Двойник Декстера

Джефф Линдсей

Двойник Декстера

ГЛАВА 1

Конечно, здесь есть облака. Они захватывают небо и скрывают ту пульсирующую раздувшуюся луну, которая улыбается над ними. Видна только медленная струйка её света, но любое возможное мерцание скрыто, спрятано за облаками, которые медленно вращаются и раздуваются и кажутся такими огромными. Вскоре эти облака распахнутся, и летний ливень обрушится; скоро, очень скоро, - им уже приходится прилагать усилие, чтобы сдерживать должное - бурю, обременяющую их настолько, что едва ли не рвет на куски, и которая, безусловно, в скором времени себя проявит.

Скоро… но не сейчас, пока ещё нет. Как и подобает, им еще следует дождаться, - вздымаясь под мощью того, что разрастается внутри, в ясной, ослепительной поступи того грядущего, что, возымев права, необходимо преодолеет границы и, формируя суть текущего момента, составит действительный остов всего настоящего.

Но это время пока ещё не пришло, пока что. И пока облака лишь угрюмо сбиваются в стаи, позволяя потребности править, а напряжению - нарастать. Это будет скоро, это должно быть скоро. В какие-то считанные доли секунды эта мрачная, безмолвная дымка растерзает ночную тишину со свойственным ей невыносимо броским всесилием, тьма взорвется россыпью мерцающих осколков - и тогда, только тогда наступит избавление. Облака распахнутся, и тягость воздержания, покидая, разольется чистой негой; и непорочная радость наводнит этот мир, с его благими дарами - света и освобождения.

Этот момент рядом, он мучительно близко, но все еще не наступил. И тучи ждут удобного момента, вынашивая тьму, приумножаясь тенью, - пока, наконец, должное не сорвет их с мест.

И здесь внизу, в беспросветной ночи? Здесь на земле, в неистовом скоплении теней, под этой луной, и искривленным небом, эти тучи были созданы? Что это может быть там над небом и тьмой, скользящее сквозь ночь, всецело готовое и ждущее, как облако? И оно ждет, свою темную сущность; оно ждет, напряженное, извивающееся и ждущее идеальный момент, чтобы сделать то, что оно должно, что оно делало всегда. И этот момент приближается на маленьких мышиных ножках, как будто тоже знает, что должно прийти и напугать и чувствует ужас преследования момента справедливости, который теперь уже топает близко, ближе, пока не станет прямо позади тебя, смотря на твою шею и почти чувствуя тёплую дрожь нежных вен и думая: "Сейчас".

Тут сокрушительный удар молнии разрывает тёмную ночь, и показывается полный и совсем не опасный на вид человек, торопливо бегущий по земле, словно он тоже чувствует это тёмное дыхание прямо у себя за спиной. Снова гремит гром, полыхает молния, фигура приближается, шарит в поисках ключей, жонглируя ноутбуком и картонной папкой, и снова исчезает во тьме, когда гаснет свет молнии. Ещё один всполох молнии; теперь мужчина очень близок, сжимает свою ношу и подбрасывает ключи от машины в воздухе. И вдруг тишина, абсолютная тишина, будто все в этом мире замерло, и даже сама тьма затаила свое дыхание.

А затем внезапный порыв ветра с последним раскатом грома и весь мир начинает реветь. Сейчас.

Сейчас.

И все, что должно случиться в темноте этой летней ночи, начинает происходить. Небеса раскрылись и сбросили свою ношу, мир снова начал дышать, и здесь, в новой влажной темноте другие напряжения согнулись и размотались очень медленно, осторожно, достигая того, что их мягкие острые витки направились по направлению к неуклюжей, клоуноподобной фигуре, которая сейчас пытается открыть свою машину в этот внезапный дождь. Дверь автомобиля распахивается, ноутбук и папка с глухим звуком падают на сиденье, и затем слабый одутловатый мужчина с трудом садится за руль. Он хлопает дверью и глубоко вздыхает, вытирая капли дождя со своего лица. Он улыбается, улыбкой, свидетельствующей о небольшой победе, улыбкой, которую можно часто видеть на его лице в эти дни. Стив Валентайн счастливый человек; дела его шли как надо в последнее время, и он думает, что и сегодня ночью всё будет как надо. Для Стива Валентайн жизнь хороша.

Она практически кончена.

Стив Валентайн - клоун. Не шут, не счастливая карикатура неумелой нормальности.

Он настоящий клоун, который даёт объявления в местную газету и нанимается выступать на детских праздниках. К сожалению, целью его жизни был вовсе не весёлый смех невинных детишек, и кое-какие фокусы этого фокусника не лезли ни в какие ворота. Его дважды арестовывали и выпускали на свободу после того, как родители заявляли в полиции, что совсем не нужно вести ребёнка в тёмный чулан для того, чтобы показать ему животных из воздушных шаров.

Оба раза его пришлось выпустить из-за отсутствия доказательств, но Валентайн понял намёк, и с этого момента больше никто - и как они только посмели? - не жаловался. Но он не прекратил развлекать детей, конечно же, нет. Леопарды не меняют своих пятен, и Валентайн не сменил свои.

Он только стал мудрее и скрытее, как становятся раненные хищники.

Он перешел к более постоянным играм, и он думает, что нашел способ играть и никогда не платить.

Он неправ.

Сегодня ночью он заплатит по счетам.

Валентайн живёт в захудалой квартирке немного севернее аэропорта Опа-Лока. На вид зданию не меньше пятидесяти лет. Покинутые автомобили разбросаны вдоль улицы, некоторые из них сгоревшие. Здание слегка трясётся, когда корпоративные самолеты пролетают низко, приземляясь или взлетая, и этот звук заглушает шум от трафика близлежащего шоссе. Квартира Валентайна на втором этаже, одиннадцатый номер, и имеет очень хороший вид на прогнившую игровую площадку с заржавевшими тренировочными приспособлениями, наклонным катком и баскетбольной корзиной без сетки. Валентайн поставил потрепанный садовый стул на балконе свой квартиры, идеально расположенной для наблюдения за детской площадкой. Можно сидеть, потягивая пиво, и наблюдать за детскими играми, наслаждаясь мыслями о том, как он сам будет с ними играть.

И он так и делает. Насколько нам известно, он уже поиграл по крайней мере с тремя мальчиками, а может и с кем-то ещё. За последние полтора года количество маленьких тел, выловленных из ближайшего канала, утроилось. Они подвергались сексуальному насилию, а затем были задушены.

Все ребята были из этого района, что означает, что их родители бедны, и возможно в этой стране нелегально. А это означает, что даже когда их дети будут убиты, они очень мало смогли бы сказать полиции - и это делает их детей идеальной целью для Валентайна. Три раза, по крайней мере, и у полиции нет улик.

Но у нас есть. У нас есть больше, чем улики. Мы знаем. Стив Валентайн наблюдал, как те маленькие мальчики играли на игровой площадке и затем он следовал за ними в сумрак и учил их его собственными самыми последними играми, и затем он скидывал их в тёмную, наполненную мусором, воду канала.

И, удовлетворённый, он возвращался обратно в свой ветхий шезлонг на лужайке, открывал пиво и наблюдал за площадкой в поисках нового маленького друга.

Валентайн думал, что он был очень умным. Он считал, что усвоил урок и нашёл лучший способ прожить со своими мечтами и построить дом для своего альтернативного образа жизни,

и не было никого, кто был бы достаточно умён, чтобы поймать его и заставить его остановиться. До сих пор он был прав.

До сегодняшнего вечера.

Валентайна не было в его квартире, когда полицейские приходили по поводу расследования смертей трех мальчиков, и это не было удачей. Это было одним из его умений хищника; у него был сканер для прослушивания полицейских частот. Он знал, когда они были в этом районе. И это было не так часто. Полиция не любила приезжать в такие районы как этот, где в лучшем случае они могли рассчитывать лишь на пренебрежительное безразличие. Это одна из причин, по которой Валентайн живёт здесь. Когда копы приходят - он всегда знает об этом.

Копы приходят, когда должны, и они должны, если Кто-то позвонит 911 и сообщит о небольшой драке в квартире №11 на втором этаже, и если этот Кто-то скажет, что драка внезапно оборвалась криком ужаса и сменилась тишиной, то они явятся быстро.

И когда Валентайн слышит их по своему сканеру, направляющихся по его адресу, в его квартиру, он без сомнения захочет оказаться где-нибудь в другом месте до того, как копы доберутся сюда. Он уберёт все свои вещи, которые указывают на его хобби, и он поспешно спустится и войдет в темноту своей машины, думая, что он может ездить, пока радио не скажет ему, что всё снова спокойно.

Он не думает, что Некто мог озаботиться поиском зарегистрированного на его имя автомобиля, и знает, что он водит 12-летний синий "Шевроле Блейзер" с табличкой "ВЫБЕРИ ЖИЗНЬ!" и магнитной наклейкой на дверях с надписью «ДУРАШЛИВЫЙ КЛОУН». И он не думает, что Нечто может ждать его на заднем сиденье машины, осторожно спрятавшись среди теней.

Он ошибается в обоих случаях. Некто знает, как выглядит его машина, и Нечто тихо ждёт, безопасно укрывшись на полу задних сидений тёмного старого “Шеви", ждёт, пока Валентайн закончит вытирать лицо и улыбаться своей тайной маленькой победной улыбочкой и наконец, наконец, вставит ключ в зажигание и заведёт двигатель.

И как только машина оживает, приходит момент, внезапно, наконец-то, и Нечто начинает реветь и вырывается из темноты и овивает ослепляюще быстро петлю пятидесятифунтовой рыболовной лески вокруг одутловатой шеи Валентайна и узко затягивается до тех пор, пока тот может сказать не больше чем "Мразь!" и начинает молотить своими руками тупым, слабым, жалким способом, заставляя Некто чувствовать, как холодная презрительная энергия пробегает по леске глубоко в держащие её руки. И теперь улыбка на лице Валентайна растаяла и перетекла вместо этого к нам и мы там так близко сзади от него, что мы можем унюхать его страх, и услышать испуганный стук его сердца, и почувствовать его нехватку воздуха, и это хорошо.

“Сейчас ты принадлежишь нам" - говорим мы ему и наш Командный Голос бьёт его как удар молнии, которая сверкает, подчеркивая темноту. Ты будешь делать только то, что мы тебе скажем, и только тогда, когда мы это тебе скажем. И Валентайн думает, что у него есть, что нам сказать об этом и он издает тихий плаксивый звук, так что мы затягиваем петлю потуже, намного туже, всего на момент, так он будет знать, что даже его дыхание принадлежит нам. Его лицо становится тёмным, его глаза выпучиваются, он поднимает свои руки к собственной шее и его пальцы сумашедше скребут по петле несколько секунд до того, как всё уходит в темноту для него и его руки спускаются на его колени, он начинает падать вперёд, увядая, и мы ослабляем петлю, так как ему еще рано умирать. Но он умрет скоро, очень скоро.

Его плечи двигаются и он издаёт звук, похожий на ржавую трещотку, когда он сделал ещё один вдох, ещё один из быстро уменьшающегося числа вздохов, которые ему остались, и из-за того, что он пока не знает, что их количество столь мало, он быстро делает ещё один короткий вздох, он выпрямляется и, растрачивая свой драгоценный воздух, прокаркивает: "Что за хрень!"

Поток грязной слизи капает из его носа, его голос звучит зажато, скрипуче, и очень раздражающе, и мы снова затягиваем петлю, немного нежнее в этот раз, лишь настолько, чтобы он знал, что сейчас он принадлежит нам, он послушно зевает и хватается за своё горло и затем затихает. "Молчать" - произносим мы.

"Едь".

Он смотрит вверх в зеркало заднего вида и его глаза встречаются с нашими в самый первый раз - только глаза, показывающие холод и темноту сквозь щели в гладком шёлковом капюшоне, который скрывает наше лицо. В данный момент он думает, что скажет что-то, и мы дёргаем петлю очень нежно, достаточно, чтобы напомнить ему, и он меняет своё мнение. Он отводит взгляд от зеркала, заводит машину и трогается.

Мы осторожно направляем его на юг, поощряя его, и затем, немного затягиваем петлю, чтобы сохранить эту одну мысль в его голове, что даже его дыхание принадлежит нам, и его не будет, пока мы не скажем, и большинство пути он ведёт себя очень хорошо. Только один раз, остановившись на красный свет, он смотрит назад, прочищает горло и говорит: "Кто ты такой, куда мы едем?" и мы затягиваем петлю очень сильно на долгое время, пока его мир не начинает тускнеть.

"Мы едем туда, куда тебе говорят ехать", - отвечаем мы.

"Просто веди машину и не разговаривай, и ты, возможно, проживёшь немного дольше".

И этого достаточно, чтобы сделать его послушным, потому что он пока что не знает, что скоро, очень скоро, он не будет хотеть пожить немного дольше, потому жизнь, как он скоро узнает, это очень больная штука.

Мы осторожно направляем его вдоль переулков в зону потрёпанных более новых домов.

Многие из них пусты, заброшены, и один из них в особенности был выбран и подготовлен, и мы ведём Валентайна к этому месту, вниз по тихой улице под разбитыми уличными фонарями в старомодный гараж, присоединённый к дому. Мы заставляем его припарковать машину за гаражом, где она не видна с дороги, и выключаем двигатель.

Какое-то время мы не делаем ничего за исключением удержания петли и прислушиванием к ночи.

Мы погружаемся в растущее журчание лунной музыки и в мягкий неотразимый шелест крыльев тёмного пассажира, жаждущих широко раскрыться и унести нас в небо, поскольку мы должны быть очень осторожны. Мы выслушиваем любые звуки, которые могут незаметно, нежеланно подкрасться в нашу ночь нужды. Мы слушаем, и мы слышим стук дождя, вой ветра, и плеск воды на крыше гаража, и треск деревьев, так как приближается летний шторм, и ничего больше.

Мы видим: дом справа от нас - единственный дом, из которого можно посмотреть в гараж, в темноту.

Он тоже пустой, как дом, у которого мы припарковались, мы сделаем это там, где никого рядом, и мы тихо выбрались на улицу, слушая, осторожно пробуя тёплый влажный ветер на запах любых других людей, которых можно увидеть, или услышать, и никого нет вокруг. Мы вдыхаем, глубокий и замечательный вдох, заполненный вкусом и запахом этой изумительной ночи и ужасно-чудесных вещей, которые мы скоро будем делать вместе, только мы и Дурашливый клоун.

И затем Валентайн прочищает горло, с превеликим трудом пытаясь сделать это мягко, тихо, пытаясь избавиться от плотной острой боли на линии вокруг его шеи и понять, как такая невозможная вещь случилась с особенным, чудесным ним, и звук этого раздражает наши уши, как весь отвратительный скрежет множества зубов, и мы сильно затягиваем петлю, достаточно сильно, чтобы прорезать кожу, достаточно сильно, чтобы выжать саму идею издания любого звука когда-нибудь ещё. Он выгибает спину на сиденье, пальцы слабо царапают его горло всего секунду, перед тем как он спадает вниз в тишину с выпученными глазами. Мы быстро выходим из машины, открываем водительскую дверь и ставим его на колени на затенённый тротуар гаража.

"Теперь быстро"- говорим мы. Мы ослабляем леску очень легко, и он смотрит на нас лицом, по которому видно, что оно выглядит тусклее по сравнению с его предыдущем цветом лица. Как мы видим, новое, и чудесное понимание растёт в его глазах, когда мы затягиваем петлю настолько, чтобы донести до него правду этой мысли, и он встаёт на колени, пошатываясь, и продвигается мимо нас через заднюю дверь с жалюзи в темноту пустого дома. И теперь он в доме: последнем месте, где он когда-либо будет жить.

Мы ведём его на кухню и останавливаем, чтобы дать ему постоять несколько тихих секунд. Мы остаёмся стоять близко, позади него, с тугой петлей в руках. Он сжимает кулаки и разминает пальцы, затем снова прочищает горло. «Пожалуйста", - шепчет он погубленным голосом, который уже вперёд него ушёл в могилу.

"Да", - говорим мы со всем нашим спокойствием, шевеля краями нашей дикой игрушки. Возможно, он думает, что слышит немного надежды в этом плавном ожидании, и он трясёт своей головой совсем немного, чтобы ослабить натяжение.

"За что?" - прохрипел он. "Это, это просто… За что?"

Мы очень сильно затягиваем леску вокруг его горла и смотрим, как его дыхание останавливается, его лицо тускнеет, он снова падает на свои колени, и перед тем, как он уйдёт в бессознательное состояние, мы ослабляем леску совсем немного, достаточно для того, чтобы небольшое облачко воздуха проникло в его лёгкие через его повреждённое горло и вернуло жизнь в его глаза, и мы говорим ему всё эту полную и весёлую правду.

"За то", - говорим мы. Затем мы снова затягиваем петлю, туже, очень туго, и мы смотрим счастливо, как он спадает вниз от потери сознания, и лицо становится тёмно-пурпурным.

Теперь мы работаем быстро, устраивая всё до того, как он проснётся и испортит что-то.

Мы вытаскиваем маленькую сумку с игрушками и инструментами из машины и поднимаем папку, которую он бросил на сиденье машины, и быстро возвращаемся на кухню со всем этим. Совсем скоро он оказывается на стойке с разрезанной одеждой, заклеенным ртом и вокруг него мы расположили симпатичные фотографии, которые нашли в его папке, милые снимки маленьких мальчиков за игрой, смеющимися над клоуном на нескольких из них, на остальных просто держащие мячик или качающиеся на качелях. И три из них мы размещаем как раз в таком месте, чтобы он мог увидеть их, три простых снимка, взятые из газетных статей о трёх мальчиках, которые были найдены мёртвыми в канале.

Как только мы закончили делать всё наши приготовления, веки Валентайна задрожали. Какое-то время он всё ещё продолжает лежать, вероятно, чувствуя тёплый воздух на своей голой коже, и тугой неподатливый скотч, делающий его неподвижным, и, возможно, думая, как он оказался здесь. Затем он вспоминает, и его глаза открываются с хлопком. Он пытается сделать невозможные вещи, такие как порвать скотч, или сделать глубокий вдох через тщательно заклеенный рот достаточно громко, чтобы кто-нибудь в его угасающем мире услышал. Ничего из этого не может случиться, больше никогда, не для него.

Для Валентайна только возможно только одна небольшая вещь, только неважная, незначительная, чудесная, неизбежная вещь, и теперь это началось, и все что он мог, это бесполезно трястись и бороться с этим.

"Расслабься", - говорим мы и кладём руку в перчатке на его голую и вздымающуюся грудь.

"Скоро всё это закончится". И мы подразумеваем под этим все из этого: каждый вздох и моргание, каждая усмешка и хихиканье, каждый день рождения с шариками в виде зверей, каждое голодное путешествие в темноту в здоровом состоянии маленьких беспомощных мальчиков - всё закончится, навсегда, и скоро.

Мы шлёпаем его по груди. "Но не так скоро" - говорим мы, и холодное чувство счастья проходит через нас в наши глаза, и, возможно, он видит это, и, возможно, он знает наверняка, и, возможно, он до сих пор чувствует глупую неосуществимую надежду. Но как только он оседает обратно на стойку в тугом не рвущемся захвате скотча, более сильная жажда этой безумной ночи, замечательная музыка Тёмного Танца начинает нарастать вокруг нас, и мы берёмся за работу, и все надежды Валентайна утекают прочь, как только мы приступаем к работе.

Это начинается медленно - не пробно, не неуверенно, совсем нет, это продлится столько, сколько мы захотим. Медленно, чтобы растянуть и насладиться каждым запланированным хорошо отрепетированным часто-практикуемым взмахом и медленно довести клоуна к точке последнего понимания: понятного и простого понимания того, что все это закончится для него здесь, сейчас, этой ночью. Это его самый последний трюк, и теперь, здесь, сегодня ночью, он медленно, осторожно, тщательно, часть за частью и кусок за куском, заплатит дань счастливому хранителю моста с блестящим лезвием, и медленно пересечёт эту последнюю черту в нескончаемую темноту, которую он будет скоро очень желать, даже очень сильно, присоединиться, потому что скоро он узнает, что это единственный путь уйти от боли. Но не сейчас, пока нет, не так скоро; сначала мы должны доставить его туда, доставить его в точку невозврата и после этого, когда этой всё прояснится для него, мы прибудем к краю, откуда он никогда не вернётся. Он должен видеть это, принять это, понять, что это правильно, необходимо и непреложно, и это наше весёлое задание привести его туда и затем указать назад на край границы и сказать, “Видишь? Это где ты находишься сейчас. Ты пересёк черту и теперь все это закончится”.

И так мы принимаемся за работу с музыкой, возрастающей вокруг нас, луной, выглядывающей через щель в облаках и весело хихикая над тем, что видит, и Валентайн очень послушный. Он шипит и издаёт глухие визги, потому что он видит, что происходящее нельзя предотвратить, и это происходит так тщательно, быстрое уничтожение его, Стива Валентайна, клоуна, весёлого счастливого человека в белой маске, который действительно любит детей, любит их так сильно и так часто и таким очень неприятным способом. Он - Стив Валентайн, Дурашливый клоун, который может провести ребёнка через всю магическую радугу жизни за один тёмный час, весь путь от счастья и чудес в завершающую агонию безнадёжного увядающего взгляда и грязной воды канала. Стив Валентайн, который был слишком умён для любого, пытающегося его остановить или доказать его поступки на поприще закона. Но он не на суде сейчас и никогда там уже не будет. Сегодня он лежит на скамье на Суде Декстера, и последний вердикт находится в наших руках. И сюда не смогут прийти назначенные судом адвокаты, и никогда не будет возможна аппеляция.

Перед тем, как судебный молот ударит в самый последний раз, мы делаем паузу. Маленькая и надоедливая птичка забралась на наше плечо и чирикает свою тревожную песенку. Мы знаем эту песню и знаем, что она означает. Это песня Кодекса Гарри, и в ней поётся, что мы должны удостовериться, быть уверенными, что мы сделали правильный поступок с правильным человеком, так что когда шаблонные приёмы будут закончены, мы сможем покончить с гордостью и радостью и почувствовать чувство удовлетворения от проделанной работы.

И на том месте, где дыхание становится медленным и очень трудным для того, что осталось от Валентайна, и заключительный свет понимания появляется в его красных и вздутых глазах, мы делаем паузу, наклоняемся, и поворачиваем его голову, чтобы он увидел картинки, размещённые вокруг него. Мы отрываем кусок скотча с его рта и это должно быть больно, но это ерундовая боль, по сравнению с той, которую он чувствовал так долго, что он не издаёт вообще ни звука, не считая медленного свиста воздуха.

"Видишь их?" - говорим мы, тряся его вялый подбородок и поворачивая его голову, чтобы удостовериться, что он видит фотографии. "Видишь, что ты сделал?"

Он смотрит и видит их, и усталая улыбка подрагивает на непокрытой части его лица. "Да", - отвечает он голосом, наполовину заглушённым скотчем и разрушенным петлёй, но всё равно понятно, что он видит.

Теперь надежда ушла, и каждый привкус жизни угасает на его языке, но маленькие и тёплые воспоминания прокрадываются сквозь его вкусовые рецепторы, когда он смотрит на фотографии детей, которых забрал. "Они были… прекрасны”. Его глаза бродят по изображениям долгое время и затем закрываются. "Прекрасны", - говорит он и этого достаточно; мы чувствуем огромную близость к нему сейчас.

"Как и ты", - говорим мы, обратно заклеиваем скотчем его рот, и возвращаемся к работе, погружаясь в заслуженное блаженство, как в кульминацию нашей резкой симфонии, рёв от радостного растущего лунного света, и музыка уносит нас выше и выше до того как в конце, медленно, осторожно, радостно, это придёт к финальному триумфальному аккорду и выбросит всё в тёплую влажную ночь, всё.

Весь гнев, несчастье и напряжённость, всё стеснённое замешательство и разочарование ежедневной бессмысленной жизни, через которую мы вынуждены тащиться только для того, чтобы это случилось, вся мелкая незначительная болтовня для того, чтобы смешаться с тупым человечеством - всё это кончено, оно вздымается и улетает в приветственную темноту - и с этим, плетущимся как потрёпанный и избитый щенок, всем, что могло остаться внутри злой, разорванной оболочки Стива Валентайна.

Пока, Дурашливый клоун.

ГЛАВА 2

Мы мылись и чувствовали, как медленно и устало довольство заползает в наши кости, как мы всегда делали, самодовольная и удовлетворённая лень, когда всё сделано и сделано хорошо с нашей очень счастливой ночной нуждой. Облака отодвинулись и оставили радостное отсвечивание луны, и мы почувствовали себя намного лучше, мы всегда чувствуем себя лучше после этого.

И, может быть, мы не уделяли столько внимания, сколько должны были ночи вокруг нас, так как мы были завернуты в кокон удовлетворения, но мы услышали шум, мягкое и испуганное дыхание, и затем торопливый топот ног. До того, как мы могли сделать что-то, кроме того, как повернуться, топот удалился по направлению к задней двери тёмного дома, и мы слышали, как дверь с шумом закрылась. А мы смогли только последовать за ними, и, погружаясь в тихий ужас, увидеть сквозь дверные жалюзи, как припаркованный у бордюра автомобиль срывается с места и исчезает в темноте. Задние фары вспыхнули - левая болталась под странным углом - мы смогли увидеть, что это была старая Хонда неопределенного темного цвета с большим ржавым пятном на багажнике, которое выглядело словно металлическая родинка. Машина стремительно унеслась из поля зрения, и холодный едкий узел сжался в глубинах нашего желудка: страшная правда сжигала нас изнутри, изливал панику, как кровь из открытой раны.

Нас видели.

Долгую ужасную минуту мы смотрели сквозь дверь, и в голове бесконечно отдавалась одна и та же невозможная мысль. Нас видели. Кто-то пришел неслышно, незаметно, и оно видел нас настоящих, видело, как мы, усталые и довольные, склонялись над полуупакованными останками. И оно, очевидно, видело достаточно, чтобы понять, чем являлись странно выглядевшие куски плоти Валентайна, и, кто бы это ни был, оно умчалось в панике и исчезло в ночи еще до того, как мы успели вздохнуть. Оно видело. Возможно, оно даже видело наше лицо. В любом случае они видело достаточно, чтобы понять, на что смотрит, и убежало прочь в безопасное место, и скорее всего, вызвало полицию. Возможно, оно звонит прямо сейчас, посылая патрульные машины поймать нас и отправить в положенное место, но мы стояли здесь, замороженные, в немом удивленном бездействии и ошарашено глядели туда, где пропали габаритные огни, застряв в глупом непонимании, словно ребенок, который смотрит знакомый мультфильм на иностранном языке. Увидены… И, в конце концов, эта мысль дает нам толчок страха, мы должны побудить нас к действию, переключить на более высокую передачу, и отправить нас на последнюю стадию нашей прогулки, выйти за дверь с еще теплыми останками того, что мы успели сделать за одну чудесную ночь.

Чудесно, мы сделали это вдали от дома и уходим прочь в ночь, и нет никаких звуков преследования. Нет предупреждающих звуков сирен; нет визга шин или треска радио, разрывающих тьму своими угрозами Нисходящей Гибели для Декстера.

И когда я, наконец, выбрался оттуда, напряженный и настороженный, меня охватило тупое оцепенение и снова вернулась ужасающая мысль, которая набегала словно бесконечная череда волн на скалистом пляже.

Нас видели.

Мысль не покинула меня после избавления от остатков - “почему оно не вызвало копов?” Я ехал, поглядывая в зеркало заднего вида, ожидая резкого воя сирен и ослепительной вспышки синего света позади моего бампера. Но никто не приехал даже после того, как я бросил машину Валентайна, забрался в свою машину и осторожно поехал обратно домой. Никто. Я остался на свободе, совсем один, только демоны моего воображения преследовали меня. Это было невозможно - кто-то видел нас за нашей любимой игрой настолько четко, насколько это было возможно. Оно видело тщательно разрезанные кусочки Валентайна, и счастливо-утомленного резчика, стоящего над ними, и оно не захотело взять дифференциальное уравнение для решения этой проблемы - А плюс Б равняется место на Олд Спарки для Декстера, и этот кто-то сбежал с этим умозаключением в прекрасный комфорт и безопасность - но почему оно не вызвало копов?

Это не имело смысла. Это было сумасшедшим, невероятным, невозможным. Я был замечен, и я убежал оттуда без последствий. Я не мог поверить в это, но медленно, постепенно я припарковал свой автомобиль перед моим домом и просто сидел в машине, логика вернулась ко мне после долгих каникул с острова Адреналин, и я сидел, сгорбленный над рулем, и еще раз побеседовал со своим милым разумом.

Все верно. Я был замечен с поличным, и имел полное право ожидать, что я буду немедленно пойман и арестован. Но никто не арестовал меня, и теперь я был дома, избавившись от доказательств, и не оставалось ничего, что могло связать меня с тем счастливым ужасом в заброшенном доме. Кто-то видел меня мельком за работой, да. Но там было слишком темно - вероятно слишком темно для того, чтобы разглядеть мое повернутое боком лицо, тем более за один короткий испуганный взгляд. Не было никакой возможности сопоставить темную фигуру, держащую нож, с реальным человеком, живым или мертвым. По номерному знаку можно будет установить, что машина принадлежит Валентайну, но у меня были основания полагать, что он уже не сможет ничего рассказать. Разве что кому-то придет в голову устроить спиритический сеанс.

И даже если, по невероятному стечению обстоятельств, меня узнают и предъявят чудовищное обвинение, никаких доказательств моей вины не обнаружат. Увидят лишь представителя правоохранительных органов с кристально чистой репутацией, который, держась с достоинством, лишь усмехнется над этим абсурдным обвинением. Абсолютно никто в здравом уме не поверит, что я мог бы сделать что-то подобное, за исключением, конечно, моей личной немезиды, Сержанта Доакса, и у него не было ничего на меня, кроме подозрений, которые он испытывал ко мне, так что это было даже почти утешительно.

Так что же остаётся? Помимо моего темного и частично увиденного лица, что может быть маловероятным поводом для лишения моих амбиций и моей свободы?

Колеса и рычаги щелкнули в моем мозгу, развернулись и выплюнули ответ: “Абсолютно Ничего”. Меня нельзя было связать с какой-то темной фигурой, которую кто-то напуганный видел во тьме заброшенного дома. Это был неизбежный вывод, чистая дедуктивная логика, и не было никакого способа обойти это. Я был дома, свободен, и почти уверен, что так оно и останется. Я сделал очень глубокий вдох, вытер руки о свои штаны, и пошел в свой дом.

Внутри дома было очень тихо, конечно из-за того, что была поздняя ночь. Я услышал звук тихого Ритиного храпа в холле в тот момент, когда я заглянул к Коди и Астор; они спали, не двигаясь, грезя своими маленькими и дикими снами. Дальше спустился вниз по коридору, в свою спальню, где Рита крепко спала, и Лили-Энн, свернувшись калачиком, лежала в своей кроватке - чудесная, невероятная Лили-Энн, годовалый центр моей новой жизни. Я стоял, глядя на нее сверху, удивляясь, как всегда, на мягкое совершенство её лица, миниатюрную красоту ее крошечных пальцев. Лили-Энн, начало хорошего всего, что есть в Декстер Марк II. Я рисковал всем этим сегодняшней ночью. Я был глупым, дико беспечным, и я почти поплатился за это - арест и тюрьма, утеря возможности снова покачать Лили-Энн на своих руках, держать ее руку, когда она попытается сделать свои первые шаги - и, конечно, возможности найти друга, наподобие Валентайна, и поиграть с ним на Темной Площадке.

Я рисковал слишком многим. Я должен залечь на дно и вести обычный образ жизни до тех пор, пока не буду абсолютно уверен в своей безопасности. Я был увиден; я снова обманул эту старую шлюху Юстицию, и я не мог рисковать снова. Я должен отпустить моего Восхитительного Тёмного Пассажира и превратиться в Папочку Декстера - в настоящего меня. Возможно, мне следует навсегда отказаться от своих тёмных забав; неужели я должен подвергаться такому большому риску просто ради того, чтобы заниматься такими ужасно-замечательными вещами? Я услышал приглушенный и удовлетворенный издевательский смешок Темного Пассажира, и он сполз вниз на покой. “Даааа, так и поступи”, - прошипел он с сонным удовлетворением.

Но не сейчас; хотелось бы, чтобы сегодняшняя ночь стала последней; я был увиден. Я лег в кровать и закрыл глаза, но беспокойные мысли снова вернулись в мою голову. Я старался не думать, отогнать эти мысли; я был в безопасности. Меня не могли опознать, и я нигде не оставил улик против меня, и мой разум настоял на том, что я сухим вышел из воды. Все было хорошо, но я до сих пор не мог поверить в это, и я, наконец, уснул тревожным, лишенным сновидений, сном.

Ничего не произошло на работе на следующий день, не было поводов для беспокойства. Все было тихо в криминалистической лаборатории Полицейского Департамента Майами-Дейд, и когда я достиг своего рабочего места, то воспользовался преимуществом утреннего оцепенения для запуска моего компьютера. Тщательная проверка журналов ночных дежурств не выявила поступления никаких безумных звонков с просьбой помощи относительно маньяка с ножом в заброшенном доме. Не было никаких сирен, никто не смотрел на меня, ничего не произошло до сих пор, и, стало быть, не произойдет вообще. Мне не предъявили никаких обвинений - до сих пор.

Логика согласилась с официальной записью; я был в совершенной безопасности. Фактически, Логика напоминала мне об этом бесчисленное кол-во раз в течение следующих нескольких дней, но по некоторым причинам ящеричный отдел мозга (1) не хотел даже слушать.Отвечает за первичные функции организма - дыхание и сердцебиение - и основные эмоции, такие как любовь, ненависть, страх и похоть.Рептильный мозг реагирует инстинктивно, иррационально, чтобы обеспечить выживание организма Я обнаружил себя сгорбленным за своей работой, поднимающего свои плечи против удара, которого никогда не было - и я знал, что его не будет, но я ожидал его, так или иначе. Я проснулся ночью и прислушался к звукам Специальной Группы Реагирования, шаркающей вокруг моего.

И ничего не произошло; не было никаких сирен этой ночью. Ни стука в дверь, ни скрипа тормозов, ни громкоговорителя с требованием выйти с поднятыми руками - ничего из этого. Жизнь двигалась на своих хорошо смазанных колесах, ни одного позыва в голове Декстера, и мне начало казаться, что какой-то жестокий невидимый бог издевается надо мной, насмехается над моей бдительностью и над моими беспочвенными тревогами. Все текло своим чередом, как будто ничего не произошло, или мой Свидетель был занят самосожжением. Но я не мог отделаться от мысли, что что-то придет и заберет меня.

И таким образом, я ждал, и моя нервозность росла. Работа стала болезненным тестом выносливости, сидение дома каждую ночь со своей семьей было досадной обязанностью, и короче, весь смысл жизни с протяжным свистом ушел из жизни Декстера.

Когда давление становится слишком высоким, даже вулканы извергаются лавой, хотя они сделаны из камня. Я сделан из чего не столь твердого, поэтому ничего удивительного, что после трех дней ожидания я, так и не дождавшись удара, дал волю эмоциям.

Рабочий день выдался особенно напряженным, хотя на это не было особых причин. Основным трупами дня были сильно разложившиеся утопленники, скорее всего подросток и мужчина, по-видимому, они были застрелены из крупнокалиберного пистолета. Отдыхающая пара из Огайо нашла их, когда они переехали их на арендованном прогулочном катере. Один из трупов зацепился своей шелковой рубашкой об пропеллер катера, и человек из Акрона получил мини-инфаркт, когда он наклонился очистить винт и увидел гниющее лицо, смотрящее на него из-под пропеллера. Ку-ку: Добро пожаловать в Майами.

Там было много работы для копов и работников судебной экспертизы после определения способа убийства, но жаркий дух товарищества так и не пробился в грудь Декстера. Отвратительный шутки, которые обычно вызывают у меня мой лучший фальшивый смешок, сегодня выглядели похожими на скрип ногтями по школьной доске, и это было жестокой пыткой для моего самоконтроля, мне пришлось молча переносить их идиотский смех на продолжении девяносто минут без передышки. Но даже самое мучительное испытание должно закончиться, и после долгого пребывания в воде в телах не осталось ни капли крови, не было никакой работы для меня, и я, наконец, возвратился на своё рабочее место.

Остаток дня я провел за обычной бумажной работой, ворча на не там расположенные файлы и негодуя от глупых ошибок в других отчетах - когда Грамматика умерла? И когда, наконец, рабочий день подошел к концу, я был уже в своей машине прежде, чем закончился рабочий день.