Кузькой видели.
— Очень за нее рада, — сказала вежливая девочка.
— А была у нас еще одна. Бесприданница. Ни корон, ни фамильного фарфора — так себе, из незавидных невест. Она в хоре пела, а из всей красоты у ней были одни только ноги, длинные, да ладные. Раньше ей был бы один путь — в болоте топиться, али с жабунами веки вечные квакать. И что ты думаешь?
Майка с интересом ждала продолжения.
— …Унес ее аист Жан-Поль в далекий край. Говорят, теперь ногастая наша Бесприданница находится во главе стола. Любят ее там. Всего-то за ноги, — жаба заколотила по тарелке ложкой, выдавая торжественную дробь.
— Повезло.
— Да, мы нарасхват, — жаба надулась, словно собираясь последовать примеру надорвавшейся кузины. — Ученье — свет для нашей сестры. Жених теперь начитанный пошел, сказки все нужные наизусть знает. Ищет себе счастье на болоте. И днем ищет с песнями, и ночью с фонарями. Берет нашу сестру, почти не глядя. А все почему?
— Не знаю.
— Слава у нас хорошая. Жабка Пупыриха в далекие-давние времена сказалась Царевной-Лягушкой, да обрела себе счастье с царским сыном. С той поры и повелось. Теперь — вона! — всем царевен подавай. У нас из девиц даже самые незавидные обретают свое личное заболотное счастье. Идет косяком жених, икру, бывает, мечет перед самой завалящей — без убора и приданной фарфоровой посуды.
Самодельная королевна поелозила по тарелке.
Стоит напомнить, что цвет у болотной королевны был нежный, но в остальном она выглядела настоящей жабой — рыхлой и бородавчатой. Майка не поверила ни единому ее слову.
Умолкла и жаба, поводя выпученными глазами.
— Большая. Ногастая. Человеческая, — вдруг пробормотала она. — Ай! — глаза ее чуть не вывалились из орбит. — Ты — золушка?
— Можно и так сказать, — сказала Майка. Даже на болоте, разговаривая с жабами, девочке приятно было воображать, что ждет ее и волшебница, и хрустальная туфелька, и судьбоносный бал…
— Так вот ты какая, — жаба пожирала Майку глазами. — Явилась. Знаешь, поди, что скоро принц нарисоваться должен. Возьмут тебя за белы рученьки и уведут во дворец, прямо в высокохудожественную палату-камеру. Вот сейчас и уведут.
— Не хочу я в камеру. Я погулять еще хочу.
— Врешь, хочешь. В заблуждение меня ввести хочешь, — вислые жабьи щечки затряслись. Вилка и ложка сердито заколотились по тарелке. — Ах, мечтаю я кругозор свой расширить! Выделиться! Золушка! Милая! Подними меня к себе, — она отбросила вилку с ложкой в разные стороны и прыгнула на самый край посудины. — Возвысь! — протянула она к ней хилые перепончатые лапки. — Я тебе никогда не забуду.
Салатовое горло ее заклокотало, будто она съела кастрюлю с кипящим супом.
«Ни за что!» — была первая Майкина мысль. Но затем появилась вторая: «Она такая страшненькая, ну, что мне стоит, пусть порадуется кругозору». А третью и думать не пришлось — девочка подставила жабе ладонь.
Та ловко прыгнула, вмиг взобралась вверх по руке, и, усевшись Майке на плечо, восхищенно сообщила:
— Сбылась мечта.
В тот же миг Майка почувствовала, как мокрые жабьи лапы смыкаются на ее шее.
— Будешь знать, как дорогу нам, царевнам, переходить, — заклокотала жаба, наваливаясь всем рыхлым, омерзительным, салатовым телом.
— Что вы делаете! — Майка отодрала липучие лапы и сбросила с себя гадину.
Поделиться книгой: