Рождественская песнь в прозе (пер. Пушешников)

— Вздоръ все это! — сказалъ Скруджъ и, пройдясь по комнатѣ взадъ и впередъ, снова сѣлъ. Откинувъ голову на спинку стула, онъ случайно взглянулъ на старый, остававшійся безъ употребленія колокольчикъ, предназначенный неизвѣстно для какой цѣли и проведенный въ комнату въ верхнемъ этажѣ дома. Смотря на него Скруджъ съ безграничнымъ удивленіемъ и необъяснимымъ ужасомъ замѣтилъ, что колокольчикъ началъ качаться. Сначала онъ качался такъ тихо, что звука почти не было, но потомъ зазвонилъ громче, и тотчасъ же къ нему присоединились всѣ колокольчики въ домѣ.

Быть можетъ, звонъ длился и не болѣе минуты, но Скруджу эта минута показалась часомъ. Колокольчики замолкли всѣ сразу, а вслѣдъ за ними откуда-то изъ глубины послышался шумъ, подобный лязгу тяжелой цѣпи, которую тащили по бочкамъ въ винномъ погребѣ. Скруджъ тотчасъ же припомнилъ тѣ разсказы, въ которыхъ говорилось, что въ тѣхъ домахъ, гдѣ водится нечистая сила, появленію духовъ сопутствуетъ лязгъ влекомыхъ цѣпей.

Дверь погреба распахнулась съ глухимъ шумомъ настежь, и Скруджъ услышалъ, какъ подземный шумъ, усиливаясь, поднимался вверхъ по лѣстницѣ, прямо по направленію къ его двери.

— Все это вздоръ! — сказалъ Скруджъ. — Я не вѣрю въ эту чертовщину.

Однако онъ даже измѣнился зъ лицѣ, когда духъ, пройдя сквозь тяжелую дверь, очутился въ комнатѣ передъ его глазами.

При его появленіи едва тлѣвшій огонекъ подпрыгнулъ, какъ будто хотѣлъ воскликнуть: «Я знаю его! Это духъ Марли!» И точно — это было его лицо, самъ Марли со своей косичкой, въ своемъ обычномъ жилетѣ, узкихъ брюкахъ и сапогахъ, съ торчащими кисточками, которыя шевелились такъ же, какъ его косичка, полы сюртука и волосы на головѣ. Цѣпь, которую онъ влачилъ за собою, опоясывала его. Она была длинна и извивалась какъ хвостъ. Скруджъ хорошо замѣтилъ, что она была сдѣлана изъ денежныхъ ящиковъ, ключей, висячихъ замковъ, счетныхъ книгъ, разныхъ документовъ и тяжелыхъ стальныхъ кошельковъ. Тѣло призрака было прозрачно, и Скруджъ, зорко приглядясь къ нему, могъ видѣть сквозь жилетъ двѣ пуговицы сзади на сюртукѣ.

Скруджъ часто слышалъ, какъ говорили, что у Марли нѣтъ ничего внутри, но донынѣ онъ не вѣрилъ этому. Не повѣрилъ даже и теперь, хотя духъ былъ прозраченъ и стоялъ передъ, нимъ. Что-то леденящее, чувствовалъ онъ, исходило отъ его мертвыхъ глазъ. Однако онъ хорошо замѣтилъ то, чего не замѣчалъ раньше, — ткань платка въ складкахъ, окутывавшаго его голову, и подбородокъ. Но все еще не довѣряя своимъ чувствамъ, онъ пытался бороться съ ними.

— Что вамъ отъ меня нужно? — сказалѣ Скруджъ ѣдко и холодно какъ всегда. — Чего вы хотите?

— Многаго! — отвѣтилъ голосъ, голосъ самого Марли.

— Кто вы?

— Спросите лучше, кто я былъ?

— Кто вы были? — сказалъ Скруджъ громче. — Для духа вы слишкомъ требовательны. (Скруджъ хотѣлъ было употребитъ выраженіе «придирчивы», какъ болѣе подходящее).

— При жизни я былъ вашимъ компаньономъ, Яковомъ Марли.

— Но, можетъ быть, вы сядете? — спросилъ Скруджъ, во всѣ глаза глядя на него.

— Могу и сѣсть.

— Пожалуйста.

Скруджъ сказалъ это, чтобы узнать, будетъ ли въ состояніи призракъ сѣсть; онъ чувствовалъ. что въ противномъ случаѣ предстояло бы трудное объясненіе.

Но духъ сѣлъ съ другой стороны камина съ такимъ видомъ, какъ будто дѣлалъ это постоянно.

— Вы не вѣрите въ меня? — сяросилъ духъ.

— Не вѣрю, — сказалъ Скруджъ.

— Какого же иного доказательства, помимо вашихъ чувствъ, вы хотите, чтобы убѣдиться въ моемъ существованіи?

— Не знаю, — сказалъ Скруджъ.

— Почему же вы сомнѣваетесь въ своихъ чувствахъ?

— Потому, — сказалъ Скруджъ, — что всякій пустякъ дѣйствуетъ на нихъ. Маленькое разстройство желудка — и они уже обманываютъ. Можетъ быть, и вы — просто недоваренный кусокъ мяса, немножко горчицы, ломтикъ сыра, гнилая картофелина. Дѣло-то, можетъ быть, скорѣе сводится къ какому-нибудь соусу, чѣмъ къ могилѣ.

Скруджъ совсѣмъ не любилъ шутокъ, и въ данный моментъ ему нисколько не было весело, но онъ шутилъ для того, чтобы такимъ путемъ отвлечь свое вниманіе и подавить страхъ, ибо даже самый голосъ духа заставлялъ его дрожать до мозга костей. Для него было невыразимой мукой просидѣть молча, хотя бы одно мгновеніе, смотря въ эти стеклянные, неподвижные глаза.

Но всего ужаснѣе была адская атмосфера, окружавшая призракъ. Хотя Скруджъ и не чувствовалъ ея, но ему было видно, какъ у духа, сидѣвшаго совершенно недодвижно, колебались точно подъ дуновеніемъ горячаго пара изъ печки, волосы, полы сюртука, косичка.

— Видите ли вы эту зубочистку, — сказалъ Скруджъ, быстро возвращаясь къ нападенію, побуждаемый тѣми же чувствами, и желая хоть на мгновеные отвратитъ отъ себя взглядъ призрака.

— Да, — отвѣтилъ призракъ…

— Но вы однажо не смотрите на нее, — сказалъ Скруджъ.

— Да, не смотрю, но вижу.

— Отлично, — сказалъ Скруджъ. — Такъ вотъ, стоитъ мнѣ проглотить ее и всю жизнь меня будетъ преслѣдовать легіонъ демоновъ, — плодъ моего воображенія. Вздоръ! Повторяю, что всѣ это вздоръ!

При этихъ словахъ духъ испустилъ такой страшный вопль и потрясъ цѣпью съ такимъ заунывнымъ звономъ, что Скруджъ едва удержался на стулѣ и чуть не упалъ въ обморокъ. Но ужасъ его еще болѣе усилился, когда духъ снялъ съ своей головы и подбородка повязку, точно въ комнатахъ было слишкомъ жарко, и его нижняя челюсть отвалилась на грудь.

Закрывъ лицо руками, Скруджъ упалъ на колѣни:

— Пощади меня, страшный призракъ! Зачѣмъ ты тревожишь меня?

— Рабъ суеты земной, человѣкъ, — воскликнулъ духъ, — вѣришь ли ты въ меня?

— Вѣрю, — сказалъ Скруджъ. — Я долженъ вѣрить. Но зачѣмъ духи блуждаютъ по землѣ? Зачѣмъ они являются мнѣ?

— Такъ должно быть, — возразилъ призракъ, — духъ, живущій въ каждомъ человѣкѣ, если этотъ духъ былъ скрытъ при жизни, осужденъ скитаться послѣ смерти среди своихъ близкихъ и друзей и — увы! — созерцать то невозвратно потерянное, что могло дать ему счастье.

И тутъ призракъ снова испустилъ вопль и потрясъ цѣпью, ломая свои безтѣлесныя руки.

— Вы въ цѣпяхъ, — сказалъ Скруджъ, дрожа. — Скажите, почему?

— Я ношу цѣпь, которую сковалъ при жизни, — отвѣтилъ духъ. — Я ковалъ ее звено за звеномъ, ярдъ за ярдомъ. Я ношу ее не своему доброму желанію. Неужели ея устройство удивляетъ тебя?

Скруджъ дрожалъ все сильнѣе и сильнѣе.

— Развѣ ты не желалъ бы знать длину и тяжесть цѣпи, которую ты носишь, — продолжалъ духъ. — Она была длинна и тяжела семъ лѣтъ тому назадъ, но съ тѣхъ поръ сдѣлалась значительно длиннѣе. Она очень тяжела.

Скруджъ посмотрѣлъ вокругъ себя, нѣтъ ли и на немъ железнаго каната въ пятьдесять или шестьдесятъ саженъ, но ничего не увидѣлъ.

— Яковъ, — воскликнулъ онъ. — Старый Яковъ Марли! Скажи мнѣ что-нибудь въ утѣшеніе, Яковъ!

— Это не въ моей власти, — отвѣтилъ духъ. — Утѣшеніе дается не такимъ людямъ, какъ ты, и исходитъ отъ вѣстниковъ иной страны, Эбензаръ Скруджъ! Я же не могу сказать и того, что хотилъ бы сказать. Мнѣ позволено очень немногое. Я не могу отдыхать, медлить, оставаться на одномъ и томъ же мѣстѣ. Замѣть, что во время моей земной жизни я даже мысленно не перступалъ границы нашей мѣняльной норы, оставаясь безучастнымъ ко всему, что было внѣ ея. Теперь же передо мной лежить утомительный путь.

Всякій разъ, какъ Скруджъ задумывался, онъ имѣлъ обыкновеніе закладывать руки въ карманы брюкъ. Обдумывая то, что сказалъ духъ, онъ сдѣлалъ это и теперь, но не всталъ съ колѣнъ и не поднялъ глазъ.

— Ты должно быть не очень торопился, — замѣтилъ Скруджъ тономъ дѣлового человѣка, но покорно и почтительно.

— Да, — стазалъ духъ.

— Ты умеръ семь лѣтъ тому назадъ, — задумчиво сказалъ Скруджъ. — И все время странствуешь?

— Да, — сказалъ духъ, — странствую, не зная отдыха и покоя, въ вѣчныхъ терзаніяхъ совѣсти.

— Но быстро ли совершаешь ты свои перелеты? — спросилъ Скруджъ.

— На крыльяхъ вѣтра, — отвѣтилъ духъ.

— Въ семъ лѣтъ ты могъ облетѣть бездны пространства, — сказалъ Скруджъ.

Услышавъ это, духъ снова испустилъ вопль и такъ страшно зазвенѣлъ цѣпью, въ мертвомъ молчаніи ночи, что полицейскій имѣлъ бы полное право обвинить его въ нарушеніи тишины и общественного спокойствія.

— О, плѣнникъ, закованный въ двойныя цѣпи, — воскликнулъ призракъ, — и ты не зналъ, что потребны цѣлые годы непрестаннаго труда существъ, одаренныхъ безсмертной душой для того, чтобы на землѣ восторжестаовало добро. Ты не зналъ, что для христіанской души на ея тѣсной земной стезѣ жизнь слишкомъ коротка, чтобы сдѣлать все добро, которое возможно? Не зналъ, что никакое раскаяніе, какъ бы продолжительно оно ни было, не можетъ вознаградить за прошедшее, не можетъ загладить вины того, кто при жизни упустилъ столько благопріятныхъ случаевъ, чтобы творить благо? Однако я былъ такимъ, именно такимъ.

— Но ты всегда былъ отличнымъ дѣльцомъ, — сказалъ Скруджъ, начиная примѣнять слова духа къ самому себѣ.

— Дѣльцомъ! — воскликнулъ духъ, снова ломая руки. — Счастье человѣческое должно было быть моей дѣятельностью, любовь къ ближнимъ, милосердіе, кротость и доброжелательство — на это, только на это должна была бы бытъ направлена она. Дѣла должны были бы быть только каплей въ необъятномъ океанѣ моихъ обязанностей.

И онъ вытянулъ цѣпь во всю длину распростертыхъ рукъ, точно она была причиной его теперь уже безполезной скорби, и снова тяжко уронилъ ее.

— Теперь, на исходѣ года, — продолжалъ онъ, — мои мученія стали еще горше. О, зачѣмъ я ходилъ въ толпѣ подобныхъ мнѣ съ опущенными глазами и не обратилъ ихъ къ благословенной звѣздѣ, приведшей волхвовъ къ вертепу нищихъ! Развѣ не было вертеповъ нищихъ, къ которымъ ея свѣть могъ привести и меня!

Пораженный Скруджъ, слушая это, задрожал всѣмъ тѣломъ.

— Слушай, слушай меня, — вокричалъ духъ, — срокъ мой кратокъ.

— Я слушаю, — сказалъ Скруджъ, — но прошу тебя, Яковъ, не будь такъ жестокъ ко мнѣ и говори проще.

— Какъ случилось, что я являюсь передъ тобой въ такомъ образѣ, я не знаю. Я ничего не могу сказать тебѣ объ этомъ. Много, много дней я пребывалъ невидимымъ возлѣ тебя.

Эта новость была не весьма пріятна Скруджу… Онъ отеръ потъ со лба.

— Наказаніе мое было еще тяжелѣе отъ этого, — продолжалъ духъ. — Сегодня ночью я здѣсь затѣмъ, чтобы предупредить тебя, что ты, Эбензаръ, имѣешь еще возможность при моей помощи избѣжать моей участи.

— Благодарю тебя. Ты всегда былъ моимъ лучшимъ другомъ.

— Къ тебѣ явятся три духа, — сказалъ призракъ.

Лицо Скруджа вытянулось почти такъ же, какъ у духа.

— Это и есть та возможность, о которой ты говоришь, Яковъ? — спросилъ Скруджъ прерывающимся голосомъ.

— Да.

— По-моему, — сказалъ Скруджъ, — лучше, если бы не было совсѣмъ этой возможности!

— Безъ посѣщенія духовъ ты не можешь избѣжать того пути, по которому шелъ я. Жди перваго духа завтра, какъ только ударить колоколъ.

— Не могутъ ли они притти всѣ сразу? — попробовалъ было вывернуться Скруджъ.

— Второго духа ожидай въ слѣдующую ночь въ этотъ же самый часъ. Въ третью ночь тебя посѣтитъ третій духъ, когда замолкнетъ колоколъ, отбивающій полночь. Не смотри такъ на меня и запомни наше свиданіе. Ради твоего собственнаго спасенія, ты болѣе не увидишь меня.

Произнеся эти слова, духъ снова взялъ со стола платокъ и повязалъ его вокругъ головы. По стуку зубовъ Скруджъ понялъ; что челюсти его снова сомкнулись. Онъ рѣшился поднять глаза и увидѣлъ, что неземной гость стоитъ передъ нимъ лицомъ къ лицу: цѣпь обвивала его станъ и руки.

Призракъ сталъ медленно пятиться назадъ, къ окну, которое при каждомъ его шагѣ понемногу растворялось, а когда призракъ достигъ окна, оно широко распахнулось. Призракъ сдѣлалъ знакъ, чтобы Скруджъ приблизился, — и Скруджъ повиновался.

Когда между ними осталось не болѣе двухъ шаговъ, духъ Марли поднялъ руку, запретивъ ему подходить ближе. Побуждаемый скорѣе страхомъ и удивленіемъ, чѣмъ послушаніемъ, Скруджъ остановился, и въ ту, же минуту, какъ только призракъ поднялъ руку, въ воздухѣ пронесся смутный шумъ — безсвязный ропотъ, плачъ, стоны раскаянія, невыразимо скорбный вопль. Послушавъ ихъ мгновеніе, призракъ присоединилъ свой голосъ къ этому похоронному пѣнію и сталъ постепенно растворяться въ холодномъ мракѣ ночи.

Скруджъ послѣдовалъ за нимъ къ окну: такъ непобѣдимо было любопытство. И выглянулъ изъ окна.

Все воздушное пространство наполнилось призраками, тревожно метавшимися во всѣ стороны и стенящими. На каждомъ призракѣ была такая же цѣпь, какъ и на духѣ Марли. Ни одного не было безъ цѣпи, а нѣкоторые, — быть можетъ, преступные члены правительства, — были скованы вмѣстѣ. Многихъ изъ нихъ Скруджъ зналъ при жизни. Напримѣръ, онъ отлично зналъ стараго духа въ бѣломъ жилетѣ, тащившаго за собой чудовищный желѣзный ящикъ, привязанныи къ щиколкѣ. Призракъ жалобно кричалъ, не будучи въ состояніи помочь несчастной женщинѣ стъ младенцемъ, сидѣвшимъ внизу, на порогѣ двери. Было ясно, что самыя ужасныя муки призраковъ заключались въ томъ, что они не были въ силахъ сдѣлать то добро, которое хотѣли бы сдѣлалъ.

Туманъ ли окуталъ призраки или они растаяли въ туманѣ, Скруджъ не могъ бы сказать увѣренно. Но вотъ голоса ихъ смолкли, всѣ сразу, и ночь опять стала такою же, какой была при возвращеніи Скруджа домой.

Скруджъ заперъ окно и осмотрѣлъ дверь, черезъ которую вошелъ духъ. Она была заперта на двойной замокъ, повѣшенный имъ же самимъ, задвижка осталась нетронутой. Онъ попытался было сказать «вздоръ», но остановился на первомъ же слогѣ, и, отъ волненій ли, которыя онъ испыталъ, отъ усталости ли, оттого ли; что заглянулъ въ невѣдомый міръ или же вслѣдствіе разговора съ духомъ, поздняго часа, потребности въ отдыхѣ, но онъ тотчасъ же подошелъ къ кровати и мгновенно, даже не раздѣваясь, заснулъ.

СТРОФА II

Первый духъ

Когда Скруджъ проснулся, было такъ темно, что, выглянувъ изъ алькова, онъ едва могъ отличить прозрачное пятно окна отъ темныхъ оконъ своей комнаты. Онъ зорко всматривался въ темноту своими острыми, какъ у хорька, глазами, и слушалъ, какъ колокола на сосѣдней церкви отбивали часы.

Къ его великому изумленію, тяжелый колоколъ ударилъ шесть разъ, потомъ семь, восемь и такъ до двѣнадцати; затѣмъ все смолкло. Двѣнадцать! А когда онъ ложился, былъ вѣдь третій часъ. Очевидно, часы шли неправильно. Должно быть, ледяная сосулька попала въ механизмъ. Двѣнадцать! Онъ дотронулся до пружины своихъ часовъ съ репетиціей, чтобы провѣрилъ тѣ нелѣпыя часы. Маленькій быстрый пульсъ его часовъ пробилъ двѣнадцать и остановился.

— Какъ! Этого не можетъ быть! — сказалъ Скруджъ, — не можетъ быть, чтобы я проспалъ весь день да еще и порядочную часть слѣдующей ночи! Нельзя же допустить, чтобы что-нибудь произошло съ солнцемъ и чтобы сейчасъ былъ полдень!

Съ этой тревожной мыслью онъ слѣзъ св кровати и ощупью добрался до окна. Чтобы увидѣть что-нибудь, онъ былъ принужденъ рукавомъ своего халата протереть обмерзшее стекло. Но и тутъ онъ увидѣлъ не много! Онъ убѣдился только въ томъ, что было очень тихо, туманно и чрезвычайно холодно. На улицахъ не было обычной суеты, бѣгущихъ пѣшеходовъ, что всегда бывало, когда день побѣждалъ ночь и овладѣвалъ міромъ.

Скруджъ снова легъ въ постель, предаваясь размышленіямъ о случившемся, но не могъ прійти ни къ какому опредѣленному рѣшенію. Чѣмъ болѣе онъ думалъ, тѣмъ болѣе запутывался и чѣмъ болѣе старался не думать, тѣмъ болѣе думалъ.

Духъ Марли окончательно сбилъ его съ толку. Какъ только, послѣ зрѣлаго размышленія, онъ рѣшалъ, что все это былъ сонъ, его мысль, подобно отпущенной упругой пружинѣ, отлетала назадъ къ первому положенію, и снова предстояло рѣшить: былъ ли это сонъ, или нѣтъ?

Въ такомъ состояніи Скруджъ лежалъ до тѣхъ: поръ, пока колокола не пробили еще три четверти и онъ вдругъ не вспомнилъ, что, согласно предсказанію Марли, первый духъ долженъ явиться, когда колоколъ пробьетъ часъ. Онъ рѣшилъ не спать и дождаться часа. Такое рѣшеніе было, конечно, самое благоразумное, такъ какъ заснуть для него было теперь такъ же невозможно, какъ подняться на небо.

Время шло такъ медленно, что Скруджъ подумалъ, что, задремавъ, онъ пропустилъ бой часовъ. Наконецъ, до его насторожившагося слуха донеслось:

— Динь-донъ!

— Четверть, — сказалъ Скруджъ, начиная считать.

— Динь-донъ!

— Половина, — сказалъ Скруджъ.

— Динь-донъ!

— Три четверти, — сказалъ Скруджъ.

— Динь-донъ:

— Вотъ и часъ, — сказалъ Скруджъ, — и ничего нѣтъ.

Онъ произнесъ эти слова прежде, чѣмъ колоколъ пробилъ часъ, — пробилъ какъ-то глухо, пусто и заунывно. Въ ту же минуту комната озарилась свѣтомъ, и точно чья-то рука раздвинула занавѣски его постели въ разныя стороны, и именно тѣ занавѣски, къ которымъ было обращено его лицо, а не занавѣски въ ногахъ или сзади. Какъ только онѣ распахнулись, Скруджъ приподнялся немого и въ такомъ положеніи встрѣтился съ неземнымъ гостемъ, который, открывая ихъ, находился такъ близко жъ нему, какъ я въ эту минуту мысленно нахожусь возлѣ васъ, читатель.

Это было странное существо, похожее на ребенка и вмѣстѣ съ тѣмъ на старика, ибо было видимо сквозь какую-то сверхъестественную среду, удалявшую и уменьшавшую его. Его волосы падали на плечи, были сѣды, какъ у старца, но на нѣжномъ лицѣ его не было ни единой морщины. Руки его были очень длинны, мускулисты, и въ нихъ чувствовалась гигантская сила. Ноги и ступни имѣли изящную форму и были голы, какъ руки. Онъ былъ облеченъ въ тунику ослѣпительной бѣлизны; а его станъ былъ опоясанъ перевязью, сіявшей дивнымъ блескомъ. Въ его рукѣ была вѣтвь свѣже-зеленаго остролистника, — эмблема зимы, — одежда-же была украшена лѣтними цвѣтами. Но всего удивительнѣе было то, что отъ вѣнца на его головѣ лились потоки свѣта, ярко озарявшіе все вокругъ, и, очевидно, для этого-то свѣта предназначался большой колпакъ-гасильникъ, который духъ держалъ подъ мышкой, чтобы употреблять его, когда хотѣлъ сдѣлаться невидимымъ. Когда же Скруджъ сталъ пристальнѣе присматриваться къ призраку, то замѣтилъ еще болѣе странныя особенности его. Поясъ призрака искрился и блестѣлъ то въ одной части, то въ другой, и то, что сейчасъ было ярко освѣщено, черезъ мгновеніе становилось темнымъ, и вся фигура призрака ежесекундно мѣнялась: то онъ имѣлъ одну руку, то одну ногу, то былъ съ двадцатью ногами, то съ двумя ногами безъ головы, то была голова, но безъ туловища: то та, то другая часть его безслѣдно исчезала въ густомъ мракѣ. Но еще удивительнѣе было то, что порою вся фигура призрака становилась ясной и отчетливой.