Принцесса

Принцесса

Ольга Слободкина

(рассказ)

Зачем же было отдавать меня в детский сад! При двух неработающих бабушках и двух домработницах — оба мои дедушки были профессоры. Но родители решили твердо: ребенка надо обобществлять.

Детский сад — моя ненависть с первого вдоха. Как меня тошнило от жуткой смеси запахов общепита и казенного заведения.

Ночью дома я просыпалась, видела в окне крупные гроздья звезд и молила неизвестно Кого (Кто знал, как мне муторно, любил больше, чем мама, сострадал и бесконечно жалел), чтобы ночь никогда не кончалась и утро не наступало никогда.

— Мама! Я хочу, чтобы всегда была ночь и чтобы я всегда была дома! — взвывала я, но мама только посмеивалась, и каждое утро меня снова отводили в детский сад.

Он, кстати, находился в соседнем доме. Перед первым классом, когда мне исполнилось шесть, я вдруг поняла: ничего страшного — вот мой дом, вот я (весело прыгаю через свои резиновые прыгалки — к тому времени я уже научилась играть одна), и меня обязательно заберут. А как же иначе? Но в три года до этого было далеко.

Худющая («Девочка! Втяни животик!» — дразнили меня в Гаграх на пляже, куда мы всей семьей отправлялись в августе. Живот мой при втягивании в буквальном смысле прилипал к спине — мама обижалась и уводила меня), ела плохо, за что воспитательница однажды грубо и неожиданно ткнула меня носом в тарелку, когда я мечтательно над ней застыла — мои мысли витали далеко от каши.

Единственным спасением от детского сада были частые простуды и ангины — тогда я успокаивалась и с удовольствием болела, потом долго выздоравливала и играла в маленькой комнате — дедушкиной и бабушкиной спальне, открывая и соединяя ведущую в нее дверь с дверью на смежной стене — между спальной и гостиной. Получался чудесный маленький домик — мое Царство-Государство, и я в нем — Принцесса, настоящая, не придуманная. Видела я эту принцессу и во сне: она сидела на троне в зеленом сверкающем платье, с длинными белыми волосами и голубыми глазами — и это была я, хоть и смотрела на нее со стороны, изнутри себя самой, какая я была — с короткими каштановыми волосами и карими глазами.

Но это дома. А вот в детском саду все было иначе. Там тоже была принцесса. Звали ее Лена. Лена Талочкина. Она была заводила, она и ее подружка Надя Холодова. У них тоже имелось свое царство-государство — на задах игровой комнаты, около туалета, но меня туда не принимали никогда. А мне так хотелось разделить с ними свое принцесство — по правде, не во сне и не одной в своем домике, который то и дело разоряли входящие в комнаты и закрывающие двери взрослые.

Да, меня не принимали. Если воспитательница уходила посидеть с поварихой на кухне, девочки сооружали себе платья из простыней, но самое волшебство, конечно же, заключалось не в платьях, а в девчоночьем принцессном единении. Их было две, а то и три, и каждая знала, что остальные — тоже принцессы, а то, что я — принцесса, не знал никто. И Лена была красивая-прекрасивая.

— Мама! Меня Лена с Надей в принцессы не принимают…

— В принцессы? И где же они принцесс изображают? — поинтересовалась мама.

— Ну, там, за шкафчиками, около туалета…

Мама смеется:

— Доченька! Ты уже большая девочка, у тебя скоро экзамен по музыке, а ты страдаешь оттого, что тебя в туалетные принцессы не принимают.

Это была правда. Музыке меня начали учить очень рано, когда еще в музыкальную школу не брали. Ко мне приходила учительница из «Мерзляковки», и вот — мой первый экзамен: я буду играть наравне со школьниками.

— А я всю эту комиссию заплюваю, — заявляю я накануне экзамена, когда мама пытается объяснить мне всю ответственность предстоящего дня.

Мама опускает руки, долго смотрит на меня, так что становится страшно. Потом говорит:

— Как нехорошо. Как мне будет стыдно, что у меня такая дочь.

— Ладно, — соглашаюсь я, — тогда я буду играть с ошибками и без оттенков!

Экзамен прошел блестяще. Я совершенно не боялась несмотря на запугивания премудрых взрослых, и сыграла свой этюд и пьесу без ошибок и с оттенками.

Когда настала моя очередь выходить на сцену, я вдруг услышала, как сидящая сзади женщина шепнула другой:

— А где та маленькая девочка, что занимается с Ириной Михайловной частным образом?

В это время моя учительница уже шла по проходу и, взяв меня за руку, повела к роялю.

— Да вот же она, принцесса. С таким бантом! — ответила ей другая.

У меня екнуло сердце.

А вот первое выступление в детском саду прошло иначе. К Новому Году мне задали выучить четверостишие. «Снежинкой» мне быть не позволили — я проболела, и меня не включили в танец.

Выйдя на середину игровой комнаты, я вдохнула, чтобы начать читать, как вдруг воспитательница громко зашипела откуда-то сбоку:

— Стрелецкая! Здравствуй, дедушка Мороз. Ты подарки нам принес.

Я перевела дух и только хотела начать еще раз, как снова услышала сухой горячий шепот воспитательницы:

— Стрелецкая! Ты что забыла?! Здравствуй, дедушка Мороз. Ты подарки нам принес.

Тогда я сделала шаг вперед и выкрикнула — отчетливо и надрывно:

— ВЫ ВСЕ ДУАКИ!

Кроме того, что меня вскоре приняли в подготовительный класс музыкальной школы, произошло еще одно очень важное событие в моей жизни — я влюбилась. Влюбилась страстно, всем сердцем, всем волшебством своей принцессной никому неведомой души.

Мальчика звали Игорь Воронов. Он то и дело подбегал ко мне, показывал что-нибудь атлетическое и спрашивал с издевкой:

— А ты так можешь?

Конечно же, я не могла. Куда мне было мочь. Я только-только начала оправляться от двустороннего воспаления легких.

— Подумаешь, — пожала плечами мама. — А ты сделай ему «кольцо» и его спроси: «А ты так можешь?» Посмотрим тогда.

Однажды, улучив момент, когда группа пробегала за шкафчиками, Игорь, лихо прокрутившись колесом, встал, как вкопанный, и спросил — глаза смеющиеся, огоньки пляшут:

— Ну, можешь так?

И тут я легла животом на ковер и сделала кольцо. Я так старалась, что, кажется, не только коснулась ногами головы, но как будто свернулась в трубочку.

Игорь раскрыл рот. Потом пришел в себя, лег на ковер и… о, ужас! Это было настоящее бревно, негнущееся, скованное. А ведь я любила его больше, чем маму.

— Мама! Я люблю его больше тебя! — словно предательница, призналась я, обнаружив в себе это чувство.

Мама, как всегда, засмеялась:

— А помнишь, как ты маленькая говорила: «Мамочка! Я люблю тебя двумя руками и двумя ногами, головой и всем телом, свежо-свежо-не-мутно!»

Конечно, я помнила. Я так любила маму! Она была самая красивая на свете. То, что есть еще более красивая женщина — Элизабет Тэйлор, я узнала только следующим летом в Крыму на фильме «Синяя птица».

— Мама! Она еще красивее тебя! — изумилась я, когда мы вышли из кинотеатра на свет.

Мама улыбнулась и начала разговаривать с молодым человеком, примкнувшим к нашей компании и, по-видимому, не разделявшим мою точку зрения.

Летом, до августа, меня обычно отправляли с детским садом на дачу. Там у нас был корабль, который Лена быстро прибрала к рукам, превратив его в свой принцессный замок: устраивала балы — девочки танцевали с мальчиками (я стояла в стороне и любовалась: как красиво — такие изящные маленькие пары), а потом — застолье: все делали из песка и глины пирожные, заходили внутрь корабля и изображали, что едят и как это вкусно.

Меня не принимали.

Но вот однажды, когда я играла одна у березок, ко мне подошла маленькая девочка и прошепелявила:

— Севоня — свасьба Плинцессы. Лена Талотькина зенится. Плинесёс цветы, тебя тозе пустют.

Я ужасно обрадовалась и начала набирать красивый букет — колокольчики, травы, куриную слепоту: голубой и желтый мешались с зеленым… Потом лежала на спине и смотрела в небо. Я думала: если долго смотреть в небо, глаза проникнутся голубизной и тоже станут голубыми. Мне так хотелось прийти на свадьбу Принцессы с голубыми глазами, и чтобы Игорь увидел и удивился.

Свадьба была намечена на вечер, и торжество должно было происходить в корабле. Я говорю «в» корабле, а не «на» корабле, потому что корабль этот был, как шатер, то есть все пространство от бортов до мачты было покрыто досками, а внутри вдоль обоих бортов тянулись лавки. В общем, это был игровой домик на время дождя.

Когда я заглянула внутрь, оказалось, что все гости уже в сборе, и мне досталось самое крайнее к выходу место, самое далекое от Лены, от Принцессы, которая сегодня вечером выходила замуж. На лавках сидели одетые во все самое лучшее придворные и пели свадебные гимны собственного сочинения. Весь корабль был украшен травами и цветами. Принцесса сидела на корме, как на троне, недосягаемая в своем принцессном величии, в платье с оборкой, с распущенными волосами, а рядом с ней — Принц… Я не видела его лица, потому что его голова лежала у нее на коленях. Она погладила его по волосам. Я привстала со своего места, чтобы посмотреть, кто это… Глаза Принца были закрыты, он блаженно улыбался.

Это был Игорь Воронов…

Мир пошатнулся.

Пока я подрастала и превращалась из принцессы в пианистку, мама писала диссертацию. Я всегда так ждала ее прихода с работы. Так хотелось почитать что-нибудь вместе — Брэма, сказки Андерсена или «Песнь о купце Калашникове», от которой у меня сжималось сердце и холодели ноги, но вечером мама неизменно садилась за письменный стол, а утром мне снова нужно было идти в детский сад.

— Мамочка! Как же Наде Холодовой хорошо. Папа у нее — слесарь, мама — техник. Они всегда с ней вечером играют. А вы с папой всегда занимаетесь.

Мама смеется:

— А помнишь, как ты маленькая папин ластик называла? — Назимастик. Ты говорила: «Папа назимается — вместо «занимается».

Папа часто покупал у букинистов математические книги и, пока не стирал в них все записи, не приступал к работе. Вот и получился из ластика «назимастик».

— А как он «назимается»? — спрашиваю тебя. А ты говоришь: «Назимастиком».

Когда мы с мамой впервые побывали в цирке, там выступали слоны, и в конце номера на арену выехала девочка на маленьком слоненке — принцесса из моего сна, с длинными белыми волосами и голубыми глазами. Она сделала круг и исчезла за занавесом.

— Мама! Мамочка! Я хочу быть циркачкой! На слоне! Как та девочка! — рыдала я вечером дома.

— Но доченька! В цирке выступают только дети циркачей! — резонно возразила мама.

Я бросилась к папе:

— Папочка! Ну, тогда хоть ты устройся в цирк!

— Что же я буду там делать? — улыбнулся папа. — Я же не акробат.

— Ну, билеты отрывать… или — подковерным, в красной куртке!

Были в моем детстве и другие заветные неосуществленные мечты. Однажды, когда я ждала маму около магазина, я вдруг увидела в магазине девочку — через стекло — она катала на подоконнике крошечную колясочку с настоящими крутящимися колесиками и откидным верхом. В колясочке лежала маленькая резиновая куколка — вся в кружевах, в чепце и под стеганым одеялом. Заметив, как я застыла, не в силах оторвать взгляд от ее сокровища, девочка тут же задрала нос и начала катать с удвоенной силой.

— Мамочка! Купи мне такую колясочку! — бросилась я к маме, как только она вышла из магазина. И куколку с одеялом.

— Хорошо, — пообещала мама.

Через какое-то время у меня появился пластмассовый пупс с негнущимися руками и ногами, нарисованными волосами и туповатым выражением лица. Размерами он сильно превосходил малюсенькую резиновую принцессу и был безо всякой одежды и уж тем более — без одеяла, но бабушка утешила меня:

— Мы все ему сошьем и свяжем.

И верно. Вскоре мой пупс приобрел самодельную одежку — вязаную шапочку, пальтишко и сшитое одеяло, и я, замирая сердцем, сразу же понесла его в детский сад — ведь все девочки давно уже обзавелись «детьми», а я из-за болезней и музыки все еще ходила в «невестах». И вот, у меня — свой, хоть и не совсем такой, как думалось, «ребеночек». Коляски, правда, у него не было, но зато теперь я буду играть вместе со всеми, на выступе дома, где детсадовские «мамы» укладывали спать своих «новорожденных», когда нас выводили на улицу. Не успела я выбрать себе местечко, как Надя Холодова уже содрала с моего драгоценного сыночка и шерстяную шапочку, и шерстяное пальтишко.

— Как же так? — еле сдерживая слезы, выдавила я.

— А-а! Хочешь, чтоб твоей куколке было тепленько, хитренькая какая!

Таков был ее ответ.

Что я могла возразить…

Коляска у меня появилась гораздо позже, летом на даче. Она была большая — деревянная прогулочная коляска, настоящий бассейн без воды для моего малыша, и колеса у нее не крутились, и откидного верха не было.

Когда мне исполнилось пять лет, мы с мамой отдыхали на Рижском взморье. У нашей хозяйки была маленькая дочка. Однажды, когда я играла c ней в саду, а мама зашла взять меня на море, я с горечью воскликнула, указывая на девочку:

— Вот, смотри! Смотри! Она настоящая, живая! А это что?

Я тряхнула пластмассовым пупсом:

— Зацвятшая роза!

— Как-как? Зацвятшая роза? — рассмеялась мама.

И вообще я все детство надоедала маме:

— Ну, купи мне братика или сестричку, пожалуйста!

— У меня даже на шубу денег нет, а ты просишь ребеночка. Они дорогие.

Каково же было мое изумление, когда у маминой подруги тети Сони появился сыночек. Она была очень бедная. Мама говорила, я слышала.

Все прояснилось в пионерлагере после первого класса.

— А ты думала, тебя мама в магазине купила! Эх, ты, чудо в перьях. А еще музыкантша.