Скалаки

Скалак слышал, как князь что-то сказал своему камердинеру, но, не зная немецкого языка, не понял, о чем речь. Вскоре, однако, все разъяснилось; камердинер, неожиданно повернувшись к крестьянину, быстро спросил:

— Это вы здесь пели перед нашим приездом? Крестьянин посмотрел на камердинера, потом спокойно ответил:

— Да, милостивый господин, это мы с внуком пели духовные песни.

— Только вдвоем? Нам показалось, что пел еще и женский голос — Камердинер пристально глядел на старика.

— Милостивый пан, да это был голос Иржика, он ведь еще дитя. — Лицо Скалака было спокойно, казалось, крестьянин не лгал.

Камердинер снова что-то сказал по-немецки. Молодой князь кивнул, потом приказал ему приготовить постель. Согревшись в теплой избе после утомительной езды по морозу и метели, он почувствовал, что его клонит ко сну. Слуга передал Скалаку приказание князя, зажег лучину и вышел проверить, как позаботился крестьянин о его Воронке и о княжеском любимце — Гнедом.

Молодой Пикколомини посмотрел на крестьянина, который старался как можно лучше устроить ему постель на старой простой кровати. В глазах дворянина отражалась брезгливость, он глубоко вздохнул. Правда, постель была чище, чем он мог ожидать, но Пикколомини тут же вспомнил свое роскошное ложе с дорогим балдахином в Находском замке. Он зевнул, лениво потянулся, насколько это мог позволить жесткий стул, затем, подняв глаза, внимательно посмотрел на печь… Оттуда на него уставились большие темные глаза, но в них не было выражения страха, подобострастия и глупого восхищения, которые князь обычно замечал, когда ему случалось бывать в деревне. Это так удивило его, что он не отвернулся с презрением от деревенского мальчика, пристально смотревшего на него.

Камердинер вскоре вернулся, глаза его странно блестели. Взглянув на крестьянина, занятого приготовлением второй постели, он сказал:

— Все в порядке, ваша светлость, но, кроме того, я убедился, что старик нам наврал. Они пели не только вдвоем с мальчишкой. Ваша светлость, вы не изволили ошибиться, с ними пела женщина.

— Что? — оживившись, спросил Пикколомини, выпрямляясь на стуле.

— У этой старой шельмы — красавица дочь, я ее видел мельком, но, кажется, она очень хороша. Он прячет ее.

— Ну-ка, расскажи!

— Вхожу я в хлев и слышу, что-то скрипнуло за спиной, я оглянулся и, несмотря на слабый свет лучины, увидел приоткрытую дверь, которая ведет в какую-то каморку рядом с комнатой. В дверях показалась и сразу же исчезла красивая девушка.

— В самом деле красивая?

— Мне показалось, что очень.

Сонливость князя мгновенно исчезла, его холодные глаза загорелись. Мысль о легкой интрижке прельстила его. Он не сомневался в том, что девушка могла быть красивой, ему случалось встречать сельских красавиц.

— Говоришь, в каморке рядом? — быстро переспросил он и поднялся.

— Позвольте напомнить, что с ними надо вести себя осторожно, им нельзя доверять. Не угодно ли вам взять лучину и посмотреть на своего коня — дверь тут рядом, а я задержу старика.

Взяв лучину, князь Пикколомини вышел. Крестьянин, все время с недоверием поглядывавший на приезжих, удивленно посмотрел ему вслед.

— Живо, живо стели постель, чтобы милостивый господин, вернувшись из хлева, сразу же мог лечь отдыхать. Но куда это годится, разве можно здесь уснуть! — и он заставил старика перестелить все заново. — Так, выше под голову. Эй, паренек, подожди, — крикнул он Иржику, который было направился к двери. Смышленый мальчуган заметил, как ему подмигнул дед — «следуй, мол, за незнакомцем» — но, услыхав окрик камердинера, он остановился.

— Подай мне воды, — приказал камердинер.

Иржик удивленно посмотрел на него своими темными глазами и, подав ему воды, отошел.

— Куда бежишь, мальчишка? Помоги-ка лучше. Возьми вон там шпагу и положи ее на полку.

Скалак часто поглядывал на дверь и поворачивал голову, как бы прислушиваясь, но тут снова раздался грубый голос камердинера.

— Сюда шпагу, сюда! А это что? — воскликнул он и, сняв с полки какую-то вещь, напоминавшую доску, положил ее на стол.

На доске были натянуты струны.

— О! Это цимбалы! — Он ударил по струнам, и они громко зазвучали. — Ого, жалуются, сетуют, и получается музыка! Поди-ка сюда, мальчик, сыграй!

— Я не умею! — Иржик вопросительно посмотрел на подошедшего деда.

— Ну, тогда сыграй ты, старик!

— Милостивый пан, я тоже не умею. — Старик повернул голову и прислушался, но камердинер снова ударил по струнам, раздались нестройные, режущие ухо звуки.

— Врешь, зачем тогда у вас этот инструмент? Играй!

— Мой сын немного играет.

— А он научился у тебя. А ну-ка, сыграй, я хочу повеселиться в вашем гнезде. Сыграй и спой, ведь я слышал, как ты поешь. У тебя такой тоненький голосок, как у девушки. — И камердинер захохотал во все горло, довольный своей шуткой.

Лицо крестьянина передернулось.

Камердинер еще сильнее ударил по струнам. Но даже и эти звуки не заглушили крика, раздавшегося из каморки:

— Милостивый пан, отпустите! Крестьянин бросился к двери.

— Но-но, подожди, коли не хочешь сыграть, так расскажи-ка мне хоть что-нибудь об этой певунье. — И он загородил ему путь.

— Пустите меня! — решительно потребовал старик и выпрямился. В его глазах под густыми бровями вспыхнул огонь. — Назад, — крикнул он решительно.

— Назад, холоп! — заорал камердинер. Оглянувшись на дверь, он заметил, что мальчик исчез. Снаружи глухо прозвучал чей-то крик.

— Пустите, — вновь крикнул крестьянин и кинулся было к двери, но камердинер набросился на него.

— Злодеи! Хотите украсть у меня дитя! О если бы… Мужчины схватились врукопашную. Камердинер оттеснил Скалака от двери, но через минуту старик снова оказался возле нее. В схватке они сдвинули стол, опрокинули стулья. Снаружи опять раздался крик, а в комнате слышалось только короткое прерывистое дыхание борющихся и ругань камердинера. Со стола со звоном упали цимбалы, и дребезжание струн слилось с призывами о помощи.

Глава пятая

ПОСЛЕДНИЙ ПИККОЛОМИНИ

Иржик выбежал из комнаты. Он догадался, что все дело в Марии, которая должна была укрыться в каморке, как только всадники остановились перед домом. Мальчик чувствовал: они не принесут с собой радости. Как могли обидеть эти люди его молодую тетку, он не знал, но ясно: они хотят ее обидеть, иначе бы она не пряталась. И за это он их возненавидел. А как придирался один из них к деду, как он отнял корм у Рыжухи! И теперь, услыхав крик Марии, доносившийся из каморки, и видя деда, борющегося с камердинером, мальчик как ласочка проскользнул мимо них и бросился прямо в хлев, но там было темно, видимо, молодой пан и не заходил смотреть лошадей. Тогда Иржик вернулся в сени и схватился за ручку двери, ведущей в каморку. Дверь не подалась, кто-то держал ее изнутри. Иржик стал стучать, никто не отозвался. Прислушавшись, он уловил глухой говор, но не различил в нем знакомого голоса. Мальчика охватил страх. Он позвал тетю по имени, но в ответ услышал только вопль. Мария была в опасности. Иржик снова изо всех сил навалился на дверь, которая обычно бывала заложена только на щеколду и легко поддавалась даже детским рукам. Теперь она была, как железная. Иржик кинулся за дедом. Открыв дверь в комнату, он остановился пораженный. Колеблющееся пламя лучины освещало то одну, то другую часть комнаты, как бы отворачиваясь от неравного боя: старик боролся с молодым и сильным противником. Обычная решительность покинула Иржика. Он видел, что дед теряет последние силы, падает, пытаясь снова подняться. Вдруг дед покачнулся, и стало ясно: он совсем сдает. Увидев это, мальчик сразу очнулся, и из его горла вырвался вопль: «Дедушка!»

От этого крика старик воспрянул духом и с новой силой вступил в борьбу. Мальчик тоже осмелел и только собрался прийти на помощь деду, как из каморки донесся какой-то шум и крик. Иржик мигом повернулся, отодвинул засов у двери в сенях и встал на завалинке.

Была зимняя ночь. Небо прояснилось, и в темной синеве блестели звезды. Стояла мертвая тишина. Со стороны леса дул холодный ветер. Осмотревшись, мальчик увидел только торчавшие черные трубы сгоревших домов. Не было соседей, которые могли бы помочь. Нигде ни огонька, ни малейших признаков жизни, а отец все еще не возвращался.

— На помощь! На помощь! На помощь! — закричал Иржик и прислушался. Ветер унес его крик, и звук бесследно замер в морозной дали. В будке заскулил пес. Только он и отозвался на призыв мальчика. Иржик подбежал к нему. Все это произошло в одно мгновенье.

— Пойдем, пойдем, — торопливо приговаривал он. Отвязав верного друга, мальчик бросился вместе с ним в сени.

Дед все еще боролся с камердинером.

— Не сдавайся, дедушка, я иду на помощь! — крикнул Иржик, но тут же ринулся на шум, идущий из каморки. Он нажал на дверь, на которую с бешеным лаем бросался и Цыган. Но ни руки мальчика, ни собачьи лапы не смогли отворить ее. Тогда Иржик решил, что надо сначала выручить деда и уже тогда вместе с ним ворваться в каморку.

Услыхав лай, камердинер понял, что ему придется иметь дело еще с одним врагом. Он напрягся и сильной рукой схватил отчаянно сопротивлявшегося Скалака. Еще один рывок, ослабевшие руки старика опустились, и он без чувств упал рядом с полкой.

Теперь камердинер повернулся к выходу. Его одежда, разорванная во многих местах, была в полном беспорядке, парик с косой слетел во время борьбы и истоптанный валялся на темном полу. Лицо и шея камердинера побагровели, глаза были выпучены, он тяжело и прерывисто дышал.

В сенях раздавался исступленный лай пса и голос Иржика. Камердинер пришел в себя, мигом вытащил шпагу, чего не мог сделать раньше, и хотел было выбежать из комнаты, но тут внезапно ворвался лохматый Цыган, а за ним и Иржик. Камердинер испуганно отступил перед огромной собакой; он прислонился спиной к печи и стал отбиваться от нападавшего на него пса.

Иржик подбежал к лежавшему на полу деду, схватил его за руку и склонился над бледным, морщинистым лицом.

— Дедушка! Дедушка! — звал мальчик, и незнакомый страх и беспокойство овладели им. Он обхватил седую голову старика, ему казалось, что дед умирает. Мальчик старался привести старика в чувство, называл по имени и хотел приподнять его.

Тем временем Цыган исступленно лаял, а обороняющийся камердинер бранился вовсю. Он требовал, чтобы Иржик унял собаку, но мальчик не слышал его. Опасаясь за жизнь деда, в эти минуты Иржик даже забыл о своей тете.

В соседней каморке было тоже шумно. Воткнутая в щель лучина озаряла не менее мрачную картину.

Князь Пикколомини неожиданно и беспрепятственно вошел в маленькую комнатку; в двери не было замка. Пораженный, он замер на пороге. Посреди комнаты стояла стройная девушка, кутавшая плечи в поношенный платок. Это была Мария, младшая дочь старого Скалака, тетя Иржика.

Пикколомини знал уже многих сельских красавиц, стоивших того, чтобы снизойти до них, но такой, какую ему теперь довелось увидеть в мрачной каморке, он до сих пор еще не встречал. Темные полураспущенные косы ниспадали на плечи, лицо ее было несколько бледно.

Увидев молодого князя, девушка испугалась; ее черные глаза неподвижно глядели на стройную фигуру и бледное тонкое лицо незнакомого пана. На его губах заиграла улыбка. Дрожа как лист, она молча стояла перед ним. Молодой князь, забыв о трудностях дороги, о неудобствах ночевки в деревенской избе, жадно смотрел на красивую фигуру девушки, чувствуя, как по всему его телу разливается приятный жар. Улыбаясь, он подошел к ней и приветливо заговорил на чужом языке, вставляя в свою речь ласковые чешские слова, которым успел выучиться. Мария оцепенела и даже не отдернула руки, которую схватил незнакомец. Но как только пан стал смелее и попытался ее обнять, она опомнилась. По ее лицу разлился румянец стыда, черные глаза загорелись гневом. Она вырвалась из объятий молодого повесы, но он, раздраженный отпором, еще решительнее приблизился к ней. Девушка крикнула, призывая на помощь. Сопротивляясь, она пыталась выбежать из каморки. Призывы Марии о помощи были напрасны. В это время ее отец боролся с княжеским холопом, который желал выслужиться перед своим господином, потакая его прихотям. Ловкая деревенская девушка, закаленная тяжелой работой, вступила в борьбу с княжеским сынком, загородившим дверь.

Неожиданно раздался стук в дверь, послышался знакомый голос маленького Иржи и громкий лай верного Цыгана; но вскоре они стали тише и продолжали доноситься из-за стены.

Страсть придала князю силы. Его холодные глаза помутнели, и на бледном лице вспыхнул румянец. Ему удалось было схватить девушку в объятия, но она с силой оттолкнула его, и он, пошатнувшись, отлетел в сторону. Князь видел, как распахнулись двери, как босая девушка в одной рубашке и юбке, с развевающимися темными волосами, промелькнула мимо него. Опомнившись, он бросился за ней. Мария выбежала через сени во двор и скрылась в темноте морозной ночи. В пылу погони Пикколомини не заметил камердинера, сражавшегося в горнице со стариком.

Ярость овладела сердцем молодого князя. Эта деревенская девчонка осмелилась ему сопротивляться, оттолкнула его от двери, его — своего господина, до сих пор не встречавшего подобного отпора. Он считал, что крестьяне имеют красивых дочерей для утехи господ, а эта деревенская индюшка посмела поднять на него руку и даже одолела его! С непокрытой головой он ринулся вслед за Марией, горя желанием наказать ее.

Жалобный зов Иржика привел старика в чувство. Он открыл глаза, глубоко вздохнул, как бы просыпаясь после тяжелого сна, и встал на ноги.

Вдруг Цыган взвизгнул и упал, обливаясь кровью.

— Сдавайся, старый хрыч, а не то заколю тебя, как эту собаку! — закричал камердинер и погрозил Скалаку шпагой.

Из сеней раздался жалобный голос Иржика:

— Убежала, Мария убежала.

Скалак судорожно схватил саблю, лежавшую на полке. Теперь у него в руках было смертоносное оружие. В этот же миг перед ним мелькнул клинок камердинерской шпаги, который вдруг повис в воздухе, словно рука панского слуги окаменела. Снаружи раздались тяжелые шаги и послышался громкий мужской голос:

— Это я, иду, иду!

И в ответ прозвучал ликующий возглас маленького Иржика:

— Отец! Отец!

Старый крестьянин быстро обернулся к двери. В горницу молнией ворвался высокий мужчина в кожухе и бараньей шапке. Он мигом осмотрелся и, прежде чем остолбеневший камердинер успел что-либо сообразить, выбил у него из рук шпагу. Шпага со звоном упала на пол, а вслед за нею на черную землю свалился и панский слуга, сраженный тяжелым ударом суковатой палки.

— Микулаш! — воскликнул старый Скалак, а Иржик молча прижался к отцу.

— Что тут произошло? — спросил молодой хозяин.

— Боже мой! Мария! — вскричал старик. — Иди скорей, иди! Это имя объяснило Микулашу все. Он сразу же понял, что сестра в опасности. Схватив горящую лучину, он бросился вслед за Иржиком.

В каморке никого не было, они увидели только опрокинутую скамейку и несколько подушек, валявшихся на полу. Тогда Микулаш выбежал на улицу, освещая лучиной дорогу, а дед и внук поспешили за ним. На пороге у завалинки они остановились. Красное пламя лучины осветило следы на снегу.

— Вот след босой ноги, — вскричал Иржик, — Мария побежала туда! — Он быстро вернулся в каморку, влез в большие сапоги, накинул куртку и, захватив лучину, снова выбежал во двор, чтобы посветить отцу и деду, разыскивавшим следы Марии, которые вели через двор за службы. Пока они шли, старик вкратце рассказал все сыну. За усадьбой, вблизи обрыва, куда вели следы, они остановились. Микулаш зажег несколько сосновых лучин, их красное пламя мерцало в морозном ночном воздухе. Свет падал на скалистый обрыв и исчезал в кустарнике, где еще шелестели сухие листья. Снизу доносился глухой шум реки.

Микулаш нагнулся над обрывом, по которому вниз к одинокой хижине сбегала тропинка. Он понял, что сестра хотела убежать именно туда, чтобы укрыться в ольшанике. Но на заснеженной тропинке не было никаких следов. Микулаш испугался. Не ошиблась ли со страху Мария, не стала ли она спускаться в другом месте? Он поднял лучину и увидел вправо от тропинки взрыхленный снег. Став на колени и опираясь на руки, Микулаш заглянул глубоко в обрыв. Борозда в снегу уходила далеко вниз, конца ее не было видно.

— Здесь, — сказал он глухим голосом, указывая на борозду. — Подождите, отец, у тропинки, а ты, Иржик, посвети мне.

Старый Скалак хотел идти с сыном, но тот ему не разрешил. Микулаш осторожно спустился по заснеженному, обледенелому склону, хватаясь руками за торчавшие из-под снега кусты. Дед и внук видели, как он скользит, падает и опять продолжает осторожно спускаться. Вот он остановился, нагнулся, пробирается через кусты направо к тропинке. Потом более свободно поднимается по уже знакомому пути. Но на руках у него какая-то ноша, он приближается, цепляясь за кусты, и вот свет лучины уже падает на него — боже, на руках Микулаша Мария!

Старый крестьянин задрожал; не вытерпев, он стал спускаться навстречу сыну, протянул ему руку и подхватил свою дочь.

— Боже мой! — простонал он. — Скорей, скорей домой! Взволнованный Иржик пошел вперед, освещая лучиной путь, а за ним отец с дедом несли Марию.

— В каморку, — крикнул старик, увидев, что внук направляется в теплую горницу.

Марию положили на постель. Она лежала в одной рубашке и юбке, смертельно бледная, с посиневшими губами. Руки и ноги ее окоченели. Темные волосы падали на белые плечи. Веки, окаймленные черными ресницами, казалось, навсегда закрыли глаза. Лишь теперь, охваченный страхом, маленький Иржик заплакал. Его тетя лежала, как мертвая — неподвижная и безмолвная.

Старик ц Микулаш делали все возможное, чтобы вернуть ее к жизни. В эту минуту никто из них даже не вспомнил о виновниках своего несчастья. Они думали только о том, чтобы привести Марию в чувство. Более опытный в таких делах отец давал указания, а крепкий смуглолицый Микулаш поспешно выполнял их.

Он вовремя подоспел. Гусары отпустили его с полпути, и Микулаш торопился как можно скорее попасть домой. Правда, время теперь стало более спокойным, но он знал, что в случае опасности старик отец не сможет один защитить дом и семью. Микулаш возвращался кратчайшей дорогой, через горы. В пути его застала ночь, седые тучи рассеялись, воздух прояснился, похолодало. В морозной тишине далеко разносился каждый звук. Когда Микулаш увидел очертания деревьев «На скале», ему показалось, что в доме светится огонек, и он удивился, так как полагал, что все уже давно спят. Было неосторожно зажигать свет в такой поздний час. Что бы это могло означать? Вдруг ему почудился чей-то крик. Микулаш остановился и прислушался, ветер донес до него пронзительный вопль. Тяжелое предчувствие заставило его ускорить шаги; время от времени он останавливался и слушал. Вот раздался собачий лай. Микулаш побежал, и по мере его приближения к усадьбе голоса звучали все отчетливее. Теперь он понял, почему сегодня так поздно горел в избе свет. Запыхавшийся, усталый Микулаш очутился, наконец, у дома. В первую минуту он решил, что к ним ворвались отпущенные по домам солдаты. Крепко сжав свою тяжелую суковатую палку, он, не останавливаясь, побежал прямо в избу.

В спешке Микулаш не заметил молодого Пикколомини, преследовавшего Марию. Когда девушка скрылась из виду, мороз охладил пыл князя. Изнеженный юноша, очутившись на морозе без плаща и шляпы, прекратил преследование. Дрожа от холода, он уже хотел вернуться в теплую избу, но тут заскрипел снег и послышались торопливые тяжелые шаги. Пикколомини отступил в тень. Высокий мужчина в кожухе и бараньей шапке с воинственно поднятой суковатой палкой пробежал мимо него. Поняв, что этот человек спешил на помощь старому крестьянину и что превосходство в силе теперь на стороне противника, князь растерялся. Даже если бы сабля, забытая в комнате, была при нем, это не придало бы ему храбрости. Пикколомини задрожал от страха, но, убедившись, что остался незамеченным, с облегчением вздохнул и, крадучись, пошел по завалинке. Заглянув в освещенное окно, он увидел руку Микулаша, занесенную над камердинером. Не помня себя от страха, он забрался в хлев и, скорчившись, притаился в темном углу. Вскоре до него донеслись голоса, но голоса своего слуги он не различил среди них. «А что, если удар этой руки был смертельным?» — мелькнуло у него в голове, и он весь затрясся. Шум все приближался, вот он уже в сенях; князь ждал, что разъяренные крестьяне ворвутся в хлев и убьют его. Он замер, но голоса затихли. Пронеслось! Воцарилась тишина. Но как только молодой Пикколомини решился подойти к двери и выглянуть, опять послышались шаги и голоса, и снова все стихло. И вдруг — о ужас! — дверь тихо отворилась, красное пламя упало на тощую корову. Князь вздрогнул, и смертельная бледность покрыла его лицо.

— Ваша светлость, — раздался шепот.

Ободренный этими словами, Пикколомини выпрямился. В эту минуту ему показалось, что он слышит голос с небес. Князь увидел своего бледного, окровавленного слугу в изорванном платье. В правой руке он держал лучину, а левой загораживал пламя, так что свет падал ему прямо в лицо.

— Слава богу, ваша светлость, я вас нашел. Надо бежать, мы здесь рискуем жизнью, это сущий разбойник. Поспешим, пока они возятся с девкой, — быстро шептал камердинер. — Прошу вас, сделайте милость, подержите лучину.

Князь светил своему слуге, который торопливо седлал коней и надевал на них уздечки, отделанные серебром. Удар Микулаша оглушил камердинера, но страх придавал ему смелости.

Наконец кони были оседланы. Князь дрожал от холода.

— Плащ, мой плащ, — шептал он.

— Эх, черт возьми! — Досадуя, что сразу не догадался захватить с собой плащ, слуга забылся и выругался в присутствии господина. Он направился к двери, желая тихонько пробраться в комнату. Когда камердинер открыл дверь, замычала Рыжуха и кто-то вышел из каморки. Словно пораженный громом, слуга замер на пороге хлева; у него захватило дыхание, он не мог вымолвить слова. Он понял, что бежать не удастся.

— Ага, так вот где эти разбойники, — вскричал Микулаш Скалак, снова охваченный яростью при виде обидчика. — Вон отсюда! — загремел он, побагровев и сжав кулаки.

Глава шестая

Зимняя ночь. Леса умолкли. Все стихло, застыло, и только звезды мерцали в вышине. По узкой горной дороге вдоль лесистого склона по направлению к селу Ж. ехал всадник. Рыхлый снег заглушал стук копыт. Медленно и бесшумно, подобно призраку, двигалась белая фигура на гнедом коне. Просторный белый плащ с воротником, скрывавшим почти все лицо всадника, опускался на темный круп коня. На боках коня, ближе к груди, колыхались две охапки сена; они закрывали ездоку ноги и бедра, оставляя на виду только плечи и грудь. Впереди седла торчали кованные медью рукоятки двух пистолетов, за плечом всадника болтался карабин, то и дело ударявшийся о заднюю луку седла. На левом боку на ремешке, перекрещивающемся с ремнем карабина, висела большая фляжка; за спиной чернела довольно объемистая сумка с патронами, она была прикреплена к ремню карабина. Из-под плаща виднелся длинный прямой палаш.

Небольшая темной масти лошадь, опустив голову, шла медленным, но уверенным шагом. Несмотря на холод, всадник не подгонял ее шпорами, наоборот, он часто наклонялся к ней, гладил, похлопывая ее по шее, что-то говорил, и умное животное, пошевелив ушами, ускоряло шаг. А всадник бросал поводья, засовывал руки в рукава и прятал нос в воротник плаща. Временами, задев шпору, звякал палаш, карабин ударялся о луку седла, и опять воцарялась тишина. Всадника не занимали окрестности. Обычно его интересовала только погода: ненастная или погожая, жарко на дворе или холодно. Его послали в трескучий мороз с приказом в Броумов. Он тихо выругался, садясь на коня, и до темноты выехал из местечка К. Но вскоре спокойствие вернулось к нему, ведь он был солдатом и не мог ослушаться. К утру приказ должен быть на месте; его послали как человека, хорошо знавшего эту местность. Он привык повиноваться и считал, что мир без этого существовать не может; ведь не всем же повелевать.

Так часто размышлял Балтазар Уждян, солдат драгунского полка королевы Марии Терезии. Рожденный в военном лагере, он любил солдатскую жизнь. Отец его, как он слыхал, был гусарским вахмистром. Весело жилось в лагере, вина было всегда вдоволь; иногда в однообразной солдатской жизни появлялась черноокая девушка, а когда раздавался зов трубы — гусары вскакивали на коней и мчались рубить!

Часто, находясь, как сегодня, в пути, Балтазар тихонько напевал одну из тех солдатских или разудалых песен, которым он научился у лагерных костров или в корчмах, но сегодня, на морозе, было не до пения. Вдруг солдат быстро поднял голову: ему показалось, что рядом появились огромные тени. Он огляделся. Черные трубы сожженных домов высились у самой дороги, из-под снега торчали остатки стен и обгоревшие балки.