Глиняная Библия

– Госпожа Танненберг, я требую, чтобы вы показали нам таблички, о которых говорите. В противном случае позвольте продолжить нашу научную дискуссию, ибо нам и без вас есть что обсуждать.

Клара Танненберг уже не могла сдерживаться. В ее голубые глазах сверкнул гнев.

– Что с вами происходит, профессор? Вы не допускаете даже мысли о том, что кто-то может знать о Месопотамии больше, чем вы, да еще и сделать очень важное открытие? Так сильно уязвлено ваше самолюбие?

Гий медленно поднялся на ноги и обратился к аудитории:

– Я возвращусь на заседание, когда возобновится разговор о серьезных вещах.

Ральф Бэрри почувствовал, что ему пора вмешаться. Прокашлявшись, он обратился к двум десяткам археологов, мрачна смотревшим на никому не известную женщину, выступление которой вызвало у аудитории весьма противоречивые чувства.

– Позвольте выразить сожаление по поводу того, что сейчас происходит. Мне непонятно, почему мы не можем проявить немного терпения и выслушать госпожу Танненберг. Она, так же как и мы, – археолог, зачем же относиться к ней со столь явным предубеждением? Она пытается выдвинуть некую теорию. Давайте выслушаем ее и затем обменяемся мнениями. А если мы станем отвергать ее тезисы, толком в них не разобравшись, то это, как мне кажется, вряд ли можно назвать научным подходом.

Профессор Рен из Оксфордского университета – женщина средних лет с загорелым лицом – подняла руку, прося слова.

– Ральф, мы тут все друг друга знаем… Госпожа Танненберг появилась в нашем обществе впервые и стала рассказывать о неких глиняных табличках, которые она нам так и не показала – ни сами таблички, ни хотя бы их фотографии. Она, так же как и ее супруг, рассказала нам о сложной политической ситуации в Ираке, по поводу которой я могу лишь высказать свое сожаление, и изложила некую гипотезу относительно Авраама. Эта гипотеза, откровенно говоря, больше похожа на плод ее фантазии, чем на научное исследование. Мы ведь находимся на научном конгрессе, и пока в залах этого здания наши коллеги, специалисты в других областях археологии, обсуждают различные научные исследования и сделанные в их результате выводы, мы… мы, как мне кажется, попусту теряем время. Сожалею, но я солидарна с профессором Гием. Я за то, чтобы мы обсуждали серьезные вопросы.

– Именно это мы сейчас и делаем! – возмущенно воскликнула Клара.

Ахмед поднялся и, поправив галстук, обратился к присутствующим, не глядя ни на кого конкретно:

– Позвольте напомнить всем вам, что великие археологические открытия были сделаны людьми, которые умели слушать других и находить рациональное зерно в древних легендах. А вы не хотите хотя бы выслушать то, о чем мы пытаемся вам рассказать. Вы заняли выжидательную позицию. Да, именно так, вы выжидаете, чем закончатся угрозы Буша напасть на Ирак. Вы – выдающиеся профессора и археологи из так называемых «цивилизованных» стран, и поэтому в той или иной степени симпатизируете Бушу. К тому же вы не собираетесь рисковать своей карьерой ради того, чтобы попытаться защитить археологический проект в Ираке, который, возможно, получит развитие, а возможно, и нет. Это я вполне могу понять, однако мне совершенно непонятно, почему вы так упорно не хотите нас выслушать и хотя бы попытаться проверить, является ли то, что мы говорим, правдой.

Профессор Рен снова подняла руку.

Профессор Хусейни, я настаиваю на том, чтобы вы предоставили нам хоть какое-нибудь подтверждение того, о чем вы нам рассказали. Прекратите беспочвенно упрекать нас и – главное – прекратите свои попытки превратить данное заседание в политический митинг. Мы – серьезные люди и собрались здесь, чтобы говорить об археологии, а не о политике. Не пытайтесь выставить себя безвинной жертвой. Предоставьте нам наконец, доказательства в подтверждение своих заявлений!

Не дав Ахмеду сказать и слова, Клара Танненберг сама начала отвечать профессору Рен.

– Этих табличек у нас с собой нет. Вам должно быть понятно, что, ввиду сложившейся в Ираке ситуации, нам не позволили бы их вывезти из страны. У нас есть только несколько фотографий. Правда, они не очень хорошего качества, но, по крайней мере, вполне годятся как подтверждение того, что эти таблички действительно существуют. Мы просим вас помочь нам организовать раскопки. У нас самих просто недостаточно для этого средств. В сегодняшнем Ираке люди меньше всего думают об археологии, потому что им с трудом удается выживать.

На этот раз сидевшие в зале люди выслушали Клару молча. Затем все встали и покинули помещение.

Ральф Бэрри подошел к Ахмеду и Кларе, с сожалением качая головой.

– Мне жаль, что так получилось. Я сделал все, что мог. Однако я вас заранее предупреждал, что, с моей точки зрения, вы выбрали не самый удачный момент для своего доклада.

– Вы сделали все возможное и невозможное, чтобы мы не участвовали в конгрессе, – парировала Клара.

– Госпожа Танненберг, мы все подвержены влиянию международной конъюнктуры. Вы прекрасно знаете, что мы, археологи, всегда старались держаться подальше от политики. Тем не менее в некоторых странах практически невозможно организовать международные археологические экспедиции. Ахмед, ты ведь и сам понимаешь, что в настоящее время никто не станет оказывать вам помощь. Учитывая сложившуюся политическую ситуацию, наш фонд считает нецелесообразным даже рассматривать возможность проведения раскопок в Ираке. За подобное решение президента фонда раскритиковали бы в пух и прах, а совет, контролирующий деятельность фонда, попросту не позволил бы выделить средства для проведения таких раскопок. Я вам уже объяснял, что, в силу сложившихся обстоятельств. вам лучше было не афишировать свое участие в конгрессе, одна ко вы меня не послушались. В общем, нам остается надеяться только на то, что произошедшее сегодня не перерастет в большой скандал…

– Мы тут – «политически некорректные» личности, поэтому от нас все и шарахаются! – гневно выпалила Клара.

– Полноте! Я со всей откровенностью обрисовал вам сложившуюся ситуацию, которую вы, впрочем, знаете не хуже меня. В общем, давайте не будем терять надежды. Я заметил, что профессор Ив Пико слушал вас очень внимательно. Он человек весьма своеобразный, но и большой авторитет в данной отрасли науки.

Ральф Бэрри тут же пожалел о том, что заикнулся о Пико. Однако он был прав: эксцентричный профессор и в самом деле слушал Клару с интересом. Хотя, имея в виду репутацию Пико, его интерес к Кларе мог оказаться не только научным.

Они вернулись в гостиницу сильно уставшими, чувствуя себя неловко и каждый перед собой, и друг перед другом. Клара знала, что между ней и Ахмедом назревает конфликт. Да, он защищал ее на конгрессе, однако она была уверена, что ему очень не понравилось то, как она построила свое выступление. Он настоятельно просил ее не упоминать имен ни ее дедушки, ни ее отца и заявить, что таблички были найдены буквально недавно. Учитывая сложившуюся в Ираке ситуацию, все равно никто не смог бы проверить, действительно ли это так. Однако она не смогла не отдать дань уважения своему дедушке и своему отцу, потому что она их обожала и именно от них получила все те знания, которыми сейчас обладала. Умолчать о том, что эти глиняные таблички обнаружил именно ее дедушка, для нее было все равно что обокрасть его.

Они зашли в свой номер как раз в тот момент, когда горничная заканчивала наводить там порядок. Они молчали, пока горничная не ушла.

Ахмед достал из холодильника виски и лед и налил себе в стакан. Он ничего не предложил Кларе, поэтому она сама налила в бокал кампари. Затем она присела на стул в ожидании бури.

– Ты выставила себя на посмешище, – сердито сказал Ахмед. – Это надо было додуматься: с таким пафосом рассказывать о своем отце, о своем дедушке и обо мне! Боже мой, Клара, мы ведь археологи, а не дети, играющие в археологов, и этот конгресс – не праздник по поводу окончания университета на котором надо поблагодарить своего папочку за то, какой он хороший! Я же тебя просил не упоминать имени твоего дедушки несколько раз просил, а ты предпочла поступить так, как тебе заблагорассудилось, совершенно не задумываясь при этом о возможных последствиях и не отдавая себе отчета, в каком свете предстанешь ты сама и все то, ради чего мы сюда приехали. Ральф Бэрри просил нас быть осторожными, а еще он однозначно дал нам понять, что его шеф Роберт Браун не против того, чтобы мы проводили эти раскопки, однако он не сможет оказать нам поддержку, потому что для него это было бы слишком рискованно. И в самом деле, не может же он заявить своим друзьям из администрации фонда, что заинтересовался предложением какой-то там никому не известной женщины-археолога, внучки одного из его старых друзей и жены иракца, которому благоволит правящая верхушка режима Саддама Хусейна. Тем более Роберт Браун не станет говорить о том, что он собирается оказать помощь этой женщине в ее археологических изысканиях. Ральф Бэрри высказался вполне откровенно: для Роберта Брауна это означало бы вырыть себе могилу. На что ты рассчитывала, Клара?

– Я не собираюсь обворовывать собственного дедушку! Почему мне нельзя открыто говорить о нем, о моем отце и о тебе? Мне нечего стыдиться. Они были толковыми коллекционерами и пожертвовали огромные деньги на финансирование раскопок в Ираке, Сирии и Египте…

– Не обманывай себя, Клара! Твой дедушка и твой отец – всего лишь коммерсанты. Никакие они не меценаты! Стань наконец взрослой, хватит сидеть на коленях у своего дедушки!

Ахмед замолчал: он чувствовал себя обессилевшим.

– «Глиняная Библия» – так назвал эти таблички мой дедушка. Книга Бытие, продиктованная Аврамом… – тихонько прошептала Клара.

– Да, «Глиняная Библия». Библия, написанная на глине за тысячу лет до того, как ее написали на папирусе.

– Сенсационное открытие, важное для человечества и еще одно подтверждение того, что Аврам – не вымышленный персонаж. Неужели ты думаешь, что мы ошибаемся?

– Мне тоже очень хотелось бы найти «Глиняную Библию», но сегодня, Клара, ты упустила единственную возможность, позволявшую нам это сделать. Эти люди – представители элиты мировой археологии. Общаясь с ними, нам нужно было четко понимать, кто мы с тобой такие.

– И кто же мы с тобой такие?

– Ты – никому не известный археолог, а еще супруга директора Департамента археологических раскопок Министерства культуры страны с диктаторским режимом, правителя которой подвергают ожесточенной критике – и все потому, что он уже не идет на поводу у сильных мира сего. Много лет назад, когда я жил в Соединенных Штатах, быть иракцем не считалось зазорным, скорее, наоборот. Саддам воевал с Ираном, и это отвечало интересам Вашингтона. Он убивал курдов с помощью оружия, которое ему продавали американцы, – химического оружия, запрещенного Женевской конвенцией. Именно это оружие сейчас так настойчиво ищут. Кругом сплошная ложь, Клара, и единственное, что остается человеку, – так это играть по установленным правилам. Однако ты не обращаешь никакого внимания на то, что происходит вокруг тебя. Тебе глубоко наплевать и на Саддама, и на Буша, и на всех тех, кто может вскоре погибнуть по их вине. Твой мир заключается в твоем любимом дедушке – только и всего.

– А ты на чьей стороне?

– Что?

– Ты ругаешь режим Саддама, а что касается американцев, то, как мне кажется, ты то симпатизируешь им, то ненавидишь их… Ты за кого?

– Ни за кого. За самого себя.

Этот ответ удивил Клару. Откровенность Ахмеда показалась ей просто шокирующей. Кроме того, ей было неприятно узнать, что у мужа такие настроения.

Ахмед был иракцем, вполне приспособившимся к западному образу жизни. С раннего детства судьба бросала его в различные уголки мира. Его отец был дипломатом, который неизменно проявлял лояльность к режиму Саддама, и за это ему поручали руководить посольствами в некоторых наиболее важных Для Ирака странах: в Париже, в Брюсселе, в Лондоне, в Мехико. А еще консульством в Вашингтоне… Семья Хусейни жила хорошо, даже очень хорошо, и дети посла стали настоящими космополитами. Они учились в лучших европейских колледжах, каждый из них овладел несколькими иностранными языками, а затем они продолжили свое образование в самых престижных американских университетах. Три брата Ахмеда женились на девушках из западных стран и не захотели возвращаться в Ирак: они стремились к свободе и поэтому решили жить в демократических странах. Ахмед тоже наслаждался атмосферой демократии в тех странах, куда получал назначение его отец, а потому обстановка в Ираке казалась ему тягостной, хотя после возвращения на родину он стал членом привилегированного общества, одним из тех, кому благоволил режим Саддама.

Ахмед предпочел бы остаться жить в США, однако и дедушка, и отец Клары потребовали, чтобы она возвратилась в Ирак, поэтому туда пришлось вернуться и Ахмеду.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Клара.

– Ничего. Мы уже ничего не сможем сделать. Завтра я позвоню Ральфу и попрошу его сообщить нам о масштабах катастрофы, вызванной твоим выступлением.

– Мы возвратимся в Багдад?

– А что, есть какая-то другая гениальная идея?

– Не злопыхательствуй! Что касается моего дедушки, я поступила так, как считала нужным. Это верно: он был всего лишь коммерсантом, однако любил Месопотамию больше, чем кто-либо другой, и эта любовь к ней передалась моему отцу и мне. Он мог бы стать великим археологом, но судьба не позволила ему выбрать профессию в соответствии со своим призванием. Однако именно он обнаружил эти две глиняные таблички, именно он хранил их более полувека, именно он давал свои деньги на то, чтобы другие люди проводили раскопки в поисках следов Шамаса… Позволь тебе напомнить, что в музеях Ирака имеется огромное количество глиняных табличек и других предметов, которые были найдены входе раскопок, профинансированных моим дедушкой.

На лице Ахмеда появилась пренебрежительная гримаса, и Клара невольно вздрогнула: муж вдруг показался ей совершенно чужим человеком.

– Твой дедушка всегда был очень предусмотрительным и осторожным, Клара, да и твой отец тоже. Они никогда не совершали необдуманных поступков. Твое сегодняшнее поведение разочаровало бы их. Они тебя учили поступать по-другому.

– Они привили мне любовь к археологии.

– Они вбили в твою голову, что «Глиняная Библия» существует – вот что они сделали.

Оба замолчали. Ахмед одним глотком осушил стакан с виски и закрыл глаза. Ни ему, ни Кларе не хотелось продолжать этот разговор.

Клара легла в постель, думая о Шамасе и мысленно представляя себе, как он водит тонкой тростниковой палочкой по глиняной табличке…

2

– Кто создал первую козу?

– Он.

– А почему именно козу?

– По той же самой причине, по которой Он создал и всех других существ, населяющих землю.

Мальчик и сам знал ответы на эти вопросы, но ему нравилось задавать их своему дяде Авраму.[2] Аврам за последнее время сильно изменился: он стал каким-то странным, постоянно стремился к уединению и держался в стороне от своих сородичей, объясняя это тем, что ему нужно кое о чем подумать.

– Но я не понимаю смысла этого. Зачем Он создал коз? Для того, чтобы мы их пасли? И зачем Он создал нас, людей? Чтобы заставить нас работать?

– Тебя Он создал для того, чтобы ты учился.

Шамас замолчал. Его дядя напомнил о том, что ему сейчас следует находиться в хранилище глиняных табличек и упражняться в письме. Другой его дядя – ум-ми-а [3] – снова будет жаловаться его отцу, а тот снова будет ругать Шамаса.

Этим утром, выходя из хранилища глиняных табличек, Шамас увидел, как его дядя Аврам идет посреди стада коз, направляясь к зеленым пастбищам, и пошел вслед за ним, хотя и знал что Аврам предпочел бы остаться в одиночестве и ни с кем не разговаривать. Однако Аврам всегда проявлял терпимость по отношению к своему племяннику Шамасу. По правде говоря, он не был ему родным дядей, а являлся лишь дальним родственником матери Шамаса, хотя они и принадлежали к одному роду. Все признавали мудрость Фарры, отца Аврама, однако теперь сын пользовался не меньшим авторитетом, чем отец. Многие люди из их рода частенько обращались за советами и наставлениями не к Фарре, а к Авраму. Фарру это не обижало, ибо он достиг уже довольно преклонного возраста и большую часть дня попросту спал. После его смерти именно Аврам должен был стать его преемником.

– От таких занятий можно просто свихнуться, – сказал Шамас себе в оправдание.

– Ах вот как? И почему же?

– Дуб-cap [4], который нас обучает, – очень сердитый. Наверно, он сам еще не владеет тростниковой палочкой для письма так хорошо, как этого требуют сес-галь [5] и ум-ми-а Ур-Нисаба. Дубсар Илия, который руководит нашим обучением, не любит детей, он очень раздражительный, а еще заставляет нас повторять одни и те же фразы до тех пор, пока они не покажутся ему идеальными. Кроме того, когда в полуденное время стоит невыносимая жара, а он требует громко рассказать ему урок, то сильно гневается, если мы запинаемся. А еще он перегружает нас заданиями по правописанию и математике.

Аврам улыбнулся. Ему не хотелось потакать маленькому Шамасу и выражать ему сочувствие по поводу суровости его учителя. Шамас был самым умным мальчиком из всего рода, и его предназначение заключалось в том, чтобы учиться и затем стать писцом или священником. Их роду были нужны ученые мужи, которые смогли бы делать расчеты, необходимые для строительства оросительных каналов. А еще – вести строгий учет в житницах, контролировать распределение пшеницы и предоставление займов. А еще – накапливать и хранить сведения о растениях и животных и математические знания. А еще – уметь читать по звездам. В общем, роду были нужны люди, способные думать не только о том, как прокормить себя и своих детей.

Отец Шамаса был выдающимся писцом, наставником, и маленькому Шамасу, как и большинству членов его семьи, от рождения был дарован недюжинный ум. Этот дар нужно было обязательно использовать во благо, потому что Бог наделяет большими способностями и талантами некоторых из людей для того, чтобы они могли облегчить жизнь другим людям, а также чтобы они смогли противостоять тем, кто, будучи такими же умными, как и они, попали под влияние сил Зла.

– Ты должен вернуться, пока тебя не хватились и пока не начала беспокоиться твоя мать.

– Моя мать видела, что я пошел вслед за тобой. Она не станет волноваться, потому что знает: когда я рядом с тобой, со мной ничего не случится.

– Но она все равно будет недовольна, поскольку понимает, что ты не используешь предоставленную тебе возможность учиться.

– Дядя, дуб-cap Илия заставляет нас взывать к Нидабе, богине злаков, и утверждает, что именно она научила людей письменности.

– Ты должен запоминать то, чему тебя учит дуб-cap.

– Конечно, но неужели и ты веришь, что письменности людей научила Нидаба?

Аврам ничего не ответил. Ему не хотелось приводить в смятение ум этого мальчика, так же как пока ему не хотелось говорить и то, что он на самом деле думал. А ведь он еще до того как окончательно уверовал в Бога Единого, начал подозревать что все эти почитаемые ими боги на самом деле представляют собой лишь куски безжизненной глины. Он-то знал это наверняка, потому что его отец Фарра лепил из глины и затем передавал в храмы и дворцы статуи богов – богов, сделанных человеческими руками.

Аврам все еще помнил, как испугался его отец, когда застал сына в своей мастерской: Аврам тогда разломал несколько еще сырых фигурок, которым предстояло превратиться в «богов».

Он и сам не знал, почему так поступил, однако когда он зашел в мастерскую отца, у него вдруг возникло неудержимое желание разломать эти куски глины, пред которыми люди так глупо били земные поклоны, слепо веря в то, что приходящиеся на их долю добро и зло исходят именно от этих статуэток – фигурок, вылепленных руками его отца.

Он тогда повалил некоторые из подсыхающих в мастерской фигурок на землю и начал топтать их ногами. Затем он сел в сторонке и стал ждать кары, которая непременно должна была пасть на него. Но ничего ужасного не произошло. Значит, эти фигурки и впрямь не являлись богами, иначе они разгневались бы на Аврама и сурово покарали бы его. Однако в тот день Аврам испытал на себе лишь гнев своего отца, увидевшего, что плод его трудов превратился в обломки.

Отец стал ругать его за учиненное святотатство, но Аврам, усмехнувшись, заявил, что Фарре, как никому другому, известно – ибо именно он лепил эти фигурки, – что это всего лишь глина, а никакие не боги.

Однако затем, опомнившись, Аврам попросил у отца прощения за то, что испортил плоды его труда, и, очистив мастерскую от обломков, даже принялся замешивать глину, чтобы помочь отцу вылепить новые фигурки.

– Шамас, ты должен запоминать то, чему тебя учит Илия, ибо это поможет тебе в будущем познать истину. Настанет день, когда ты сам сможешь отделить зерна от плевел. А пока что не пренебрегай никакими знаниями.

– На днях я заговорил о Нем, и Илия сильно разозлился. Он сказал мне, что я не должен гневить Иштар, Исина, Иннаму.

– А зачем ты заговорил о Нем?

– Потому что я все время думаю о том, что ты мне рассказывал. Видишь ли, я не верю, что статуя Иштар вмещает какой-то божественный дух. А Его невозможно увидеть – стало быть, он наверняка существует.

Аврама удивила логика рассуждений мальчика: он верил в то, чего не видел, причем именно потому, что не видел. Однако Аврам понимал, насколько значимы для этого мальчика его слова, ведь, учитывая преклонный возраст Фарры, Аврам был фактически главой всего рода, и его слово имело силу закона.

– Учись, Шамас, учись. Ступай к своему учителю и дай мне возможность подумать.

– А Он с тобой разговаривает?

– Мне кажется, да.

– Он разговаривает с тобой при помощи слов? Так же, как разговариваю с тобой я?

– Нет, совсем по-другому, однако я слышу его так же отчетливо, как если бы я разговаривал с тобой. Но не следует говорить об этом никому.

– Я буду держать это в секрете.

– Это вовсе не секрет, но жизнь требует от нас умения быть осторожными. А теперь ступай и больше не зли Илию.

Мальчик поднялся с камня и ласково погладил белую козочку, которая, не обращая внимания на то, что происходит вокруг нее, безмятежно пощипывала травку.

Слегка прикусив губу, а затем улыбнувшись, Шамас обратился к Авраму с просьбой:

– Мне хотелось бы, чтобы ты рассказал, как Он придумал нас и почему Он это сделал, я запишу твой рассказ костяной палочкой для письма, которую мне подарил отец. Я использую ее только тогда, когда учитель велит мне записать что-то очень важное… А заодно и попрактикуюсь…

Аврам пристально посмотрел на Шамаса, ничего ему не отвечая. Этому мальчику было всего лишь десять лет. Сумеет ли он понять Бога? Ведь сделать это не так-то просто даже взрослому человеку. Подумав, Аврам принял решение.

– Я расскажу тебе то, о чем ты просишь. Ты запишешь все это на глиняных табличках и затем будешь их бережно хранить. Но ты не станешь говорить об их содержании другим людям до тех пор, пока я тебе этого не разрешу. О них может знать твой отец, а также твоя мать – но больше никто. Однако у меня есть одно условие: впредь ты должен выполнять все, что требует от тебя учитель. Не спорь с ним, а слушай его и запоминай все, что он говорит.