Скалаки

Балтазар остановился. Иной драгун королевы и глазом бы не моргнул. «Что ж, война есть война», — подумал бы он. Но Уждян не пожал равнодушно плечами, а стал рассматривать развалины крестьянской усадьбы. Он знал людей, которые здесь когда-то жили. Они покинули свое разоренное хозяйство и бог знает где теперь скитаются.

Быстро проехав селом и очутившись у подножья горы, он осадил лошадь. Там, наверху, между деревьями мелькнул красный свет, мигнул, как болотный огонек, и пропал. Откуда взялся свет в такое позднее время? Но что это? Драгун, насторожившись, внимательно прислушался. Ему показалось, что кто-то крикнул и сразу же умолк. Он собрался уже пришпорить коня, чтобы мигом достичь вершины, как снова загорелся огонек, на этот раз более яркий и совсем в другом месте; пламя теперь не мигало, а плыло в вышине, как кровавая звезда; оно виднелось в стороне от избы, хорошо знакомой Уждяну, и вдруг повисло над обрывом. Уждян напряженно всматривался и прислушивался, но кругом было тихо. Драгуну не было нужды прибегать к шпорам — хватило бы и одного словечка — он только сжал коленями бока своей гнедой, и она рысью побежала в гору. Балтазар уже слышал шум ночного ветра в ветвях «На скале», но огня не было видно. Когда ж он приблизился к дому, вновь мелькнул свет и послышались возбужденные голоса.

— Э, старушка, тут что-то не ладно, — сказал всадник, обращаясь к своей лошади, и дернул поводья, — не иначе как здесь орудует банда мародеров. А ну-ка поспеши, старушка, поспеши!

Умное животное словно поняло, пустилось рысью, и через минуту драгун уже стучал в ворота. Не получив ответа, он постучал сильнее.

— Не слышат, что ли, или им некогда! Ну, посмотрим, в крайнем случае возьмем эту крепость приступом!

Выпрямившись в седле и бросив взгляд на пистолеты и карабин, Балтазар проехал под развесистыми деревьями вдоль забора и очутился у самого дома. Нагнувшись, он заглянул в окно. Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что происходит в избе. Драгун изо всех сил стукнул несколько раз рукой в раму маленького окошка, так что деревянная стена ветхого домика затряслась, и крикнул:

— Эй, что здесь происходит?

Микулаш Скалак, который только что схватил камердинера, услыхав неожиданный стук, отпустил его. Взбешенный крестьянин с удивлением посмотрел на окно, откуда слышался голос.

Камердинер подскочил к окну:

— Сюда! На помощь! Убивают! На помощь! Сюда! Сюда! — закричал он и выбил стекло.

За окном виднелись темная фигура лошади и белый плащ всадника; драгун нагнулся, и горевшая в избе лучина осветила его темное, загорелое лицо, блестящие глаза и большие усы.

Придя в себя, Микулаш подскочил к окну, чтобы вновь броситься на камердинера, не обращая внимания на неожиданное появление защитника. Но, увидев драгуна, он остановился и с удивлением воскликнул:

— Салакварда!1

— Не заставляй меня мерзнуть, Микулаш, отворяй, сейчас во всем разберемся.

Камердинер поник головой, из его груди вырвался вздох: он надеялся, что новоприбывший спасет его, но императорский солдат оказался приятелем этого хама.

— Только посмей шевельнуться! — пригрозил ему Микулаш и направился к двери.

Камердинер видел, как всадник в белом плаще повернул к воротам, въехал во двор. Окно было свободно. Что, если… он оглянулся. Опять на него устремились эти черные глаза. Иржик стоял у двери, а из угла виднелось бледное лицо князя. Камердинер подкрался к лавке, на которую бессильно опустился Пикколомини. Мороз, страх и все впечатления этой ночи сломили слабого, изнеженного аристократа.

За дверью раздался звон шпор, послышались голоса; Микулаш и Балтазар Уждян вошли в избу. Высокий широкоплечий драгун в белом плаще казался великаном. В дверях он должен был нагнуться, а когда выпрямился, головой почти коснулся потолка. Он отвернул воротник и открыл свое уже немолодое смуглое, обветренное лицо с большими усами. Под густыми бровями сверкали маленькие черные глаза, горевшие молодым огнем. Волосы под треуголкой были зачесаны назад, а на затылке болталась косичка с бантом.

Молодой Скалак уже успел вкратце рассказать драгуну обо всем, что произошло. Лицо солдата было строго, черные глаза гневно уставились на камердинера, но, увидев молодого князя, он невольно вытянулся, как перед офицером. Выражение строгости и гнева исчезло с его лица.

Микулаш широко раскрыл глаза и вопросительно посмотрел на драгуна: «Неужели это правда?» Когда он схватился с камердинером, тот, видя, что Микулаш его осилит, стал оправдываться, сваливая всю вину на князя, своего господина. Но разъяренному крестьянину было все равно, кто обидчик — князь или слуга. Он хотел только одного: наказать злодея. Кроме того, молодой Пикколомини и не попался ему под руку. Как только камердинер с Микулашем начали драться в сенях, князь, не помня себя от страха, проскользнул в горницу.

Видя почтительность Уждяна, Микулаш вспомнил, что камердинер упоминал о молодом князе. В первое мгновение он испугался: как это он, крепостной, осмелился поднять руку на князя, на своего милостивого господина.

— Это его светлость, князь Пикколомини, — почтительно сказал Балтазар, обращаясь к Скалаку. — Ему дурно. Помогите поскорей!

Микулаш стоял в нерешительности, опустив голову. Он заметил радость мести, блеснувшую в серых глазах камердинера, который с усмешкой посмотрел на молодого крестьянина.

— Чего стоишь, как баран, ты, бунтовщик! — набросился он на Микулаша. — Живо, помогай!

Но Микулаш упрямо поднял голову; в нем заговорила кровь предков. Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.

Старый Скалак сидел в каморке на низком разрисованном сундуке возле постели и гладил своей старческой рукой голову Марии, очнувшейся от обморока. Он накрыл ее всеми перинами, какие только нашлись в каморке, а Иржик укутывал ей ноги старой шалью. Из-под перин было видно только бледное лицо девушки, обрамленное темными распущенными волосами.

— Где Микулаш? — спросила она тихим голосом.

В эту минуту мрачный, озабоченный Микулаш вошел в каморку и печально посмотрел на своих близких.

Молодой князь пришел в себя; с минуту он растерянно осматривался вокруг. Его смутила фигура в белом плаще. Но камердинер радостно сообщил ему, что они спасены, и вкратце рассказал, как все произошло, не забыв упомянуть о своей драке с Микулашем. Пикколомини хотел немедленно уехать.

— Ваша светлость, ночь морозная, а вы, осмелюсь заметить, несколько ослабели.

Камердинеру уже не хотелось ехать ночью. Он надеялся, что под охраной драгуна они здесь спокойно переночуют.

— Поедем домой, этот солдат нас проводит.

— Ваша светлость, — став навытяжку, заговорил Балтазар на ломаном немецком языке. — Я должен к утру доставить в Броумов приказ. Но тут, недалеко от дороги, есть еще один дом, там вы будете в безопасности.

— А где эти?.. — воскликнул вдруг Пикколомини, вспомнив о непокорных крестьянах.

— Они тут рядом.

— Немедленно приведите их сюда, а ты доставишь их в замок, — приказал он Балтазару.

— Ваша светлость, я еду с депешей. А эти люди все равно не сбегут до утра.

— Но утром, ваша светлость, этих крестьян надо забрать и отправить в замок, — поспешно сказал камердинер.

Балтазар метнул на него искрометный взгляд, словно желая пронзить его насквозь. Но слуга этого не заметил.

— Поручаю это твоим заботам! — ответил князь. Камердинер пристегнул к поясу князя саблю, закутал его в большой темный плащ, после этого оделся сам.

Балтазару велели вывести лошадей. Но прежде чем пройти в хлев, он завернул вправо и очутился в тускло освещенной каморке. Скалаки, понурившись, молча сидели у постели. Иржик боязливо поглядывал то на деда, то на отца. Услыхав звон шпор, Мария со страхом посмотрела на дверь. В двери мелькнула фигура в белом плаще.

— Не бойтесь, это я, Балтазар.

Пожав руку старому хозяину, драгун с состраданием посмотрел на Марию.

— Узнаешь меня, Марженка? — приветливо спросил он шепотом. — Ну как, лучше тебе?

Девушка кивнула головой.

Затем солдат обратился к мужчинам.

— До утра вы должны уйти отсюда. Помощи ждать неоткуда, — сказал он глухим голосом.

— Знаем, — ответил Микулаш.

— Как только мы уедем, собирайтесь.

— Зачем ты приехал сюда, Балтазар?

— Твое счастье, что я проезжал мимо. Чего бы ты добился, если бы прикончил князя? Это ведь не то что убить простого человека. Но помни, этот князек мстительный. Куда думаете направиться?

— Сами еще не знаем.

— Только поскорей! Может быть, еще встретимся. Слышишь, они уже собрались. Сохрани вас бог! — Голос старого драгуна звучал искренно и сердечно. Он всунул в руку Микулаша кошелек, в котором было немного серебра. Подойдя к Марии проститься, он отстегнул фляжку с остатками вина и положил ее на постель. — Это для подкрепления. Ну, с богом, всего хорошего!

Мужчины сердечно пожали ему руку; маленького Иржика драгун второпях не заметил. В каморке наступила тоскливая тишина; снаружи послышались шаги, звон шпор и ржание коней. Стоя у окошка, Микулаш наблюдал, как три всадника выехали из ворот и направились по дороге в гору.

Микулаш посмотрел на звездное небо и невольно сжал кулаки. Весь мир опостылел ему. «И как только бог, справедливый бог, допускает все это?»

Его седовласый отец стоял, склонившись над бледной Марией. Но вот ноги старика задрожали; стиснув руки, он опустился на колени, голова его поникла, и в тихой каморке послышался глубокий вздох, подобный болезненному стону.

— Неужели мы должны уйти отсюда… Бросить свой дом… Бросить!..

Глава седьмая

ТЩЕТНЫЕ ПОИСКИ

Над заснеженными горами зарделось небо. Первый луч света, проникший в приземистый домик «На скале», не разбудил его обитателей, не осветил голову старого хозяина, склонившуюся у окна; луч скользнул к бедной постельке Иржика, но в этот раз ему некого было будить — постель была пуста. Проворная хозяйка Мария не высекала огонь, чтобы затопить печку. «На скале» стояла тишина. Мороз повесил на окна белые кружевные занавески. В избе было холодно. Валялись опрокинутые стулья, стол был сдвинут с обычного места, со скамейки свисал забытый платок, одеял на кровати не было. Хозяева покинули дом, бежали, как сотни других крестьянских семей.

Но что это? На темном земляном полу у печки бурое пятно. Кровь! Здесь сражались. Собака тоже участвовала в сражении. Теперь и она исчезла. Осталось только это пятно — знак ее преданной службы и храбрости. Все ушли в зимнюю ночь, но скорбь изгнанников как бы осталась лежать на всем доме. Печально стало «На скале», тихо.

Только на мгновение была нарушена эта тишина. Рано утром, подобно ищейке, примчался сюда камердинер. Он пригнал с собой крестьян, чтобы они, заменив полицейских, связали своих соседей и отвели их в замок. Камердинер носился по усадьбе — осмотрел все от чердака до погреба, проклинал, ругался, неистовствовал. Но ни он, ни крестьяне никого не нашли. Княжеский слуга придирался к своим помощникам, кричал, что они сговорились с беглецами, допрашивал их, обыскал всю деревню, залезал в полусгоревшие строения, покрытые снегом, но так никого и не нашел. Даже крестьяне, сопровождавшие его, удивлялись исчезновению семьи Скалаков.

Потом камердинер снова вернулся «На скалу» и снова облазил там все углы. Увидев в хлеву Рыжуху, он пришел в ярость и так ударил ее, что бедная корова вскочила от боли, но у нее не хватило сил удержаться на ногах, и она упала на голые доски. Тем временем пошел снег, и следы человеческих ног и лошадиных копыт, оставшиеся с ночи во дворе, вскоре исчезли. Снег засыпал и отпечатки мужских сапог и босых женских ног у обрыва над рекой.

Именем князя камердинер приказал сельскому старосте в течение трех дней разыскать мятежников, живших «На скале», и доставить их в Находскии замок на суд и расправу; в случае невыполнения приказа он грозил княжеской немилостью и строгим наказанием. Староста, а за ним и остальные низко поклонились. После этого староста подвел камердинеру коня, кто-то подержал стремя, и все опять низко поклонились, когда господин из замка, гордо подняв голову, отправился к молодому князю, дожидавшемуся его в одном из крестьянских домов.

Князь уселся в устланные перинами деревенские сани, запряженные четверкой тощих лошадей. Возница стегнул лошадей, и они галопом вынесли сани из деревни. Позади верхом скакал камердинер, ведя в поводу княжеского Гнедого.

Только после этого надели крестьяне шапки и облегченно вздохнули. Не один из них гневно посмотрел вслед саням, вскоре скрывшимся в метели, но никто не осмелился поднять сжатого кулака, и все разошлись по своим избам.

«На скале» опять стало тихо и мертво. Много было догадок о том, что произошло у Скалаков, но никто не знал ничего определенного. От скалы до ближайшего дома было слишком далеко, и соседи не могли услышать крик и прийти на помощь.

На другой день после полудня в село приехал Балтазар Уждян. Он направился прямо к старосте. Там ему рассказали, как камердинер из кожи лез вон, как он искал, как неистовствовал. Слушая рассказ, старый драгун ворчал что-то не очень лестное по адресу княжеского слуги. А староста жаловался и говорил, что он боится господ из замка.

— Эх, кум, чего ты беспокоишься? Ни тебе, ни этому панскому псу не найти их. Неужели ты думаешь, они останутся тут, чтобы попасть в ваши руки? Ничего не бойся, кум, и скажи этим щелкоперам в замке, что Скалаков в Находской вотчине нет.

Староста вытаращил глаза.

— Ну вот, ты, кажется, начинаешь понимать? Да разве ты остался бы здесь, если бы боялся за свою шкуру? Ехал я сегодня из Броумова и от полицких слышал, что в Д. видели семью беглецов. Никто этому не удивился. Я расспросил об этой семье, по описанию — как будто Скалаки, уверен, что это они. Теперь ты смело можешь сказать об этом князю. Пусть попробует достать их из Полицких владений. Ведь это не твоя забота. Но ты скажи, что здесь их искать напрасно, — говорил Балтазар, поглаживая свои длинные усы.

Староста облегченно вздохнул.

Драгун пробыл у старосты до сумерек, затем оседлал коня и, сколько ни просил хозяин остаться переночевать, уехал. Вскоре стемнело.

— Он, конечно, передаст мои слова, пусть-ка они почешут затылки, — ворчал старый солдат, не спеша двигаясь по направлению к Костельцу.

Его гнедая шагом поднималась в гору. Достигнув вершины, Балтазар не поехал дальше по дороге, а свернул направо и остановился на пустом дворе Скалаков. У ворот тоскливо шумели старые деревья. Балтазар подъехал к самому дому и громко крикнул:

— Микулаш! Микулаш! Это я. Но никто не отозвался на его зов, никто не вышел ему навстречу. Балтазар еще несколько раз позвал, но так никто и не откликнулся. Тогда он повернул коня и поехал дальше. Взгляд его был обращен к мрачному ночному небу. «Куда только они ушли, бедняги, где-то теперь скитаются?» — с грустью подумал он и опустил голову.

Всадник сжал лошади бока, и она пустилась рысью. Балтазар направился в Костелец.

Скалаки как в воду канули, исчезли бесследно. Разве кому-нибудь из односельчан пришло бы в голову их разыскивать? Сетуя на свою подневольную долю, крестьяне сочувствовали беглецам, и все сходились на том, что они, видно, скрылись внизу, в ольшанике, в той убогой лачуге, что принадлежала к их двору. Но ничто не могло подтвердить этой догадки. Староста и не пытался пробраться туда — ни по опасной дороге вдоль обрыва, ни обходным путем по сугробам. Он был доволен, что об этом укрытии мало кто знал. У него вовсе не было желания тащить своих соседей на пытки в замок или, может быть, даже и в краевой суд в Градец на Лабе.

Все, что ему сказал старый драгун, он, сокрушаясь и робея, доложил камердинеру, тот пришел в бешенство и разразился бранью и угрозами. Когда, наконец, камердинер отпустил старосту, тот почтительно откланялся. Но, выбравшись из замка, он по дороге домой все же посмеивался над панами.

— Пусть поищут, — бурчал он себе под нос.

Староста принес в деревню весть о болезни молодого князя. Он сам видел, как по лестнице к княжеским покоям спешил толстый замковый доктор в большом парике и с очками на красном носу.

В последние дни января 1763 года не прекращались метели. С неба, покрытого тучами, почти беспрерывно шел снег. Все дороги занесло. Крестьянам пришлось расчищать их. Из Находского замка больше не присылали приказов о розыске бежавших Скалаков, и староста вздохнул с облегчением.

В это время повсюду разнеслась радостная весть о том, что гаснет факел войны. Эти слухи часто возникали и раньше, но быстро исчезали, и измученные крестьяне уже перестали в них верить.

Но на этот раз добрая весть не исчезла, подобно блуждающему огоньку; ее огласили и подтвердили власти: пятнадцатого февраля 1763 года в саксонском охотничьем замке Губертсбурге под Дрезденом был заключен мир. Вся страна с облегчением вздохнула.

Но дым пожарищ еще не рассеялся. Подписание мира не уничтожило ужасных последствий войны. Пограничные земли, особенно Находский край, немало перенесшие за время прусских войн, продолжали испытывать множество невзгод. Войска, стоявшие до сих пор в Силезии и Кладске, возвращались большей частью через находские деревни, и гусары подолгу здесь квартировали. Конец войны был для крепостных таким же несчастьем, как и ее начало. Солдаты на постое вели себя как заправские господа, принуждая крестьян полностью содержать и обслуживать себя. Крепостные должны были обеспечить войска необходимым продовольствием и подводами.

В воинские склады Находа свезли тысячу восемьдесят шесть центнеров муки, в Жацлерж отправили двести повозок, запряженных четверками, для транспортировки первой партии солдат, отпущенных из прусского плена. Крестьяне и горожане были кругом в долгах; одна находская деревня задолжала двадцать четыре тысячи золотых, что по тем временам составляло весьма крупную сумму. В течение войны многие крестьяне побросали свои хозяйства, и помещики, чтобы не понести убытков, насильно селили людей на опустевших участках.

Глава восьмая

НОВЫЙ ХОЗЯИН

В деревне Ж. крестьяне готовились к полевым работам. Снег сошел с вершин и горных склонов. Теплый ветер возвещал о приходе весны. В этом году крестьяне с большей охотой, чем в былые времена, брались за плуги. Они знали, что на этот раз войска не вытопчут их посевы и не заставят скормить урожай своим лошадям. Но, как и в прежние годы, мрачной тучей нависала над крестьянами барщина; в эту весну 1763 года она переживалась еще тяжелее, чем когда бы то ни было. В хлевах у крестьян почти не осталось скотины; и лошади, и коровы, и свиньи были отобраны войсками или погибли от мора и голода. Как могли выполнить крестьяне бесчисленные крепостные повинности и вместе с тем возделать свои поля?

В деревне было несколько брошенных участков. Когда-то их владельцы несли большие повинности. И вот теперь, не желая терпеть убытка, господа принуждали крепостных отбывать барщину за бывшего соседа, который давным-давно бежал с этой земли.

Семян было мало, их не хватало, чтобы засеять все поле. И даже если всходы не будут уничтожены ненастьем и ливнями, много ли достанется крестьянам? Тяжелым бременем для жителей деревни Ж. была и сумма в двадцать тысяч золотых, которую они задолжали находским господам за зерно.

Вот та черная туча, которая закрывала крестьянам ясное небо. Многие из них мрачнели при мысли о своем безрадостном будущем, было отчего почесывать затылок.

— А что ж эта усадьба «На скале», так и будет висеть у нас на шее? — спрашивал с досадой кум Духач у старосты. — Хватим с ней горя, по три дня в неделю с двумя упряжками придется за нее отрабатывать. А о Скалаках так ничего и не слышно?

— Ни слуху ни духу! Как будто здесь и не жили; бог знает куда запропастились.

— Ну, такой участок господа не оставят без хозяина.

— Вряд ли они найдут охотников…

— Да, нелегко будет начинать на голом месте: ни теленка, ни колоска, все начисто выметено.

— Разве только корова, которую ты себе взял. Кумовья разошлись.

Некоторое время казалось, что не найдется желающего взять хозяйство «На скале», не появлялся человек, который, как тогда, в 1628 году, согласился бы здесь жить. Но когда на деревьях стали набухать почки и в чистом воздухе послышалось пение жаворонков, ожил и домик «На скале».

В начале мая после полудня во двор усадьбы «На скале» въехал воз, запряженный двумя лошадьми. С козел, которые, собственно, представляли собой доску, прикрепленную поперек телеги, соскочил возница, уже немолодой человек. Другой, сидевший сзади, принялся сбрасывать связки соломы и сена, лежавшие на возу. Возница указал ему, где находится хлев, и тот сначала отнес туда охапку соломы, а затем отвел лошадей.

Усадьба «На скале» была расположена в отдалении от деревни, и поэтому здесь не появились любопытствующие соседи, не прибежали даже ребятишки. Мешки с добром, которые до того лежали на возу под соломой, приехавшие перенесли в дом, а затем сложили на место солому и сено.

Захватив с воза большой узел, возница вошел в избу и положил узел на лавку возле печи. Лучи послеполуденного солнца играли на стенах горницы и на темном земляном полу. Веселое пение птиц, доносившееся через окно из запущенного, поросшегр травой сада, растрогало человека, оказавшегося в этой мрачной, тихой комнате. Все здесь осталось так, как в ту роковую ночь, когда Скалакам пришлось бежать из своего дома. Только окна потускнели от пыли и следов дождя да в углах под потолком черные пауки развесили густую паутину. Стол стоял на том же месте, куда его сдвинули во время борьбы, а с лавки до сих пор свешивался забытый платок. Едва ли кто переступал порог избы после той памятной ночи.