Рождественская песнь в прозе (пер. Пушешников)

— Вы тотъ духъ, появленіе котораго было мнѣ предсказано? — спросилъ Скруджъ.

— Да.

Голосъ у духа былъ мягкій, нѣжный и такой тихій, что, казалось, доносился издалека, хотя духъ находился возлѣ самого Скруджа.

— Кто вы? — спросилъ Скруджъ.

— Я духъ минувшаго Рождества.

— Давно минувшаго? — спросилъ Скруджъ, разсматривая его.

— Нѣтъ, твоего послѣдняго.

Можетъ быть, Скруджъ и самъ не зналъ, почему у него явилось странное желаніе видѣть духа въ колпакѣ-гасильникѣ, но онъ все-таки попросилъ духа надѣть колпакъ.

— Какъ! — воскликнулъ духъ. — Ты уже такъ скоро пожелалъ своими бренными руками погасить тотъ свѣтъ, который я распространяю? Тебѣ мало, что ты одинъ изъ тѣхъ рабовъ страстей, ради которыхъ я принужденъ долгіе годы носить этотъ колпакъ, низко надвинувъ его на лобъ?

Скруджъ почтительно отвѣтилъ, что вовсе не хотѣлъ его обидѣть, что онъ никакъ не можетъ понять, какимъ образомъ онъ могъ служить причиной, заставившей духа носить колпакъ. Затѣмъ онъ осмѣлился спросить, что именно привело его сюда?

— Твое благополучіе, — сказалъ духъ. Скруджъ поблагодарилъ, но не могъ удержаться отъ мысли, что спокойно проведенная ночь болѣе способствовала бы этому благополучію. Но Духъ понялъ его мысль, ибо тотчасъ же сказалъ:

— И твое спасеніе.

Сказавъ это, онъ протянулъ свою сильную руку и ласково коснулся Скруджа.

— Встань и слѣдуй за мною.

Скруджъ чувствовалъ, что было бы безполезно сказать что-нибудь въ свое оправданіе, что дурная погода и поздній часъ не годятся для прогулокъ, что въ постели тепло, а термометръ стоитъ ниже нуля, что онъ слишкомъ легко одѣтъ, — въ туфляхъ, шлафрокѣ и ночномъ колпакѣ,- и что онъ не здоровъ. Хотя прикосновеніе духа было нѣжно, какъ прикосновеніе руки женщины, оно однако не допускало сопротивленія. И Скруджъ всталъ, но, увидѣвъ, что духъ направился къ окну, схватилъ его за одежду.

— Я вѣдь смертный, — сказалъ онъ умоляющимъ голосомъ, — и могу упасть.

— Позволь только моей рукѣ прикоснуться къ тебѣ,- сказалъ духъ, кладя свою руку на сердце Скруджа, — и ты будешь внѣ всякой опасности.

Произнеся эти слова, духъ повелъ Скруджа сквозь стѣну, и они очутились за городомъ на дорогѣ, по обѣимъ сторонамъ которой тянулись поля. Городъ исчезъ за ними совершеній безслѣдно, а вмѣстѣ съ нимъ исчезли и туманъ и мракъ. Былъ ясный, холодный зимній денъ, и земля была одѣта снѣжнымъ покровомъ.

— О Боже! — воскликнулъ Скруджъ, всплеснувъ руками и осматриваясь кругомъ. — Здѣсь, въ этомъ мѣстѣ, я родился. Здѣсь я росъ.

Духъ кротко посмотрѣлъ на него. Нѣжное прикосновеніе его, тихое и мимолетное, тронуло старое сердце. Скруджъ ощутилъ тысячу запаховъ въ воздухѣ, изъ которыхъ каждый былъ связанъ съ тысячью мыслей, радостей, заботъ и надеждъ, давно, давно забытыхъ.

— Твои губы дрожать, — сказалъ духъ. — Что такое на твоей щекѣ?

Запинающимся голосомъ Скруджъ проговорилъ, что это прыщикъ, и просилъ духа, вести его туда, куда онъ захочетъ.

— Припоминаешь ли ты эту дорогу? — спросилъ духъ.

— О, да, — съ жаромъ произнесъ Скруджъ. — Я прошелъ бы по ней съ завязанными глазами.

— Странно. Прошло такъ много лѣтъ, а ты еще не забылъ ея, — замѣтилъ духъ. — Идемъ.

Они пошли. Скруджъ узнавалъ каждыя ворота, каждый столбъ, каждое дерево. Вдали показалось маленькое мѣстечко съ церковью, мостомъ и извивами рѣки. Они увидѣли нѣсколько косматыхъ пони, бѣгущихъ рысью по направленію къ нимъ; на пони сидѣли мальчики, которые перекликались съ другими мальчиками, сидѣвшими рядомъ съ фермерами въ большихъ одноколкахъ и телѣжкахъ. Всѣ были веселы и, перекликаясь, наполняли звонкими голосами и смѣхомъ широкій просторъ полей.

— Это только тѣни прошлаго, — сказалъ духъ. — Они не видятъ и не слышатъ насъ.

Когда веселые путешественники приблизились, Скруджъ сталъ узнавать и каждаго изъ нихъ называть по имени. Почему онъ былъ такъ несказанно радъ, видя ихъ, почему блестѣли его холодные глаза, а сердце такъ сильно билось? Почему сердце наполнилось умиленіемъ, когда онъ слышалъ, какъ они поздравляли другъ друга съ праздникомъ, разставаясь на перекресткахъ и разъѣзжаясь въ разныя стороны? Что за дѣло было Скруджу до веселаго Рождества? Прочь эти веселые праздники! Какую пользу они принесли ему?

— Школа еще не совсѣмъ опустѣла, — сказалъ духъ. — Тамъ есть заброшенный, одинокій ребенокъ.

Скруджъ сказалъ, что знаетъ это, — и зарыдалъ.

Они ввернули съ большой дороги на хорошо памятную ему тропу и скоро приблизились къ дому изъ потемнѣвшихъ красныхъ кирпичей съ небольшимъ куполомъ и колоколомъ въ немъ, съ флюгеромъ на крышѣ. Это былъ большой, но уже начавшій приходить въ упадокъ домъ. Стѣны обширныхъ заброшенныхъ службъ были сыры и покрыты мхомъ, окна разбиты и ворота полуразрушены временемъ. Куры кудахтали и расхаживали въ конюшняхъ, каретные сараи и навѣсы заростали травой. Внутри дома также не было прежней роскоши; войдя въ мрачныя сѣни сквозь открытыя двери, они увидѣли много комнатъ, пустыхъ и холодныхъ, съ обломками мебели. Затхлый запахъ сырости и земли носился въ воздухѣ, все говорило о томъ, что обитатели дома часто не досыпаютъ, встаютъ еще при свѣчахъ и живутъ впроголодь.

Духъ и Скруджъ прошли черезъ сѣни къ дверямъ во вторую половину дома. Она открылась, и ихъ взорамъ представилась длинная печальная комната, которая, отъ стоявшихъ въ ней простыхъ еловыхъ партъ, казалась еще пустыннѣе. На одной, изъ партъ, около слабаго огонька, сидѣлъ одинокій мальчикъ и читалъ. Скруджъ опустился на скамью и, узнавъ въ этомъ бѣдномъ и забытомъ ребенкѣ самого себя, заплакалъ.

Таинственное эхо въ домѣ, пискъ и возня мыши за деревянной обшивкой стѣнъ, капанье капель изъ оттаявшаго жолба, вздохи безлистаго тополя, лѣнивый скрипъ качающейся дверіи въ пустомъ амбарѣ и потрескиваніе въ каминѣ — все это отзывалось въ сердцѣ Скруджа и вызывало слезы.

Духъ, прикоснувшись къ нему, показалъ на его двойника, — маленькаго мальчика, погруженнаго въ чтеніе. Внезапно за окномъ появился кто-то въ одеждѣ чужестранца, явственно, точно живой, съ топоромъ, засунутымъ за поясъ, ведущій осла, нагруженнаго дровами.

— Это Али-баба! — воскликнулъ Скруджъ въ восторгѣ. — Добрый, старый, честный Али-баба, я узнаю его. Да! Да! Какъ-то на Рождествѣ, когда вотъ этотъ забытый мальчикъ оставался здѣсь одинъ, онъ, Али-баба, явился передъ нимъ впервые точно въ такомъ же видѣ, какъ теперь. Бѣдный мальчикъ! А вотъ и Валентинъ, — сказалъ Скруджъ, — и дикій брать его Орзонъ, вотъ они! А какъ зовутъ того, котораго, соннаго, въ одномъ бѣльѣ, перенесли къ воротамъ Дамаска? Развѣ ты не видалъ его? А слуга султана, котораго духи перевернули внизъ головой, — вонъ и онъ стоитъ на головѣ! Подѣломъ ему! Не женись на принцессѣ!

Какъ удивились бы коллеги Скруджа, услышавъ его, увидѣвъ его оживленное лицо, всю серьезность своего характера, расточающаго на такіе пустые предметы и говорящаго совсѣмъ необычнымъ голосомъ, голосомъ, похожимъ и на смѣхъ и на крикъ.

— А вотъ и попугай! — воскликнулъ Скруджъ, — зеленое туловище, желтый хвостъ и на макушкѣ хохолъ, похожій на листъ салата! Бѣдный Робинзонъ Крузо, какъ онъ назвалъ Робинзона, когда тотъ возвратился домой, послѣ плаванія вокругъ острова. «Бѣдный Робинзонъ Крузо. — Гдѣ былъ ты, Робинзонъ Крузо?» Робинзонъ думалъ, что слышитъ это во снѣ, но, какъ извѣстно, кричалъ попугай. А вотъ и Пятница, спасая свою жизнь, бѣжитъ къ маленькой бухтѣ! Голла! Гопъ! Голла!

Затѣмъ, съ быстротой, совсѣмъ несвойственной его характеру, Скруджъ перебилъ самого себя, съ грустью о самомъ себѣ воскликнулъ: «Бѣдный мальчикъ!» — и снова заплакалъ.

— Мнѣ хочется, — пробормоталъ Скруджъ, отирая обшлагомъ глаза, закладывая руки въ карманы и осматриваясь, — мнѣ хочется… но нѣтъ, уже слишкомъ поздно…

— Въ чемъ дѣло? — спросилъ духъ.

— Такъ, — отвѣчалъ Скруджъ. — Ничего. Прошлымъ вечеромъ къ моей двери приходилъ какой-то мальчикъ и пѣлъ, такъ вотъ мнѣ хотѣлось дать ему что-нибудь… Вотъ и все…

Духъ задумчиво улыбкулся, махнулъ рукой и сказалъ: «Идемъ, взглянемъ на другой праздникъ!»

При этихъ словахъ двойникъ. Скруджа увеличился, а комната сдѣлалась темнѣе и грязнѣе; обшивка ея потрескалась, окна покосились, съ потолка посыпалась штукатурка, обнаруживая голыя дранки. Но какъ это случилось, Скруджъ зналъ не лучше насъ съ вами. Однако онъ зналъ, что это такъ и должно быть, — чтобы онъ снова остался одинъ, а другіе мальчики ушли домой съ радостно встрѣчать праздникъ.

Онъ ужи не читалъ, но уныло ходилъ взадъ и впередъ. Посмотрѣвъ на духа, Скруджъ печально покачалъ головой и безпокойно взглянулъ на дверь.

Дверь растворилась, и маленькая дѣвочка, гораздо меньше мальчика, вбѣжала въ комнату и, обвивъ его шею рученками, осыпая его поцѣлуями, называла его милымъ, дорогимъ братомъ.

— Я пришла за тобою, милый брать, — сказала она. — Мы вмѣстѣ поѣдемъ домой, — говорила она, хлопая маленькими ручками и присѣдая отъ смѣха. — Я пріѣхала, чтобы взять тебя домой, домой, мой!

— Домой, моя маленькая Фанни? — воскликнулъ мальчикъ.

— Да, — сказала въ восторгѣ дѣвочка. — Домой навсегда, навсегда! Папа сталъ гораздо добрѣе, чѣмъ прежде, и у насъ дома, какъ въ раю. Однажды вечеромъ, когда я должна была, идти спать, онъ говорилъ со мною такъ ласково, что я осмѣлилась попросить его послать меня за тобой въ повозкѣ. Онъ отвѣтилъ: Хорошо, — и послалъ меня за тобою въ повозкѣ. Ты теперь будешь настоящій мужчина, — сказала дѣвочка, раскрывая глаза, — и никогда не вернешься сюда. Мы будемъ веселиться вмѣстѣ на праздникахъ.

— Ты говоришь совсѣмъ, какъ взрослая, моя маленькая Фанни, — воскликнулъ мальчикъ.

Она захлопала въ ладоши, засмѣялась, стараясь достать до его головы, приподнялась на цыпочки, обняла его и снова засмѣялась. Затѣмъ, съ дѣтской настойчивостью, она стала тащить его къ двери, и онъ, не сопротивляясь, послѣдовалъ за нею.

Какой-то страшный голосъ послышался въ сѣняхъ: «Снесите внизъ сундукъ Скруджа». Появился самъ школьный учитель, который, посмотрѣвъ сухо и снисходительно на Скруджа, привелъ его въ большое смущеніе пожатіемъ руки. Затѣмъ онъ повелъ его вмѣстѣ съ сестрой въ холодную комнату, напоминающую старый колодезь, гдѣ на стѣнѣ висѣли ландкарты, а земной и небесный глобусы, стоявшіе на окнахъ и обледенѣвшіе, блестѣли, точно натертые воскомъ. Поставивъ на столъ графинъ очень легкаго вина, положивъ кусокъ очень тяжелаго пирога, онъ предложилъ дѣтямъ полакомиться. А худощаваго слугу онъ послалъ предложить стаканъ этого вина извозчику, который поблагодарилъ и сказалъ, что если это вино то самое, которое онъ пилъ въ прошлый разъ, то онъ отказывается отъ него. Между тѣмъ чемоданъ Скруджа былъ привязанъ къ крышѣ экипажа, и дѣти, радостно простясь съ учителемъ, сѣли и поѣхали; быстро вертѣвшіяся колеса сбивали иней и снѣгъ съ темной зелени деревьевъ.

— Она всегда была маленькимъ, хрупкимъ существомъ, которое могло убить дуновеніе вѣтра, — сказалъ духъ. — Но у нея было большое сердце!

— Да, это правда, — воскликнулъ Скруджъ. — Ты правъ. Я не отрицаю этого, духъ. Нѣтъ, Боже меня сохрани!

— Она была замужемъ, — сказалъ духъ, — и, кажется, у нея были дѣти.

— Одинъ ребенокъ, — сказалъ Скруджъ.

— Да, твой племянникъ, — сказалъ духъ. Скруджъ смутился; и кратко отвѣтилъ: «да».

Прошло не болѣе мгновенія съ тѣхъ поръ, какъ они оставили школу, но они уже очутились въ самыхъ бойкихъ улицахъ города, гдѣ, какъ призраки, двигались прохожіе, ѣхали телѣжки и кареты, перебивая путь другъ у друга, — въ самой сутолокѣ большого города. По убранству лавокъ было видно, что наступило Рождество. Былъ вечеръ, и улицы были ярко освѣщены. Духъ остановился у двери какого-то магазина и спросилъ Скруджа, знаетъ ли онъ это мѣсто?

— Еще бы, — сказалъ Скруджъ. — Развѣ не здѣсь я учился?

Они вошли. При видѣ стараго господина въ парикѣ, сидящаго за высокимъ бюро, который, будь онъ выше на два дюйма, стукался бы головой о потолокъ, Скруджъ, въ сильномъ волненіи, закричалъ:

— О, да это самъ старикъ Феззивигъ! Самь Феззивигъ воскресъ изъ мертвыхъ!

Старикъ Феззивигъ положилъ перо и посмотрѣлъ на часы, — часы показывали семь. Онъ потеръ руки, оправилъ широкій жилетъ, засмѣялся, трясясь всѣмъ тѣломъ и крикнулъ плавнымъ, звучнымъ, сдобнымъ, но пріятнымъ и веселымъ голосомъ.

— Эй, вы, тамъ! Эбензаръ! Дикъ!

Двойникъ Скруджа, молодой человѣкъ, живо явился, въ сопровожденіи товарища, на зовъ.

— Такъ и есть, — Дикъ Вилкинсъ, — сказалъ Скруджъ духу. — Это онъ. Дикъ очень любилъ меня. Дикъ, голубчикъ! Боже мой!

— Эй, вы, молодцы! — сказалъ Феззивигъ. — Шабашъ! На сегодня довольно! Вѣдь сегодня сочельникъ, Дикъ! Рождество завтра, Эбензаръ! Запирай ставни! — вскричалъ старикъ Феззивигъ, громко хлопнувъ въ ладоши. — Мигомъ! Живо!

Трудно себѣ представить ту стремительность, съ какою друзья бросились на улицу за ставнями. Вы не успѣли бы сказать: разъ, два, три, какъ уже ставни были на своихъ мѣстахъ, вы не дошли бы еще до шести, какъ ужь были заложены болты, вы не досчитали бы до двѣнадцати, какъ молодцы уже вернулись въ контору, дыша, точно скаковыя лошади.

— Ну! — закричалъ Феззивигъ, съ удивительной ловкостью соскакивая со стула возлѣ высокой конторки. — Убирайте все прочь, чтобы было какъ можно больше простора. Гопъ! Годъ, Дикъ! Живѣй, Эбензаръ!

Все долой! Все было сдѣлано въ одно мгновеніе. Все, что возможно, было мгновенно убрано и исчезло съ глазъ долой. Полъ былъ подметенъ и политъ водой, лампы оправлены, въ каминъ подброшенъ уголь, и магазинъ сталъ уютенъ, тепелъ и сухъ, точно бальный залъ

Пришелъ скрипачъ съ нотами, устроился за конторкой и загудѣлъ, какъ полсотня разстроенныхъ желудковъ. Пришла мистриссъ Феззивигъ, сплошная добродушная улыбка. Пришли три дѣвицы Феззивигъ, цвѣтущія и хорошенькія. Пришли шесть юныхъ вздыхателей съ разбитыми сердцами. Пришли всѣ молодые люди и женщины, служившіе у Феззивига. Пришла служанка со своимъ двоюроднымъ братомъ, булочникомъ. Пришла кухарка съ молочникомъ, закадычнымъ пріятелемъ ея брата. Пришелъ мальчишка, живущій въ домѣ черезъ улицу, котораго, какъ думали; хозяинъ держалъ впроголодь. Мальчишка старался спрятаться за дѣвочку изъ сосѣдняго дома, уши которой доказывали, что хозяйка любила драть ихъ. Всѣ вошли другъ за другомъ — одни застѣнчиво, другіе смѣло, одни — ловко, другіе неуклюже; одни толкая, другіе таща другъ друга; но всѣ, какъ никакъ, все-таки вошли. И всѣ разомъ всѣ двадцать паръ, пустились танцовать, выступая впередъ, отступая назадъ, продѣлывая, пара за парой, самыя разнообразныя фигуры. Наконецъ, старикъ Феззивигъ захлопалъ въ ладоши и, желая остановить танецъ, воскликнулъ: «Ловко! Молодцы!» Скрипачъ погрузилъ разгоряченное лицо въ кружку портера, предназначенную для него. Потомъ, пренебрегая отдыхомъ, онъ снова появился на своемъ мѣстѣ и тотчасъ же началъ играть, хотя желающихъ танцовать еще не было, — съ такимъ видомъ, точно прежняго истомленнаго скрипача отнесли домой на ставнѣ, а это былъ новый, рѣшившійся или превзойти того, или погибнуть.

Потомъ опять были танцы, дальше игра въ фанты и опять танцы. Напослѣдокъ подали пирожное, глинтвейнъ, большой кусокъ холоднаго ростбифа, кусокъ холодной вареной говядины, пирожки и пиво, пиво… Но главный эффектъ вечера былъ послѣ жаркаго и вареной говядины, когда скрипачъ (хитрая бестія, — онъ зналъ дѣло гораздо лучше насъ съ вами!) ударилъ «Сэръ Роджеръ де-Коверли». Тутъ старикъ Феззивигъ съ мистриссъ Феззивигъ выступили впередъ, приготовляясь начать танецъ, и притомъ первой парой; но вѣдь это не шутка! Вѣдь приходилось танцовать съ двадцатью тремя-четырьмя парами, — и съ народомъ, который вовсе не намѣревался шутить, съ народомъ, который хотѣлъ пуститься въ плясъ во всю, а не прохаживаться.

На если бы ихъ было вдвое болѣе, вчетверо даже; все-таки старшій Феззивигъ и мистриссъ Феззивигъ были бы на высотѣ своей задачи. Мистриссъ Феззивигъ была достойной партнершей своего мужа во всѣхъ отношеніяхъ. Если же эта похвала, не достаточна, скажите мнѣ болѣе высокую, и я охотно употреблю ее. Положительно какой-то свѣтъ брызгалъ отъ икръ Феззивига! Они сверкали во всякой фигурѣ танца. Въ какой нибудь одинъ моментъ вы ни за что не угадали бы, что будетъ въ слѣдующій! И когда старикъ Феззивигъ и мистриссъ Феззивигъ продѣлали всѣ па: «впередъ, назадъ, обѣ руки вашему партнеру, поклонъ, реверансъ, штопоръ, продѣваніе нитки въ иголку, и назадъ, на свое мѣсто», — Феззивигъ подпрыгнулъ такъ, что, казалось, его ноги мигнули, и сталъ какъ вкопанный.

Когда часы пробили одиннадцать, семейный балъ кончился, мистеръ Феззивигъ съ супругой заняли мѣста по обѣимъ сторонамъ двери, и, пожимая руки выходившимъ гостямъ, желали имъ весело провести праздникъ. Когда всѣ, кромѣ двухъ учениковъ, ушли, хозяева точно такъ же простились и съ ними. Веселые голоса замерли, и юноши разошлись по своимъ кроватямъ въ задней комнатѣ.

Все это время Скруджъ велъ себя какъ человѣкъ, который не въ своемъ разсудкѣ. Его душа была погружена въ созерцаніе своего двойника. Онъ смотрѣлъ, вспоминалъ, радовался всему и испытывалъ странное возбужденіе. И только теперь, когда ясныя лица его двойника и Дика отвернулись отъ него, онъ вспомнилъ про духа и почувствовалъ, что духъ смотритъ прямо на него и что на головѣ его горитъ яркій свѣтъ.

— Какъ мало надо для того, чтобы заслужить благодарность этихъ глупцовъ, — сказалъ духъ.

— Мало! — повторилъ Скруджъ.

Духъ знакомъ заставилъ Скруджа прислушаться къ разговору двухъ учениковъ, которые отъ всей души расточали похвалы и благодарности Феззивигу. И, когда Скруджъ послушалъ, духъ сказалъ:

— Ну, не такъ ли? Истратилъ онъ нѣсколько фунтовъ, ну, быть можетъ, три, четыре фунта… Неужели этого достаточно, чтобы заслужить такія похвалы?

— Не въ этомъ дѣло, — сказалъ Скруджъ, задѣтый за живое его словами, и невольно говоря своимъ прежнимъ юношескимъ тономъ. — Не въ этомъ дѣло, духъ. Въ его власти сдѣлать насъ счастливыми или несчастными, нашу службу — радостнымъ или несчастнымъ бременемъ, наслажденіемъ или тяжелымъ трудомъ. Допустимъ, что его власть заключается въ какомъ-либо словѣ или взглядѣ — вещахъ столь ничтожныхъ, незначительныхъ и неуловимыхъ, — но такъ что же? Счастье, которое онъ даетъ, такъ велико, что равняется стоимости цѣлаго состоянія.

Онъ почувствовалъ взглядъ духа и остановился.

— Что такое? — спросилъ духъ.

— Ничего особеннаго, — сказалъ Скруджъ.

— Какъ будто что-то случилось съ вами, — настаивалъ духъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Скруджъ. — Нѣтъ, мнѣ бы хотѣлось сказать теперь два-три слова моему писцу. Вотъ и все.

Когда онъ говорилъ это, его двойникъ загасилъ лампы, и Скруджъ и духъ опять очутились подъ открытымъ небомъ.

— У меня остается мало времени, — замѣтилъ духъ. — Скорѣе!

Слова эти не относились ни къ Скруджу, ни къ кому-либо другому, кого могъ видѣть духъ, но дѣйствіе ихъ тотчасъ же сказалось, — Скруджъ снова увидѣлъ своего двойника. Теперь онъ былъ старше, въ самомъ расцвѣтѣ лѣтъ. Черты его лица не были еще такъ жестки и грубы, какъ въ послѣдніе годы, но лицо уже носило признаки заботъ и скупости. Глаза его бѣгали безпокойно и жадно, что говорило о глубоко вкоренившейся страсти, которая пойдетъ далеко въ своемъ развитіи.

Онъ былъ не одинъ, онъ сидѣлъ рядомъ съ красивой молодой дѣвушкой въ траурѣ. На глазахъ ея стояли слезы, блестѣвшіе въ сіяніи, исходившемъ отъ духа минувшаго Рождества.

— Пустяки, — сказала она тихо и нѣжно. — Пустяки, — для васъ-то. Другой кумиръ вытѣснилъ меня изъ вашего сердца. И если въ будущемъ онъ дастъ вамъ утѣшеніе и радость, что постаралась бы сдѣлать и я, мнѣ нѣтъ причинъ роптать.

— Какой же это кумиръ? — спросилъ Скруджъ.

— Деньги.

— Въ вашихъ словахъ безпристрастный приговоръ свѣта! Такова людская правда! — сказалъ онъ. — Ничто не порицается такъ сурово, какъ бѣдность, и вмѣстѣ съ тѣмъ ничто такъ безпощадно не осуждается, какъ стремленіе къ наживѣ.

— Вы ужъ слишкомъ боитесь свѣта, — отвѣтила она кротко. — Всѣ ваши другія надежды потонули въ желаніи избѣжать низкихъ упрековъ этого свѣта. Я видѣла, какъ всѣ ваши благородныя стремленія отпадали одно за другимъ, пока страсть къ наживѣ не поглотила васъ окончательно. Развѣ это не правда?

— Что же изъ того? — возразилъ онъ. — Что же изъ того, что я сдѣлался гораздо умнѣе? Развѣ я перемѣнился по отношенію къ вамъ?

Она покачала головой.

— Перемѣнился?

— Союзъ нашъ былъ заключенъ давно. Въ тѣ дни мы оба были молоды, всѣмъ довольны и надѣялись совмѣстнымъ трудомъ улучшить со временемъ наше матеріальное положеніе. Но вы перемѣнились. Въ то время вы были другимъ.

— Я былъ-тогда мальчишкой, — сказалъ Скруджъ съ нетерпѣніемъ.

— Ваше собственное чувство подсказываетъ вамъ, что вы были не такимъ, какъ теперь, — отвѣтила она. — Я же осталась такою же, какъ прежде. То, что сулило счастье, когда мы любили другъ друга, теперь, когда мы чужды другъ другу, предвѣщаетъ горе. Какъ часто, съ какою болью въ сердцѣ я думала объ этомъ! Скажу одно: я уже все обдумала и рѣшила освободитъ васъ отъ вашего слова.

— Развѣ я просилъ этого?

— Словами? Нѣтъ. Никогда.