Принцесса

Потом я часто стала замечать, что мама меня обманывает.

Иной раз, когда глаза вдруг натыкаются на крошечную разодетую принцессу — мечта моего одинокого детства во всем совершенстве своей неисполненности — сердце падает: не привел Господь!

Другой несбыточной мечтой был олень. Принц-Олень, Он выбежал из леса на просеку, по которой мы шли на лыжах, и встал, как вкопанный. Мы тоже остолбенели — он был великолепен! Лучше всех. Лучше резиновой куколки. Лучше маленькой циркачки. Лучше даже Элизабет Тэйлор.

С минуту мы стояли завороженные, глядя друг на друга. Лес тоже замер. Лишь небо плыло, да иней покалывал на елях ослепительной филигранной белизной. И вдруг дедушка набрал в легкие воздух да ка-а-а-а-к свиснет! Олень взметнулся — только его и видели.

Я прорыдала почти всю неделю.

— Мамочка! Я так хочу, чтобы олень жил у нас, в нашей квартире!

— Но доченька! Ему здесь будет очень тесно. Он любит лес, волю. Любит бегать.

— А я бы с ним во дворе гуляла. У-y-y!

Как-то раз я пожаловалась маме на то, что Лена Талочкина не дает мне покататься на качелях.

Доставая с полки какую-то математическую книгу, мама, смеясь, посоветовала:

— А ты ей скажи: «Что ты лезешь, как старая шуба».

В голове у меня сразу же возник образ вытертой шубы, вернее полушубка, принадлежавшего нашей домработнице Дусете. Это была настоящая шкура — старая и облезлая.

— Что ты лезешь, как старая шкура! — выпалила я, когда Лена начала спихивать меня с качелей.

От неожиданного отпора Лена потеряла дар речи. Она посмотрела на меня так, будто видит впервые. Потом резко развернулась и побежала докладывать воспитательнице.

Когда мама пришла меня забирать, воспитательница не преминула выговорить ей за мой выпад.

— Зачем же ты так нагрубила?! — возмущалась мама по дороге домой.

— Ты сама мне так сказала! — оправдывалась я.

— Я тебе сказала «не лезь, как старая шуба». Знаешь, шуба лезет — мех из нее вылезает, как у нашей Дусеты, видела?

— Угу.

— А ты так грубо: «как старая шкура».

— А у Дусеты шуба и есть шкура! — запальчиво отрезала я.

Мама рассмеялась, и мы помирились.

В другой раз, когда вокруг музыкальной работницы, демонстрировавшей новогодние карнавальные маски, образовался кружок из детей, Лена с силой оттолкнула меня, так что я отлетела к стене и больно ударилась головой.

— А ты бы ее толкнула! Что ж так терпеть! — негодовала мама. — Нужно давать сдачи!

Учись за себя постоять!

На следующий день во время гуляния Лена снова начала мне вредить — мешала лепить принцессу из снега. Тогда я встала и пнула ее — легонько, но она поскользнулась, упала и сидела, растерянная, на снегу. Я подошла ближе и неуверенно схватила ее за помпон, потом за шарф. Несмотря на мамино указание я сомневалась, что поступаю правильно.

Вечером я поведала о своем «подвиге» маме:

— И за шарф оттрепала, и за помпон оттрепала.

— Ну, и правильно. Будет знать, как лезть!

Ночью, оставшись одна наедине со своей «победой», я почувствовала себя нехорошо. Вместо принцессы в волшебном замке мне почему-то все время представлялась Лена, беспомощно сидящая на снегу. Но ведь мама сказала, что я поступила правильно. Почему же я плачу? Почему мне так жаль Лену и так стыдно за себя? Зачем я это сделала? Ведь я люблю Лену!

В семь лет Лена с Надей пошли в общеобразовательную школу в нашем дворе, а я — в Мерзляковскую при Консерватории. Вот, пожалуй, и вся наша дружба. Хотя нет. Было еще празднование моего десятилетия. Пригласили девочек из музыкальной. Надя тоже пришла. Она жила в нашем подъезде, и с утра, увидев меня идущей с хлебом из булочной, кинулась поздравлять — о дне рождения знал весь двор. Пришлось пригласить. А вот Лену не позвали. Она пришла сама. В самый разгар праздника, когда бабушка внесла в темную гостиную торт с зажженными свечами. Как выяснилось позже, долго ходила вокруг дома, потом зашла к себе, взяла самую лучшую книгу и просто позвонила к нам в дверь. Все очень удивились, но не выгонять же!

У Лены к тому времени уже произошла трагедия — попал под электричку ее алкоголик-отец.

— Нет, в тот день он был трезвый, — объясняла она девчонкам во дворе.

Дома я никогда не слышала слова «трезвый».

Лена осталась одна — со своей мамой, дворничихой и паспортисткой, великой труженицей нашего двора.

Да, странная дружба. Хотя, по правде говоря, мне и дружить-то было некогда. Я занималась музыкой. Летом уезжала в лагерь или на дачу к папиным родителям, а зимой все свободное время проводила на катке. Новая невоплощенная мечта — стать фигуристкой. «Но кто же будет водить еще и на фигурное катание!» Приходилось ограничиваться телевизионными уроками — Союзными и Международными соревнованиями. А водить действительно стало некому. Дусета вышла замуж и ушла от нас. Дедушка тяжело болел. Мама с папой разошлись. Папа теперь все время жил у своих, в Уланском переулке.

На Новый Год, когда все писали на бумажках желания и потом сжигали их на свече, я загадала, чтобы дедушка поправился, а еще — научиться кататься на коньках змейкой.

Вскоре мне приснился страшный сон — как будто дедушка попал в какой-то серый лабиринтный замок без единого окна и не может оттуда выбраться. Наутро я бросилась к нему — рассказать про сон, но он только отмахнулся:

— Ну, из какого такого дома я не смогу выбраться! Что ты, малыш, успокойся! Если уж я при Сталине выбрался…

В тридцать седьмом дедушка сидел как политический. Я это знала. Но успокоиться не могла.

А летом дедушка умер…

Дедушка был единственным человеком, который знал, что мой пластмассовый пупс мочится во сне. Дедушка был единственным человеком, который знал, что я умею летать. Тело мое становилось легким, и я поднималась к потолку в гостиной, медленно плавала вокруг люстры, а дедушка лежал на диване, погруженный в свои мысли. Иногда с кем-то спорил, с кем-то невидимым, бурно жестикулировал, но всегда время от времени поглядывал на меня. Он видел. Он знал. Если я рассказывала бабушке или маме, они смеялись. Тебе это только приснилось, уверяли они, так что я и сама начала сомневаться. Но дедушка знал. Он задумчиво улыбался, видимо, не считая нужным переубеждать бабушку с мамой.

Мы с мамой едем в электричке после пионерлагеря.

— Дедушка умер. Мы должны беречь бабушку, — медленно произнесла мама.

Звезды пролетали в окнах, как полоумные. Как я смею ехать в этой глупой электричке — такая здоровая, загорелая, когда дедушки уже нет на свете. Дедушка умер, мы должны беречь бабушку, отдавалось у меня в голове.

— Когда твоего дедушку хоронили, у нас было столько машин во дворе! Никогда столько не было, — сказала Надя.

— Одни «Волги», одни «Волги». Даже в садике стояли, — подтвердила Лена.

Так в нашу семью впервые вошла смерть. После смерти дедушки умер папин отец, потом папина мать и… папа. С четким перерывом в два месяца. Мне казалось, следующей буду я. Не могло так кончиться. И то же думала мама — о себе.

В тот день, когда умерла папина мама, мы с папой ходили в театр. Но папа не видел действия на сцене. Он был как будто в забытьи. Когда он отвел меня домой и позвонил своим, бабушки уже не было. Я почувствовала это на пути из театра. Папа тоже почувствовал. И все же, прежде чем уйти от нас, набрал номер.

— Это конец, — сказал он.

Папа умер один, у себя в Уланском. В ту ночь он мне приснился. Он подошел ко мне и сказал:

— Я не умер. Никому не верь.

— Что ты, папа! — испугалась я.

— Ты видела меня мертвым? — словно не слыша, продолжал он.

Я покачала головой.

— Вот и не верь никому.

Наутро нам сообщил его сосед — по телефону. Но мама от меня скрыла. Она только сказала: «Папа — в больнице, в очень тяжелом состоянии».

Вечером я пошла гулять. Звезды пылали низко и яростно. Во дворе какие-то незнакомые девчонки играли в «вышибалы». Меня приняли, но стали издеваться. А я думала: как вы смеете. Может быть, моего отца уже нет в живых.

Я прибежала домой возбужденная, взмокшая.

— Что случилось? — спросила мама.

— Там девчонки сказали, что я… — начала я, задыхаясь.

— Все это такая ерунда, — оборвала меня мама и ушла в комнату.

Через три с половиной года мама снова вышла замуж и родила сына. Когда родился брат, я была уже совсем взрослая. Мне исполнилось четырнадцать с половиной. Я закончила школу. Поступила в училище.

Однажды зимой я возвращалась из концерта в Консерватории. Без шапки. В красивой шубе. С охапкой цветов. Настроение чудесное. Я давно уже жила отдельно от мамы — мой отчим отдал мне свою квартиру. Немного не доехав до дома, я отпустила машину — хотелось пройтись, вдохнуть свежего морозного воздуха, насладиться своим триумфом. Одной. Под ясным звездным небом, таким же торжественным, как Двадцатый Концерт Моцарта. C- moll.

Вот так я и шла, совершенно счастливая, на взлете, без тени усталости. Моцарт! Как мы могли разминуться! Но разминулись мы только во времени. Только во времени.

Переходя небольшую улочку по дороге к дому, я увидела женщину. Она шла слева, будто наперерез. И тоже была без шапки, но… почти совсем лысая и — в потертом пальто. Однако держалась довольно прямо — красивое лицо, знакомые черты… Лена! Лена Талочкина. Принцесса из детского сада, не отрываясь, глядела на меня. Я застыла. Не могла вымолвить ни слова. Потом бросилась к подъезду. Так и не поздоровалась.

Сидя за чаем на кухне, подумала: сколько же лет прошло с того дня рождения? Десять? Нет, миленькая, двадцать. Двадцать прошло.

Накануне моего тридцатилетия я давала концерт в Стокгольме. После концерта меня поджидал знакомый:

— Well, that was marvelous, Princess. But how can you know you're a princess? You've never been anything, but yourself, have you? («Ну, что же, принцесса. Это было превосходно! Хотя тебе, наверное, и в голову не приходит, что ты — принцесса. Ты ведь никогда не была никем, кроме себя самой, верно»?)

Мне тридцать шесть. Я живу в Нью-Йорке. Преподаю в Juliard School of Arts. Концертирую. Этой весной приезжала в Москву. Мама достраивает дачу. Брат закончил Университет. Женился. У него — двухлетний сынишка, мамин первый внук.

— И ты знаешь, кто мне приходил класть на втором этаже пол? Муж Нади Холодовой. Это у нее уже второй муж. И два мальчика. А сама — вся больная, без зубов. Курит. Я была рада, когда она ушла. Знаешь, в ней есть что-то неприятное. А муж у нее славный. И мальчишка чудесный. Она с ним приходила.

Спрашивает: «А у Виктории есть дети?» Я говорю: «Нет, она и не замужем, разошлась». А Лена… Помнишь Лену Талочкину? Умерла она… Несколько лет назад.

Совсем спилась. Каждое утро ходила к метро, чтобы ей налили стакан. Два года в ЛТП лечилась. Только ей это совсем не помогло. Может, это для нее лучше, чем такая жизнь.

Кто? Лена? Умерла? Спилась? Принцесса? Самая главная из всех? Такая красивая, боевая… Я не могла поверить. Потом вспомнила нашу встречу возле моего дома в Москве. Шесть лет назад. Наверное, уже тогда…

К вечеру мама не выдержала и рассказала правду. Лена действительно спилась. Но умерла она не от алкоголизма. Ее избил сожитель. Избил — и уехал на рыбалку. Какое-то время она пролежала у него в квартире. Потом умерла. «Она ведь была такая слабая. Может, это и лучше для нее, чем такая жизнь. Дочку жалко. У нее ведь дочка осталась. Она над ней мудровала, над девочкой! И мать жалко. Несчастная женщина».

Через несколько дней в молочном магазине я столкнулась с матерью Лены.

— Вита! Здравствуй! Ты приехала!?

— Здравствуйте.

— Ну, видела тебя по телевизору, как ты выступала, — прямо Королева. Такое красивое платье! Да и сама… Где же ты теперь живешь?

— В Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке…

А в глазах — вопрос: знаешь — не знаешь? И слезы готовы хлынуть из души.

— Значит, учеба не пропала даром.

— Вся жизнь на это положена.

— Вся жизнь…

Отвернулась. Смотрит в сторону.

— А как девочка?