Приблуда

С места аварии донесся голос Оррина Гарви.

— Док? Вы там в порядке? Кажется, я слышал, как вы что-то крикнули.

— Да, всё в порядке. Я просто был поражён кое-чем, что увидел, вот и всё. Собираюсь посмотреть поближе.

— Не задерживайтесь. Мы почти готовы собираться и лететь домой.

— Хорошо.

Скотт не был уверен, почему не сказал Гарви о собравшихся древесных котах, столь пристально уставившихся на него сверху вниз, но у него было очень сильное ощущение, что он — единственный из людей, кого здесь и сейчас рады видеть. И эта мысль, вместе с тревогой по поводу катастрофы и горюющего кота, который привел их к месту крушения, беспокоила его намного сильнее, чем он готов был признать. Человечество так мало понимало о крошечных древесных жителях, что любой контакт с “дикими” древесными котами был нервирующим, даже после почти полного стандартного года проведенного в компании кота, недавно обращенного в городского жителя. Встреча лицом к лицу с по меньшей мере двумя или тремя сотнями диких древесных котов, которые все решительно собирались поучаствовать в этом неприятном деле, вызывала страх, который натянул нервы Скотта как струны. То, что эти самые триста или около того диких котов при всём при этом сосредоточили свое жутковатое внимание прямо на нём, делало ситуацию только ещё более внушающей страх.

Скотт МакДаллан не был дипломатом.

В данный момент, однако, он, похоже, был единственным человеком, с которым коренные обитатели Сфинкса собирались установить дипломатические отношения. Древесные коты могли показаться в любой момент Цивоникам, Гарви, Воллни или пилоту аэрокара спасателей, но они этого не сделали. Они ждали, прячась в темноте, пока Фишер и обезумевший приблуда не убедили его пойти за ними к деревьям.

“Похоже, я, в конце концов, стал дипломатом...”

— Хорошо, — тихо сказал он, обращаясь к сотням древесных котов, которые столь пристально смотрели на него. — Я знаю, что здесь не будет гексапумы, не тогда, когда здесь такое множество вас. Однако почему вы хотите, чтобы я... — гадать большого смысла не было. Это он вскоре выяснит. Скотт оглянулся через плечо на команду следователей, завершавшей предварительное обследование места аварии, а затем осторожно шагнул в лежавшую под деревьями темноту. Он чувствовал, как коты взглядами провожают его, оставившего позади безопасность и теплый свет, заливавший прогалину. Из-за нервозности и страха по его спине бегали мурашки, но он безоговорочно доверял Фишеру, поскольку компаньон в ходе их невероятной дружбы множество раз заслужил это доверие.

Пройдя какое-то расстояние, он заметил слабое свечение под деревьями и ошарашено осознал, что прямо впереди горит небольшой костёр. Старые листья и сухие ветки хрустели у Скотта под ногами, пока он неуверенно пробирался к нему в темноте. До него донесся запах дыма, который невозможно было ни с чем перепутать в неподвижном весеннем воздухе. Затем его глаза приспособились к тусклому освещению, и он различил рассевшиеся вокруг костерка маленькие, покрытые мехом фигуры. Их расположение и некое не поддающееся определению чувство, которое он получал от Фишера, сказало Скотту, что это крайне официальное собрание, строго соответствующее протоколу. Он резко сглотнул и задумался, что же ему делать. “Я не ксенолог! Что, если я совершу грубую ошибку и смертельно обижу высокопоставленного древесного кота?” Ксенологи ещё не разобрались в устройстве семейной и общественной организации древесных котов, куда уж там знать их политическую организацию.

На короткое, ослепительное мгновение Скотт горько пожалел о полном отсутствии камеры или звукозаписывающего оборудования, несмотря на то, что инстинктивное побуждение хранить всё, что он узнал, при себе работало на полную катушку. Фишер легко спрыгнул наземь, а изголодавшийся кот вынырнул из темноты наверху. Скотт понял, что сессия совета — или что это такое могло быть — готова к обсуждению главного вопроса повестки дня. Фишер и приблуда двинулись через ряды крупных древесных котов явно мужского пола к костру, где приветствовали намного меньшего, изящного древесного кота. Скотт внимательно уставился на него, проклиная тусклое освещение. Красноватый свет костра, мерцавший на меньшем коте, наводил на мысль о более темном, коричневатом оттенке его меха. Однозначно более темном, чем серые участки шубки Фишера. “Самка?” — задумался Скотт. Прочие коты относились к ней с почтением, и Скотт ощутил переполняющее собравшихся древесных котов чувство готовности её защищать.

Может быть, древесные коты хотели видеть его, поскольку Скотт, единственный, по-видимому, из всех людей на Сфинксе, мог столь ясно ощущать их эмоции? Впервые в жизни нежеланное генетическое наследие Скотта внезапно стало заметным плюсом, а не обременительной помехой, которую следовало любой ценой скрывать от друзей, коллег и знакомых. “Если древесные коты общаются при помощи телеэмпатии, может быть я, в конце концов, и не такой плохой кандидат в послы? — Эта мысль несколько ободрила его, хотя сама идея о том, чтобы рассказать кому-либо о том, что он сейчас ощутил у этого костра совета, заставляла его поёжиться. — Лучше держать рот на замке и разобраться самому, чем рискнуть открыться какому-нибудь инопланетному ксенологу: Ну, да, я типа читаю эмоции древесных котов, э-э, вроде как медиум, знаете ли...”

Нет, это решительно отпадало. Что бы ни собирались рассказать ему здесь древесные коты, он займется этим в одиночку.

Они были в полудюжине шагов от небольшого, потрескивающего костра, когда Фишер повернулся и вернулся к нему.

— Мяу? — Фишер сел на задние лапы, выглядя невероятно похоже на земную луговую собачку-переростка, и ухватил Скотта за пальцы. — Мяу? — Он потянул Скотта вперёд.

— Ладно. — Скотт позволил повести себя к костру. Взгляд меньшего, более темного древесного кота был загадочен. Её глаза тоже были зелеными, но более темного оттенка. Скорее хвоя, чем трава. Скотт башней возвышался над ней. Всплывший в памяти обрывок основ психологии подсказал ему сесть, скрестив ноги, что поставило их лицом к лицу и должно было представлять для крошечного создания, сидевшего по другую сторону костра, менее пугающее зрелище.

— Привет.

Она склонила голову в сторону, серьёзно изучая его.

— Мяу.

Нежный голос, чистый, как серебряный колокольчик. Скотт, не сознавая, что делает это, улыбнулся. Она была изысканным созданием.

— Почему вы хотели видеть меня? — медленно спросил он, без большой надежды, что его поймут, поскольку у Фишера ушло немало времени на то, чтобы изучить человеческую речь настолько, насколько он её знал. А инстинкт, к подсказкам которого он, имея дело с древесными котами, научился относиться со вниманием, сказал Скотту, что эта кошка никогда прежде не видела человека. Во всяком случае, живого... Преобладающая аура любопытства и удивления давила на его чувства, но исходила ли она от неё, или от сотен собравшихся котов, он уверен не был. Неожиданная роль посла всей своей расы навалилась на Скотта, заставляя его с удвоенным усердием сосредотачиваться на каждом получаемом эмоциональном впечатлении. Чего бы ни хотели эти древесные коты, было более чем очевидно, что бремя выяснения этого ляжет на плечи Скотта.

Он собрался с духом и стал ждать.

* * *

Обследовав двуногого Быстро-Бьющего, Ясная-Певица ощутила всплеск надежды. Он действительно был мыслеслеп, как она и ожидала, исходя из песен памяти тех, кто отправлялся к двуногим и возвращался со знанием и ощущением их мыслесвета. Но мыслесвет этого двуногого, в сравнении с теми, что она ощущала в услышанных и усвоенных песнях, был силен, как лесной пожар. Быстро-Бьющий сделал хороший выбор тогда, в лесу, когда он впервые увидал этого двуногого.

“Это песня Быстро-Бьющего и его двуногого, имя которого в речи двуногих звучит как Скотт МакДаллан, — сказала она собравшимся охотникам и разведчикам своего клана. — Я спою её, чтобы вы могли ощутить глубину отваги и целеустремлённости этого двуногого, чьей помощи мы ищем, поскольку этот двуногий — лучшая надежда Народа в это судьбоносное время”. С многолетним мастерством и врожденной силой и остротой разума Ясная-Певица принялась раскручивать песню памяти перед ожидающим кланом.

* * *

Солнечный свет пробивался сквозь деревья неровным узором, отбрасывая пятна света и тени на стремительно бегущую под насестом Быстро-Бьющего воду. Мягкий весенний воздух нёс в себе привкус пробуждающейся зелени, а снизу поднимался пьянящий запах прогревающейся сырой земли. В этом месте река была узка, и, благодаря острову, горизонтальные ветви смогли пересечь поток и пустить корни, сформировав узловые стволы на самом каменистом островке. Образовавшийся таким образом мост через реку был одним из многих выше и ниже по течению этого участка реки, на котором она неслась и шумела, скатываясь по крутым утесам по направлению к лежащей далеко внизу долине.

Быстро-Бьющему нравилось это место, в котором бегущая вода пенилась и кружилась, образуя глубокие, темные заводи, полные загадок и затаившейся рыбы. Он выделялся умением замечать её сверху, тщательно её выслеживать, осторожно... прыжок! Бросок был точен, сантиметровые когти погрузились в извивающееся, мокрое тело, находящееся на глубине длины лапы под поверхностью воды. Замочивший мех Быстро-Бьющий, держась за ветку задними лапами и хвостом, передними и средними вытащил из воды тяжелую, бьющуюся рыбу и перекусил ей хребет, тем самым мгновенно прикончив. Мокрый трофей Быстро-Бьющего, оказавшийся длиной почти в две трети его собственного тела, будет желанной добавкой у трапезного костра сегодня вечером. Размотав с пояса сеть для переноски, он надежно спеленал рыбу и взгромоздил её на спину. Когда вода намочила мех у него на спине, он недовольно повел усами, однако приятный, нежный запах печеной рыбы в воображении дразнил обещанием восхитительного удовольствия.

Рыбачить проще — ухмыльнулся он про себя, направляясь по покрытым грубой корой ветвям к центральному гнездовью клана Смеющейся Реки, — когда это делается при помощи больших сетей и с участием множества тянущих их лап. Но скучная работа по вытаскиванию на берег полной бьющейся добычи сети никак не могла сравниться с удовольствием от молниеносного броска и восторгом от поимки захваченного врасплох хитроумного старого монстра и вытаскивания его на прочную ветку при помощи одних только когтей. Впрочем, Быстро-Бьющий не был единственным из Народа, кто думал подобным же образом; молодежь, достигшая возраста, когда впервые начинают учить охоте, умоляла его раскрыть свои секреты, и даже старики, лучшая часть жизни которых была далеко позади, улыбались, вспоминая о долгих часах, проведенных, скорчившись, над глубокой заводью, уставившись вниз, в пронизываемую солнечным светом зеленую глубь, терпеливо выжидая подходящего момента.

Стремление запустить лапу в изобилие, таящееся в глубине вод, было у него в крови. Это была страсть и радость, доступная лишь немногим избранным, которые сердцем понимали, что снова и снова тянет его на ветви, нависающие над заводями и омутами в струящейся, пенящейся реке. И именно эта радость, сияние которой было подобно яркому пламени очага в промороженный зимний день, заставила Быстро-Бьющего с внезапным трепетом остановиться на ветке, высоко нависшей над бурлящим речным перекатом, и наполнила его травянисто-зеленые глаза потрясением, когда он ощутил её с совершенно неожиданного направления. Обрушившийся на его чувства мыслесвет был горяч и силен, как свирепствующий лесной пожар, необъятен, полон треска и жизни. Он никогда не ощущал ничего подобного, однако тут же понял, что это такое, ибо певицы памяти его клана повторили песни памяти клана Яркой Воды о той невероятной, вызывающей благоговение связи, которая установилась между разведчиком клана и одним из двуногих пришельцев, спустившихся с небес.

Двуногие!

Когда мощь мыслесвета двуногого и его собственного изумления прокатилась по нему, Быстро-Бьющий содрогнулся от восхищения. Затем, встряхнувшись, как будто он намочил мех, погрузившись в воду с головой, Быстро-Бьющий медленно пополз вперед по ветви и осторожно взглянул вниз, сквозь просвет в густой листве, с головокружительной высоты на поток воды и заросли, покрывавшие усеянные валунами берега реки. Двуногие никогда раньше не заходили так глубоко в горы, их никогда не видели поблизости от земель клана Смеющейся Реки. Что они делают здесь? Пришли ли они, чтобы построить гнездовья из камня и не-дерева, вроде тех, что он видел в песнях памяти, полученных от других кланов?

Высунув мордочку в прореху между тёмно-зелёными листьями, Быстро-Бьющий оглядел каменистое русло реки и заметил яркое пятно огненного цвета, выделявшееся на фоне тёмно-зелёной листвы. Быстро-Бьющий в восторге уставился на находившееся внизу создание. Двуногий практически неподвижно стоял в тени, где основные ветви пересекали водный поток по направлению к ещё одному маленькому островку, расположенному посреди реки, на каменистой почве которого вырос ещё один узловой ствол, позволивший дереву перебраться на другой берег. Дрожь возбуждения сотрясала Быстро-Бьющего от кончика чуткого носа, до кончика пушистого, цепкого хвоста, который теперь, когда он впервые видел одного из пришедших в их мир, неудержимо подёргивался.

В отличие от двуногих из песен памяти, воспроизведённых певицами клана, мех на голове этого был ярок как пылающее пламя и вился непредсказуемо, как лоза. Как и у виденных Быстро-Бьющим в песнях памяти двуногих, лицо его было лишено меха, покрыто только гладкой кожей. Бледной, но испещрённой россыпью точек и пятнышек золотистого цвета, из-за чего эта странная кожа выглядела не менее причудливо, чем узор на шубке Быстро-Бьющего.

У высокого, угловатого двуногого, казалось, не хватало конечностей, поскольку их было только четыре, однако была в нем некая сверхъестественная, чуждая красота. Он неподвижно стоял на валуне, пристально уставившись в глубину каменистой заводи, и столь же рад был быть здесь, и столь же был поглощен задачей поимки трофея, как сам Быстро-Бьющий всего несколько минут назад. У двуногого на похожих на обрубки пальцах не было когтей, чтобы удерживать бьющуюся добычу, а его задние лапы были заключены в тяжелые, нескладные чехлы, полностью закрывавшие ступни. Вообще-то всё тело двуногого было укутано в одежды из заманчиво чуждых материалов, разных цветов и фактуры.

Двуногий держал длинный, тонкий прут, сделанный из чего-то, на первый взгляд выглядевшего как древесина. Однако при более тщательно осмотре оказалось, что это не могло быть древесиной ни одного из тех деревьев, которые Быстро-Бьющий когда-либо видел. Не-дерево блестело белым, как зимний лед, его украшали странные, блестящие кусочки и колечки, серебристые, как броня рыбы. Длинная, чрезвычайно тонкая, практически бесцветная нить уходила от конца прута в воду заводи. Нить была тоньше, чем кончик когтя Быстро-Бьющего. Как двуногие спряли столь тонкую нить? Волокна какого растения они для этого использовали, и почему она так поблескивает, практически вообще не имея цвета?

Пока Быстро-Бьющий зачарованно наблюдал, рука создания — столь же испещрённая пятнышками, как и его лицо — шевельнулась, дотронулась до чего-то сбоку прута, и нить двинулась, расплываясь от движения, втягиваясь в кончик дрожащего прута. Движение запястья двуногого отправило нить обратно в воздух и блестящая, выглядевшая пушистой штучка на её конце шлепнулась в глубоком месте за валуном. Прицел был безупречен, несмотря на сложность, которую должен был представлять подобный бросок. Быстро-Бьющий не думал, что без множества часов практики был бы способен метнуть нить с прута в такую маленькую заводь так, чтобы не попасть ни в один из камней, и не запутать её в густом сплетении ветвей, и не отправить её нестись вниз по потоку там, где река пенилась между торчащими серыми валунами.

Быстро-Бьющий устроился на ветви поудобнее, не обращая внимания на воду, капавшую с его добычи и мочившую его мех, и принялся ждать, сложив передние лапы под подбородком, зачарованный находившимся внизу двуногим. Бросок за броском миновал шумно струящуюся воду и попадал в темную зелень глубокого места. После нескольких минут наблюдения за интересным ритуалом ему в голову пришло, что блестящая штучка на конце нити выглядела и издавала звук подобно толстому, сучащему лапками жуку, упавшему в воду. Эта мысль заставила его насторожить уши. Он видел, как донная рыба поднималась из мрачных глубин, чтобы ухватить подобный вкусный кусочек, когда жук неуклюже шлепался в воду. Идея, что рыболов может хитро подсунуть своей жертве фальшивого жука вместо настоящего, заставила его усы затрепетать от жгучего интереса.

Внизу нить снова просвистела в воздухе, и фальшивый жук плюхнулся в неподвижную, глубокую воду, — которая тут же вскипела, как будто что-то огромное рванулось вверх. Вспышка интенсивного возбуждения в мыслесвете двуногого поразила Быстро-Бьющего приятным потрясением. Его когти поползли наружу, вонзаясь в ветку так, словно он вонзал их в бьющуюся рыбу. Затем нить загудела, и прут согнулся, почти касаясь концом воды. Громадная рыба, больше самого Быстро-Бьющего, поднималась из глубины, каким-то образом пойманная на конце нити. Его пульс участился. Он осознал, что припал к ветви, а его задние и средние лапы подергиваются от возбуждения. Чудовищная рыба дергалась и билась на конце шнура как взбесившаяся клыкастая смерть. Брызги воды разлетались во все стороны от рывков громадной сверкающей рыбины на конце нити двуногого. Как мог такой тонкий шнур выдерживать лихорадочные усилия такого монстра? Двуногий взорвался движением, оставив своё укрытое в тени место на громадном валуне. Он плюхнулся прямо в реку, мгновенно намочив свои странные одежды, борясь, чтобы удержать конец прута над водой, медленно и непреклонно подтягивая нить и бьющуюся у неё на конце добычу.

Оступаясь и поскальзываясь на подводных камнях, двуногий боролся со своим трофеем и пыхтел с видимым удовольствием. Его глаза горели как солнечный свет в глубоком голубом озере. Его испещрённая золотом кожа окрасилась в красноватый цвет, которого не было раньше, когда он безмолвно стоял на берегу и ждал, знавший, как и сам Быстро-Бьющий, как терпеливо надо ждать. В конце концов, после битвы, которая оставила бы Быстро-Бьющего без сил, выглядевшая обманчиво хрупкой нить достаточно подтянулась и двуногий вытянул большую рыбу из воды. Ясный, неожиданный звук раздался от двуногого, радостный и переливающийся, удивительно удачный аккомпанемент яростному свечению восторга в его разуме. Рыба, с которой срывались капли воды, была длиннее руки двуногого, а рука двуногого была длиннее Быстро-Бьющего, но двуногий поднял рыбу с такой легкостью, что Быстро-Бьющий задохнулся от удивления. Чтобы вытащить подобную рыбу из воды понадобилось бы много охотников клана; двуногий же держал её одной рукой, бредя назад к берегу и к покинутому им валуну.

“Силен, так же как и высок”, — понял он с чувством удивления и открытия. Удовольствие, ощущаемое двуногим от того, что он брёл через быстрый поток, держа свой трофей в руке, пока тепло солнечного света проникало сквозь кроны деревьев, а бегущая река наполняла воздух музыкой, затронуло струнку глубоко в сердце Быстро-Бьющего. “Не такой уж он и другой”, — радостно вздохнул он, начиная понимать, как разведчика клана Яркой Воды настолько потянуло к детенышу двуногих, что неведомым образом установилась связь. Его собственный клан усомнился в правильности решения клана Яркой Воды, что двуногих следует изучать непосредственно, что тем из Народа, кто сможет, чтобы узнать всё, что возможно было узнать о пришельцах, следует устанавливать такие же связи, какую установил оставшийся калекой Лазающий-Быстро из клана Яркой Воды.

Слушая песни памяти клана Яркой Воды, Быстро-Бьющий ощущал глубокое возбуждение, обнаруживая, что в его собственном сердце бьются те же ужас и мрачная решимость, которые испытывал Лазающий-Быстро, в одиночку встав против клыкастой смерти, зная, что не сможет победить в битве за жизнь своего детеныша двуногих. В конце концов, клан Смеющейся Реки пришёл к согласию относительно того, что клан Яркой Воды был прав, решив искать общества двуногих и изучать их. В частности потому, что детеныш двуногих, несмотря на свои раны и переломы, бросилась на помощь упавшему разведчику Яркой Воды, чтобы защитить его от набросившейся клыкастой смерти. И защищала она своего друга ничуть не менее яростно, чем защищал бы Быстро-Бьющий любого из членов клана Смеющейся Реки.

Но двуногие не забредали глубоко в горы, где находилось центральное гнездовье клана Смеющейся Реки. Они даже никогда не проносились над ними на своих замечательных, носившихся по воздуху с поразительной скоростью летающих машинах, вроде той, на которой жестоко израненного Лазающего-Быстро увезли, чтобы вылечить, в гнездовье двуногих. Быстро-Бьющего печалило, что он вряд ли встретится с двуногим и вряд ли ему, в отличие от Лазающего-Быстро и других представителей Народа, представится шанс установить связь с двуногим теперь, когда Народ начал осторожно выходить из тени, в которой прятался на протяжении стольких смен сезонов.

Однако же вот он сидит, прижимаясь к ветви, так близко к двуногому, что Быстро-Бьющий, очарованный чудесной яркостью его мыслесвета и не имеющий представления, откуда же этот двуногий появился, или как он забрался так далеко от ближайшего гнездовья двуногих, мог и ощущать его бурлящий, изменчивый мыслесвет, и слышать смех в его голосе. Песни памяти клана Яркой Воды оказались верны и насчет разума двуногих. Этот восхитительный двуногий был мыслеслеп. Его мыслесвет представлял собой нагромождение эмоций, которые не образовывали каких-либо осознанных мыслей, в отличие от Народа. Однако в глубине этого мыслесвета он ощущал разум, который тянул и манил Быстро-Бьющего с силой, которой он даже не хотел сопротивляться. Он поймал себя на том, что ползёт по ветвям вниз по направлению к берегу реки, не желая ничего больше, чем взглянуть в светлые глаза своего двуногого, прикоснуться к его странному, безволосому лицу и узнать всё, что можно было узнать в чарующих глубинах яркого разума этого создания.

Быстро-Бьющий почти добрался до валуна, к которому возвращался двуногий, когда это случилось. Громадная рыба всё ещё билась и металась на конце нити, громоздкая и тяжёлая, а двуногий пересекал шумящую пенную стремнину между массивными округлыми валунами, тщательно выискивая в пенящейся воде место, куда можно поставить ногу. Рыба рванулась как раз в тот момент, когда в поисках надежной опоры двуногий поставил ногу между валунами. Толчок нарушил равновесие двуногого, тот издал короткий, резкий звук и начал падать вбок. Обжигающая вспышка изумления и боли, разнесшаяся вместе с его мыслесветом, обрушилась на Быстро-Бьющего там, где он остановился, замерев от внезапной тревоги на качающейся ветке.

Тут двуногий тяжело упал и нога его, всё ещё погруженная в бурлящую воду, вывернулась из-под него, остро отдавшись болью в щиколотке. Двуногий рухнул на полупогруженные в воду валуны спиной, плечами и головой. Обрушившаяся на Быстро-Бьющего боль на мгновение ослепила его. Громадная, всё ещё бившаяся, покрытая бронёй рыба плюхнулась на двуногого, впечатав его голову в твёрдый камень. Раскалённая добела, ослепительная боль отдалась в Быстро-Бьющем так сильно, что тот издал резкое мяуканье. Затем опустилась темнота, унеся прочь всё, кроме тончайшей струйки бывшего могучим и ярким мыслесвета.

Быстро-Бьющий сжался на месте в глубоком шоке. Громадная рыба, продолжая биться, упрыгала в сторону, оставшись в ловушке кружившейся чуть ниже по течению воды. Ещё какое-то мгновение Быстро-Бьющий в неподвижности цеплялся за ветку, а двуногий, наполовину погрузившись в яростно бегущую воду, неестественно раскинулся на валунах. От его головы потянулась темная струйка, окрашивавшая пенную воду в неприятный оттенок красного.

Затем Быстро-Бьющий вышел из неподвижности, метнувшись по нависающим над бурной рекой веткам, по покрытой грубой корой ветви, которая подобно мосту протянулась к островку. Привязанная к спине тяжелая рыба мешала ему, и он нетерпеливо рванул удерживавшие сетку узлы, освободив её и небрежно сбросив рыбу в воду. А затем метнулся вниз по концевым веткам, проходившим на расстоянии нескольких длин лапы от неподвижного тела двуногого. По спине Быстро-Бьющего потянуло морозом, когда он понял, что лицо упавшего двуногого было частично погружено в воду. Его нос и рот находились под пенящейся поверхностью воды. Ещё несколько секунд такого купания и двуногий захлебнётся!

Он повис вниз головой, удерживая себя задними лапами и хвостом, на ветке, проходившей прямо над головой двуногого, и вцепился во вьющийся у того на голове мех, потянув за него изо всех сил. Он смог вытащить безволосое лицо из воды и услышал неровное, поверхностное дыхание. Но удерживать так голову двуногого он мог не больше нескольких секунд. Мускулы его лап и спины уже протестовали против усилия, с которым он удерживал тяжелую голову. Сетка для переноски, всё ещё обернутая вокруг его талии, размоталась, хлестнула его по туловищу и повисла. Идея, полыхнувшая у него в мозгу, заставила его вцепиться средними лапами в уцелевшие узлы и полностью освободить сеть. Закинув сетку вниз, он подцепил ею лицо двуногого, а затем напрягся и потянул её вверх, чтобы накинуть петлю на сук, с которого сам же и свисал.

Веревка скользнула по грубой коре ветки до развилки и там зацепилась. Лицо двуногого повисло в сети прямо над водой, которая омывала его странной формы нос, но теперь двуногий мог дышать, и был настолько в безопасности, насколько мог обеспечить Быстро-Бьющий, пока тот был без сознания. В мозгу двуногого билась боль, несмотря на то, что мозг этот находился в беспамятстве. Быстро-Бьющий тихо захныкал, будучи не в состоянии облегчить эту боль и ощущая сильную, как никогда прежде в жизни необходимость сделать именно это. Двигаясь осторожно, всё ещё свисая вниз головой с ветки, Быстро-Бьющий раздвинул шелковистый, цвета пламени, мех у двуногого на голове, чтобы осмотреть всё ещё кровоточащую рану на затылке. Вокруг неё уже начала распространяться опухоль, и тело там было горячее, чем в других местах. Другая рана пересекала верхнюю часть лица двуногого, у него над глазами, там, где на его голову обрушилась рыба. Повреждение здесь было даже хуже и казалось, что с костями что-то неправильно, как будто удар огромной, закованной в панцирь рыбы их сломал. Медленно стекавшая из ран по валуну кровь тревожила Быстро-Бьющего.

Он прикрыл глаза, вспоминая песни памяти, спетые певицами его клана о детёныше двуногих, которая остановила ужасное кровотечение Лазающего-Быстро там, где когти клыкастой смерти безжалостно разорвали тело разведчика. Она накинула жгут выше раны и затянула его. Но у двуногого Быстро-Бьющего раны были не на передней конечности, которую можно было бы перетянуть жгутом, кровоточили раны на голове. Но всё-таки, если он чем-нибудь туго обвяжет раны, это может остановить кровь. Покрытие тела двуногого, безусловно, предоставит достаточно материала.

Быстро-Бьющий переместился вдоль ветви на задних лапах, осторожно меняя позу нашарил свой кремнёвый нож, а затем потянул на себя кусок покрывавшей неподвижную руку двуногого ткани. Осторожно кромсая её, Быстро-Бьющий отделил от покрытия длинные полосы. Затем приступил к кропотливой работе, делать которую приходилось прямо через сетку, которой он подцепил лицо двуногого. Работать было неудобно, но после недолгой борьбы Быстро-Бьющему удалось затянуть полосами обе раны. Кровь, темно-красная и пугающая, сочилась сквозь них, но её поток замедлился и стал понемногу затухать. Двуногий оставался без сознания, но всё ещё был жив.

Быстро-Бьющий, встревожено урча, погладил гладкую кожу щеки двуногого. Это прикосновение к двуногому потрясло Быстро-Бьющего ощущением странного удовольствия. Мех на голове двуногого был длиннее и шелковистее чем у него, но и лицо, такое гладкое и мягкое, не было, как он теперь понял, полностью лишено волос. Пучки меха росли над его закрытыми глазами, образуя дуги. Его скулы и щеки ворсились остатками волос, как будто двуногий скоблил лицо чем-то настолько шершавым, что оно стерло волосы до самой кожи. Остатки щетины кололи лапы Быстро-Бьющего через ячеи сети, покрытая золотистыми пятнышками кожа была снежно-белой.

Быстро-Бьющий принюхался к ветру, но не смог уловить оттенка какой-либо опасности, во всяком случае ни вони клыкастой смерти, ни мускусного запаха снежного охотника. Клыкастые смерти хоть и не были шибко умны, но знали, что не стоит так углубляться на территорию клана. А снежные охотники предпочитали держаться крутых склонов и скалистых горных пиков. Риск был невелик. Быстро-Бьющий отпустил захват задних лап и хвоста и мягко приземлился на валун рядом со своим поверженным двуногим. От беспокойства он тихо заурчал, не в силах сделать большего. Двуногому, слишком большому и слишком тяжелому, чтобы его можно было вытащить из ледяной воды, придётся оставаться там, где он есть, пока он не придёт в сознание.

Обеспокоено урча, Быстро-Бьющий гладил яркие, мокрые волосы двуногого и ждал.

* * *

Сознание возвращалось неохотно, рваными кусками. На протяжении неопределенного времени внимание Скотта безраздельно поглощала ужасная боль в голове, но постепенно начали появляться и другие ощущения. Частично он был погружён в струящуюся холодную воду, отчего местами закоченел и весь дрожал. Глубоко лежащие вдоль спины очаги боли говорили о повреждениях мускулов и мягких тканей. Щиколотка ныла в высоком болотном сапоге. Жесткие камни давили на плечо, рёбра и бедро. Непонятный шум в ушах постепенно превращался в узнаваемый звук бегущей воды. Воспоминания, отрывистые и нечеткие, начали вставать на место. Он брёл по каменистому руслу и оступился. Должно быть, он лежит в воде и под ним камни.

Это имело смысл.

Но что-то лежало у него на лице, врезаясь в кожу подобно верёвочной сети, и это смысла не имело. Он вяло пошевелился, сглотнул подступившую к горлу желчь и сдержал стон. На долгие секунды единственным шумом, который он мог слышать, был шум крови в ушах, а голова, казалось, собиралась отделиться от плеч и покатиться вниз по течению подобно детской игрушечной лодочке. К моменту, когда голова решила всё-таки остаться на плечах, Скотт знал, что у него серьезные проблемы. В конце концов, он был доктором медицины и знал признаки и симптомы шока и сотрясения мозга не хуже любого другого медика на Сфинксе.

Тот факт, что он лежит, не в состоянии пошевелиться, распростершись в ледяной горной реке и испытывает все классические симптомы шока и черепно-мозговой травмы в сотнях километров от ближайшей больницы и в нескольких десятках метров от собственного аэрокара, обдал Скотта МакДаллана холодом страха, подобного которому он не испытывал ни разу в жизни. Болезненная судорога в шее подвигла его на осторожную попытку изменить положение головы. Он закусил губу и начал понемногу смещать голову, сдерживая крик боли. И тут он понял, что ощущение сети на лице не было иллюзией.

Скотт медленно приоткрыл глаза, вздрогнув от боли в голове, которую вызвал яркий свет, и обнаружил нечто, что заставило его мысли замереть. Лицо его опутывала какая-то сеть ручной вязки, которая удерживала голову так, что нос оказался всего в нескольких миллиметрах над водой. Каким образом могло получиться, что он лежит лицом вниз головой в сети? Движение руки заставило Скотта судорожно сглотнуть, но рука повиновалась, хотя сведенные мускулы плеч и шеи буквально взвыли в протесте. Он осторожно ощупал голову и нелепо изумился, когда его пальцы наткнулись на грубые узлы и то, что на ощупь показалось полосами ткани, обматывающими его раскалывающийся от боли череп. Сеть была натянута, будучи зацепленной, как он обнаружил, за нависающую над водой ветвь дерева. Когда он опустил руку, та была испачкана в крови.

Поначалу низкий урчащий звук даже не фиксировался сознанием. Скотт лежал, пытаясь понять, когда и как он умудрился затянуть повязку вокруг головы, находясь без сознания после удара. Однако тут он обнаружил, что его страх быстро отступает. Именно тогда он заметил присутствие почти неслышимого звука, который пробивался сквозь головную боль и каким-то образом успокаивал его.

Громадным усилием он раскрыл глаза и сумел взглянуть вверх... и уперся прямо в обеспокоенные травянисто-зелёные глаза.

Скотт с судорожным воплем подскочил в воде, а затем беспомощно распростерся на валуне, застигнутый рвотой и заполнившей его мозг болью. Он чувствовал, как крошечные, ласковые руки прикасаются к его голове, щекам, лбу, и безотчётно понимал, что склонившееся над ним существо — кем бы оно ни было — не только не намерено причинить ему вреда, но и пытается помочь. Скотт не знал, как он это понял; он просто знал это с той же степенью уверенности, как и то, что умрёт, если не выберется из ледяной воды, не спустится с горы и не попадет в ближайшую больницу. При всех чудесах человеческой медицины, побеждавшей болезни и разрабатывавшей клонирование, а также прочие генинженерные технологии и даже некоторые кибернетические усовершенствования, простые и нелепые инциденты по прежнему приводили к чудовищному количеству смертей, особенно на недавно колонизированных планетах вроде Сфинкса. Долгие мгновения Скотт лежал, содрогаясь, на валуне, борясь с тошнотой и сознавая, что вполне может оказаться очередной строчкой в официальном списке погибших в результате несчастного случая на Сфинксе.

Через какое-то время, собравшись с силами, он осторожно ощупал сеть, всё ещё опутывавшую его лицо, и почувствовал не менее аккуратные движения других рук, действовавших возле его затылка и выше. Тут сеть ослабла, и он освободился. Скотт медленно открыл глаза и обнаружил длинный, гибкий силуэт, покрытый крапчатым кремово-серым мехом, деловито обматывавший сеть вокруг талии изящными движениями четырех передних лап.

Древесный кот!..

Когда в его ноющей голове осел шок этого открытия, до Скотта МакДаллана дошло, что если бы древесный кот не накинул эту сеть ему на лицо и не зацепил её за ту ветвь, он утонул бы задолго до того, как пришел в сознание. В горле пересохло от осознания того, что это маленькое животное преднамеренно, действуя вполне разумно, спасло ему жизнь. Древесный кот склонился над ним, тихо урча, и прижался мордочкой к лицу Скотта, потершись о его щеку мягким мехом в жесте, который очевидным образом должен был успокоить и ободрить. Изумление пробилось сквозь поглотившие Скотта боль и страх. И понемногу до него стало доходить, что следует начать думать, как выжить в таком затруднительном положении. А для этого он должен выбраться из ледяной воды.

Скотт по сантиметру неловко подтянулся выше на валун, пытаясь вытащить большую часть себя из ледяной хватки реки, а затем, сжав зубы, более тщательно исследовал свои раны, обнаружив пропитавшуюся кровью повязку, которая, очевидно, была затянута древесным котом вокруг ран на его голове. Ощупывая затылок, Скотт застонал. Но как только он коснулся лба, в голове, казалось, взорвалась бомба. Нахлынула леденящая паника вместе с приступом рвоты, которую он беспомощно изверг в реку, борясь с болью в голове, которая, как он знал, очень быстро убьёт его, если он не получит помощи и не получит её быстро.

Даже если череп не был пробит, что было вполне возможно, при наличии трещины, одно только сотрясение мозга было достаточно тяжелым, чтобы, возможно, не позволить ему даже встать, а уж тем более добрести до отдаленной излучины реки, где он оставил свой аэрокар. Скотт попытался набрать код центра спасателей Твин Форкс на наручном коммуникаторе, но ничего не произошло. Коммуникатор был поврежден, разбит в результате падения на камни. У него был запасной коммуникатор в рюкзаке, но тот находился под ближайшим раскидистым стволом частокольного дерева, отделенный от Скотта стремительным речным потоком, усеянным валунами, и покатым берегом реки. Если он, раненный, не сможет выбраться из реки и преодолеть путь до этого рюкзака, то даже не сможет позвать на помощь.

На него нахлынул беспросветный ужас, поднимавшийся из бездны потоком куда более холодным, чем река, в которой он неуклюже развалился. И прямо сквозь этот ужас, внезапно, к Скотту пробилась и окутала его неожиданная теплота. Она оттянула его от края той ужасающей мрачной бездны, вернула от паники к реальности залитой солнечным светом реки и прикосновений крошечных чужых рук к его щекам. Он судорожно вдохнул и сумел открыть глаза, которые резало сверкание солнечного света. Древесный кот жался к нему, обеспокоено урча. Мгновением спустя, он просто прижался к нему, прижал своё теплое тело как смог ближе к сердцу Скотта. Три пары лап решительно вцепились в его рубашку, как будто говоря: “Я не позволю тебе уйти”. Теплота и любовь, обрушившиеся на него, вырвали у Скотта отрывистый звук. Его страх и паника отступали, а по лицу катились слёзы.

С учетом сотрясения мозга, шока, кровопотери, которые надо было преодолеть, и немаленького куска пересечённой местности, которую надо было пересечь, чтобы хотя бы дотянуться до устройства связи, его шансы погибнуть были неимоверно высоки... но он был не совсем один.

* * *

Быстро-Бьющий прижался к своему двуногому, насколько мог плотно, и погрузился в глубину транса связи. Мыслесвет двуногого был достаточно похож на мыслесвет Народа, чтобы позволить, в каком-то смысле, установить связь, хотя двуногий, со всей очевидностью, не мог её завершить. Но кот был способен оттянуть резкий, пронизывающий ужас, который перекатывался в сознании двуногого, и осознавал в нём некую неправильность, которая отличалась от ощущения мыслесвета двуногого перед злополучным падением того на камни. Быстро-Бьющий видел однажды детёныша, который получил повреждение головы в результате плохо рассчитанного прыжка с ветки на ветку. Падение не было роковым, но сокрушительный удар головой о землю оставил мыслесвет детёныша повреждённым навсегда. Он, после того ужасного падения, оказался совершенно не в состоянии формировать разборчивые мысли. Меньше чем полсезона спустя детеныш незаметно для прочих покончил с собой.

Ужас двуногого и испорченное ощущение от его мыслесвета заставили Быстро-Бьющего со страхом вспомнить ту трагедию. Он изливал через связь любовь и ободрение, полный решимости защитить это прекрасное, огненноголовое создание, чтобы оно благополучно вернулось к своим. А он останется с двуногим, будет урчать... ему, понял кот, погружаясь глубже в транс... удержит его от отчаяния, которое испытывал мыслеслепой детёныш, насколько это в силах Быстро-Бьющего. В конце концов, двуногим привычно быть мыслеслепыми; возможно постоянной поддержки Быстро-Бьющего будет достаточно, чтобы помочь, что бы там на самом деле не случилось с его головой?

Исполненный решимости добиться успеха, Быстро-Бьющий успокоил безумный хаос в мыслесвете своего двуногого, рассеял его страх, утешал его, урчал и, как только мог, оттягивал телесную и душевную боль. Колотящееся сердце двуногого постепенно перешло к менее безумному, только слегка нерегулярному ритму, его дыхание успокоилось, а закаменевшие мускулы расслабились и снова стали подвижными. Его двуногий всё ещё был напуган, но застилающий глаза ужас ушёл.

Быстро-Бьющий потёрся головой о влажную щёку двуногого и тихо мурлыкнул, а затем поднял голову и прикоснулся к лицу двуногого передней лапой. “Ты должен выбираться из этой холодной воды”, — решительно подумал он.

Бесполезно, естественно. Двуногий был мыслеслеп и не мог понять. Но когда Быстро-Бьющий нетерпеливо указал в сторону берега, его двуногий издал несколько странных звуков изо рта, что было языком двуногих, и слегка пошевелился. В эмоциональной ауре двуногого теперь ощущались робкая, возродившаяся надежда и решимость попробовать. Детёныш Народа, настолько израненный, ни за что бы не сумел сделать всё то, что должен был сделать двуногий, если собирается выжить. Быстро-Бьющий принюхался к ветру и тщательно прислушался к признакам поджидающей на берегу опасности, а затем поощрительно мяукнул. Даже позови он на помощь весь клан Смеющейся Реки, Быстро-Бьющий не мог надеяться дотащить своего нового друга до безопасного места. Его двуногому придётся спасать себя самому... с той ничтожной помощью Быстро-Бьющего, которую тот сможет предоставить.

Он боялся, что этого будет недостаточно.

* * *